Однажды в Афинах

Разбавленное вино — статусно, но дурно на вкус. Авантюрин вздыхает, ставя чашу на поднос учтивого слуги, и просит принести себе лучше созревшего винограда. На столе небольшого пира, устроенного царицей Евой, сегодня безумное количество говядины, тунца, краба и бескрайняя вереница устриц. Юг полуострова Пелопоннес всегда изобиловал морскими гадами, бешеными красавицами и абсолютно тухлой светской жизнью. Музыка тонкой флейты не стихает, золото дворца переливается от закатных лучей солнца, а праздничное настроение никак не идет. Стихи на пиру грубые, серьезные и нацеленные лишь на моральное воспитание и восхваление воинов, женщины — смотрят на воинов лишь холодным расчетливым взглядом, ведь брак рассматривается в их краях не как духовный союз, а как союз, направленный лишь на помощь армии. С ними даже легкого флирта не получится. Авантюрин морщится, поправляя хламис, чтобы плащ вдруг не слетел с плеча, оголяя одну грудь, не скрытую тонким хитоном. Нужно вести себя достойно, даже если он здесь насильно — лично приглашен их царицей. Поэтому располагается Авантюрин на пиру очень удобно — потягивает вино, которое едва ли ощущается алкоголем, полулежит в мягком кресле и слушает бесчисленные истории о героях древности, которые он слышал уже столько раз, что философам, изучающим арифметику, пока неведомы подобные числа. Пир сегодня тоже в честь какой-то очередной военной победы, до которой Авантюрину не было никакого дела. Воспитанный по всем канонам спартанского приличия, он после совершеннолетия тоже мог пойти воевать и сражаться либо до старости, либо до смерти, но царица озаботилась тем, чтобы он мог вести недостойно праздную жизнь у нее во дворце. Иногда писать ей красивые, лишенные неуместной грубости стихи, отщипывать песни на кифаре и отправлять в ее покои Елену, слишком смущенную и боязливую для того, чтобы заявиться без предлога вроде «Авантюрин попросил проведать Вас». Быть наложником у царицы Евы — это вкушать ароматные булочки с изюмом, это сладко, как пирог из муки и виноградного вина, украшенный вареной айвой с медом, это свободно и легко, но до ужаса скучно. — Хиоссокого вина хочу, — жалуется он вслух, оконачательно развалившись на своем кресле и роняя голову на ладонь, — из Ариусии. Чтобы с медом и морской солью. — Не на общем же пиру, глупенький-жадный павлин, — смеется Елена, наклоняясь к нему и хитро смотря своими морскими глазами, — но властительница может поделиться с тобой, если ты попросишь. — Если напишу ей любовную поэму, не меньше, — морщится он. — Ей перестали нравиться мои стихи, — жалуется Авантюрин чуть тише, чтобы лишь подруга услышала, а сам смотрит на раба, что, робея, ставит на стол перед ними посуду с несколькими гроздьями винограда. — Неужели тебя покинуло вдохновение? Я ведь читала твои стихи, — шепотом делится Елена, оказываясь вдруг ужасно близко, — так страстно любовь еще никто не описывал. Авантюрин отправляет в рот пару виноградинок, раскусывая клыком и слизывая с губ сок, переводя свое внимание на спор между каким-то двумя уважаемыми мужами. Опять драка завяжется. — Потому что в этом полисе ни любви, ни блуда. Я, может, не в том городе родился. Двадцать пять лет в этом кошмаре… — Зато ты не в бою сейчас, а на мягких подушках, — пожимает плечами девушка, смущенно касаясь своих белоснежных тонких волос, похожих на нежный шелк, которым их балует госпожа Ева. Авантюрин отстраненно замечает, как она смотрит на Елену в этот момент, и понимает, почему подруга смущается. — Или, может, наоборот тебя отправить, чтобы проветрился? — По ветру мой прах пустить вздумала, ревнивая женщина? — щурится Авантюрин, метнув в подругу недовольный взгляд. — Царица со мной ночи не проводит. Не видел у нее мужчин в покоях с самой смерти царя. — Рада слышать, — широко улыбается она, а после бросает последний взгляд с тяжелым вздохом. — Ладно, не предавайся страданиям. Я попрошу Еву, чтобы она отпустила тебя в путешествие… — До Афин, — тут же вскидывается Авантюрин, хватая ее за белые ручки и смотря с мольбой прямо в глаза. — Прошу, я не вынесу в Спарте больше и месяца. Я такие вам стихи писать буду, когда вернусь, такие песни, что на Олимп вознесетесь, — обещает он, но Елена не выглядит убежденной. — И я никому не расскажу, что ты зовешь царицу по имени. Это уже работает. Елена морщится, словно съела гнилой финик, и выглядит как разъяренная Гера на поучительных папирусах. Шантажировать женщин — не очень-то и прилично, но Авантюрин приличным спартанцем никогда не был, а срамником и вовсе стал, когда не пошел на очередную войну. Некоторые даже считали, что он больше не является свободным человеком, раз не отправляется на битвы, но это было в корне не так. Кто будет развлекать царицу, если все мужчины на войне? Он, конечно. Кифарой да блудословием. Поэтому и в Афины ему разрешают поехать не сразу, а только после одной жаркой ночи, после которой слуги меняли постель с ужасно красными от стыда лицами. Елену об этом он решает не спрашивать, боясь ее бойкого характера и злобной крошечной свинки, которую она выдрессировала кидаться на людей. Но подвиг подруги ему очень льстит, поэтому вещи свои Авантюрин собирает уже к следующему утру. — Ты уж возвращайся, — улыбается Елена так сладко, что вяжет язык. Авантюрин морщится, словно опять угостился хурмой в покоях царицы. — С щитом или на щите? — хлопает он глазами, пародируя приторно-медовый голос Елены. — Слышала, в конечной точке твоего путешествия развелось много мыслителей… Тебе очень подходит такая деятельность. Так что учись мудрости и возвращайся со стихами или в стихах, мой милый друг. В принципе, Авантюрин не против отличиться в Афинах так, чтобы о нем потом пару веков слагали легенды. Но лучше бы ему все-таки тихо-мирно набраться вдохновения для своей царицы и вернуться целиком и со стихами. Путь неблизкий, но слуг и золота царица Ева дала с собой в дорогу достаточно, чтобы несколько недель не думать о том, как прожить следующий день, и на самом отдыхе себе ни в чем отказывать. В первые дни вдали от дома сердце сходит с ума от того, насколько становятся далекими горы Тайгет, как много новых пейзажей захватывают разум и как упиваются глаза новыми, незнакомыми доселе видами. Авантюрин записывает все, что только видит, в толстый дневник, богатый всеми жизненными впечатлениями, но заполненный едва ли на четверть. До Афин он останавливается еще в двух городах, изучая их культуру и жителей, но ничем отличительным они не запоминаются, кроме того, что Аргос торгаши называют древнейшим городом мира, а в Триполице он встречает талантливого художника, отправляя его в Спарту рисовать царицу, потому что больше стихов и Елены она любит только картины пейзажей своего полиса. На ночь он по большей части останавливается в гостеприимных домах, беднякам жертвуя серебряную монету или железную дощечку, а богатым ослепительно улыбается и рассказывает свои самые лучшие стихи. Но даже ночевать под звездным небом Авантюрину кажется безумно романтичным — летняя ночь тепла и полна сверкающих насекомых, которые влекут за собой яркими огнями. Море совсем близко, шумит где-то и убаюкивает, а Авантюрин только и может с одним глиняным светильником, стараясь не потревожить никого из слуг, выписывать рифмы в книжку. Они накидываются на него, словно стая птиц, но ни одну из них не получается хватить за пушистый хвост и уместить в стихи, которые кляксой чернил растекаются по странице. Вдохновение возвращается, но Авантюрину чудится, что любовных стихов ему никогда больше не написать. Легко из-под его руки появляются истории о море, городах, что он прошел, и людях, но в этом нет ничего романтичного. Немного размазано, но бережно на страницах красуется новое стихотворение: «Слышу море, что сладко шепчет о любви мне такой же сладкой. Невыносимо смотреть на звезды, до которых не дотянуться руками. С ними я наедине. Любовь слышать я хочу в каждой новой волне». Проходит три недели бесконечных знакомств, путешествий и неудачных строк перед тем, как они добираются до Афин. Авантюрину приходится задрать голову, чтобы из его положения поразглядывать величественный Акрополь и возвышающийся над полисом неприступно-божественный Парфенон. Он немного пристыженно опускает взгляд на свои пыльные сандалии и такой же новенький дорожный хламис, которые совсем не подходят своей непримечательностью к дорогим домам и громадным воротам-стенам. Они прячут за собой Нижний город, который, к счастью, ничем от Спарты не отличается — те же илоты-рабы, те же неубранные дворы в домах, но чистые фасады радуют глаз, а еще на улицах намного меньше мужчин в доспехах. Дышится сразу чище — нет постоянного ощущения, что Авантюрина вот-вот утащат в пехотное войско и отправят на войну. Сейчас бы наконец сходить в баню, смыть с себя всю дорожную пыль — от последней остановки до Афин они шли с раннего утра. Авантюрин не чувствует ног и поясницы, а усталость валит его на лавочку у фонтана, вокруг которого собирается целая толпа. Слугам он приказывает искать постоялый двор как можно выше, поближе к богатому и цветущему городу, а сам разглядывает сборище перед ним. Неужели это то, о чем говорила Елена? Любопытство всегда сильнее усталости, поэтому через минуту Авантюрин уже оказывается возле фонтана, едва слыша за шумом воды и гомоном людей то, о чем говорит мужчина, вокруг которого собрались зеваки. — Богохульник! — слышит он выкрик, когда наконец пролезает через толпу. — Это совсем не так, — отвечает тот же мужчина в центре, и Авантюрин завороженно рассматривает его скромный, но явно дорогой синий гиматий поверх золотистого цвета хитона. В его одежде нет исключительных излишеств, но Авантюрину понятно, что перед ним человек не бедствующий. Ткани дорогие и качественные, незаметная вышивка искусна, а застежки на плаще не сверкают драгоценными камнями, но явно украшены золотыми пластинками. — Я не пытался оспорить существование богов, я лишь спросил, что есть земля, на которой мы стоим. Каков ее облик? В чем ее суть? Что удерживает ее, чтобы мы могли по ней ходить? Авантюрин хмурится, пытаясь придумать ответ. Вместе с ним затихает и остальная толпа. — Земля — это диск! Он окружен мировым океаном! — Я слышал от философов на площади, что землю поддерживают слоны, на спинах которых она находится… — Богохульники! Бесстыдники! Все знают, что Землю держит на своих плечах титан Атлас! Мужчина улыбается снисходительно, зачесывает темные волосы и задает новый вопрос: — Но разве не находят ли ваши умы неудовлетворительными эти объяснения? Если земля кругла или плоска, как же тогда люди, живущие далеко, не падают вниз и не соскальзывают с диска? — Все знают, что дальше Туле нет людей! Там слишком холодно! Вот они и не падают… — Но вы ведь знаете, что в Афинах есть мореплаватели, которые прибыли из мест, что дальше Туле? Из столь южных, что кожа их совсем темна от обилия солнца. А ведь тот, кто описал Туле, говорил и о том, что на юге нет людей из-за жары, — усмехается мужчина. — Должно быть, мы все помещаемся на диске… — Может, боги помогают держаться людям? Как Зевс являет свою мощь в Афинах в дождливые зимы… — А задумывались ли вы, почему Зевс проявляет свою мощь в разные времена, но чаще в дождь? Почему гром не звучит всегда, если Бог так велик и всемогущ? — спрашивает философ тут же на ответ, обезоруживая в один момент, а в другой момент усмехаясь своему же вопросу, когда из толпы звучит пятое «богохульник» подряд. Авантюрин слушает мнения, едва дыша. В Спарте он не встречал никакого инакомыслия, никаких идей и тем более таких каверзных и извращенных вопросов. В обществе не принято было обсуждать подобное, размышлять о природе божественной и человеческой. Не принято выделяться так, как этот человек. — Это сложный вопрос, — подает голос Авантюрин, сжимая губы в тонкую полоску. — быть может, Зевс решает посылать молнии по своему желанию. Или он злится за слезы на нимф Гиад, которые плачем посылают дождь… Я слышал, что некоторые считают это природным явлением, — признается он, чуть краснея и надеясь, что его слуги не услышат подобного, передав все дословно царице Еве. — Но разве возможно ли такое великое событие без вмешательства богов? Особенно таким засушливым летом, как это. Или все же зря он подал голос? Авантюрину до безумия интересно, что ответит мужчина на эти слова. Его золотые глаза прожигают насквозь, словно раскаленный в печи драгоценный металл. Взгляд проходится по нему бегло, но внимательно, а потом мужчина удовлетворительно улыбается. Авантюрину нравится, что его ответ пришелся по вкусу, если он правильно понял эту улыбку. — Тогда скажите мне: разве не вызывает ваше любопытство то, что день сменяется ночью, что солнце восходит с поразительной регулярностью? — спрашивает философ, не отрывая взгляда, словно обращается лишь к Авантюрину в этой беседе. — Вы можете ответить, каковы причины у этого? — Многие считают, что солнце — это сияющая колесница бога Гелиоса, — осторожно отвечает Авантюрин, видя, как от этих слов между бровей философа залегает морщина. Значит, неправильно. Он старается скорее исправиться, радуясь тому, что наконец-то может высказать мнение, которое услышал от одного из странников, который оставался во дворце царицы. — Но некоторые ученые мужи говорили, что солнце само по себе движется вокруг земли по кругу, как колесо, а ночь наступает, когда оно скрывается за горизонтом. Словно это не прихоть богов, а точное и естественное явление, которое всегда происходит в одно время. — Значит, некоторые из вас уже начинают искать разумные объяснения в природе, а не только воле богов, — искренне улыбается мужчина, и Авантюрин замирает, пораженный этой нежной улыбкой, которая похожа на улыбку счастливого и гордого отца, влюбленного мужчины и довольного своим детищем изобретателя одновременно. — Жрецы и философы могут говорить о мире очень долго, однако задумайтесь: как мы можем быть уверены в их истинах? Не будем ли мы заблуждаться, если будем слепо следовать чужим мнениям? Слушайте друг друга, делайте выводы. Может быть, истина откроется нам, когда мы начнем искать ответы внутри себя? Затихшая и пораженная толпа переглядывается. Мужчины потирают бороды, юноши хлопают глазами, слышатся тихие шепотки. Удивительно, что в толпе совсем нет женщин. Люди обсуждают слова философа не спеша, шепотом, Авантюрин лишь изредка улавливает слова. Кажется, говорят и об их беседе. Ладони дрожат от страха говорить о подобном, но на сердце вдруг так легко и хорошо — он наконец открыл рот не для того, чтобы из него сыпались одни лишь сладкие рифмы. Наконец-то он поступил так, как хотел сам, а не как от него все ожидали. Авантюрин улыбается, только желая продолжить, но тут голос, который он уже слышал, кричит еще агрессивнее: — Богохульник! Он совсем не почитает богов! — Действительно, некоторые слова его звучали каверзно… Все быстро скатывается в определенную линию слов, которые доносятся из толпы. Авантюрин лишь поднимает испуганные глаза на философа, но тот не выглядит удивленным или испуганным так же, как колотящееся сердце в груди юноши. — Преступник! — Он с горы упал! Словно не понимает понятных всем простых истин… — Богохульник! — Шарлатан! — Подлец! Авантюрин мечется взглядом по толпе, пытаясь выбраться из нее, но как только у него получается, он теряет из вида философа, который уходит с небольшой площади прочь, оставляя людей наедине со своими мыслями и злостными ругательствами. Видимо, для подобной аудитории идеи о естественных явлениях… слишком шокирующе звучат. Не желая, чтобы на него набросились с кулаками разозленные мужчины, случайно узнав в Авантюрине собеседника философа, он уходит подальше, тут же сталкиваясь с одним из слуг, которого оставил поодаль. К счастью, за это время остальные уже разузнали все нужное, подбегая к господину. До большой площади — Агоры, — усеянной торговцами, покупателями и певцами, они идут медленно, пока Авантюрин выискивает в прохожих знакомое лицо и яркие драгоценные глаза. Но философ ему не встречается. Это даже расстраивает. Есть ли шанс, что Авантюрин увидит его снова? Почему-то кажется, что да. Даже слушая бесконечные ругательства, мужчина и бровью не повел, смотря на толпу скорее как спартанец на неприятный ему шедевр искусства, а не на разумных существ. Да и не выглядел этот мужчина так, словно бы ему было важно одобрение или критика. Его скорее порадовало то, что Авантюрин знает хоть что-то, о чем он твердит толпе… Но это лишь авантюриновы домыслы. В действительности он добирается до центральной площади города, где знакомится с одним политиком. Он приглашает Авантюрина в качестве гостя, удивленный любви спартанца к стихам. Все как слуги и рассказывали — знакомства на рынке заводятся проще простого. Дом нового знакомого не роскошен, словно дворец, но богат и уютен. В отличие от Нижнего города, сверху все до аккуратного изящно, а из окна его дома на возвышенности виден храм Гефеста, как потом узнает Авантюрин. Слуг Авантюрин оставляет в доме, позволяя отдохнуть после путешествия. А сам решает прогуляться до мраморного Парфенона и полюбоваться вблизи на искусных Афин, созданных Фидием. Улыбаясь, обещает вернуться к ужину и познакомиться с семьей гостеприимного хозяина дома, а после тенью выскальзывает на улицу, вдыхая свежий воздух. Усталость напомнит о себе, как только он остановится или сядет, поэтому Авантюрин решает купить за железную монетку сладкую лепешку с медом и двигаться вверх без остановок, чтобы тело не успело понять, что больше не может идти. Ест он тоже на ходу, с интересом разглядывая сооружения в честь богов, статуи и нарядных людей, что встречаются ему на пути. Все так отличается от родного полиса, что щемит в сердце чем-то вроде тоски. За неполный месяц путешествия он испытал много чувств: от облегчения из-за побега до разочарования, от страха до неведомой ему эйфории. Но все того стоило. Авантюрин идет по широкой лестнице прямо наверх, останавливаясь у одного из выступов и слушая рассказ философа, который посвящает его в легенду названия храма в честь богини Ники. Он удивляется, не узнав в бескрылой богине — Нику, но философ улыбается: оказывается, крыльев афиняне лишили ее, чтобы победа никогда не покидала город. Авантюрин едва слышно хмыкает — разве это не прогневает богиню? Так город скорее захватит кто-то нибудь. Храм Ники он проходит, не заходя внутрь, но долго разглядывает бесчисленные скульптуры, которые встречает по дороге. Женские фигуры облачены в едва выточенные одежды, и это тоже показатель — насколько Авантюрин понял, в Афинах у женщин гораздо меньше прав, чем в Спарте. Тут он их даже одинокими на улицах не замечал, с каждой рядом оказывался мужчина — на вид муж, брат или же отец. Жаль, что в картине мира Авантюрина это рушило всю сказочную картинку и портило возвышенную атмосферу, которую создавали Афины. Он бы хотел остаться тут… Если бы мог жить как равный гражданин вместе со всем населением. Про рабов он редко задумывался, понимая, что нигде нет им спасения и послабления, но афинянки… могли бы быть свободнее, если бы жители Афин взяли в пример Спарту. «Но если выбирать, то не настолько, чтобы добровольно лишить себя всякого искусства», — думает Авантюрин, вздыхая и наконец поднимая свое тело до храма Афины-Паллады. Вблизи он еще величественнее, чем при входе в город. Одного взгляда не хватит, чтобы насмотреться, одного дня не хватит, чтобы изучить. Авантюрин не знает, на сколько он здесь, но предварительно — пока не закончится золото, которое ему даровала ее царское величество, и собственные железные серебряные монеты, накопленные за пять лет жизни во дворце. Этого хватит надолго, даже если транжирить пару месяцев. Поэтому в сам храм он решает зайти позже, а сейчас позволяет себе отдохнуть после изнуряющего восхождения по лестнице, подмечая небольшую пристройку к Парфенону в виде беседки. Безлюдная и уединенная, она манит всем своим видом, которому Авантюрин не смеет противиться. Он присаживается на мраморный бортик, опираясь спиной на колонну позади него, и прикрывает глаза. Несмотря на высоту, сильного ветра он не чувствует, щек лишь касается слабый легкий порыв. Тишина убаюкивает, а голоса города слышны нежным эхом, заставляющим погружаться в сон все глубже измученный усталый разум. Пока он не слышит шаги. — Не думал, что встречу здесь юного эфеба, который восхищенно смотрел на меня на площади внизу, — усмехается отчетливо знакомый голос, а Авантюрин тут же распахивает глаза. — Вы… — Веритас Рацио. Заметил Вас уже после того, как представился и начал общаться с людьми, — отвечает мужчина, садясь рядом. — Вы пришли позже, не так ли, юноша? Обращается с ним, словно с несмышленым дитем. — Верно, — чуть хриплым ото сна голосом подтверждает Авантюрин, — где-то с момента, как Вас назвали богохульником… — Так меня нарекли в первую же минуту. Авантюрин бросает в сторону философа удивленный взгляд, но натыкается на смеющиеся глаза и мягкую улыбку, от которой он отчего-то бросается в краску. Щеки стремительно краснеют, словно он оказался пристыженным. Но это ведь не так? — Признаться честно, мне понравился вопрос о том, чем является земля, — вздыхает Авантюрин. — Я так много раз задумывался о том, почему она диск, что не сосчитать бессонных ночей. — А что же она тогда? — Я считаю, что шар, — уверенно говорит Авантюрин. — А то, что Вы спрашивали… насчет того, почему же люди издалека не падают. — Хм? — улыбается Веритас Рацио, делая сосредоточенный вид, словно бы внимательно его слушал. — Я думаю, что есть некая сила, — начинает Авантюрин, теребя край хламиса и проводя подушечкам пальцев по небольшой аппликации на нем из драгоценных бусин. — Только не смейтесь! Сила, которая… предположим, держит шар со всех сторон. Как если бы глиняный кусок сжимали ладони сверху и снизу, делая так, чтобы люди не падали… И оттого сделали ранее плоскую или же квадратную землю именно круглой. — Какая великая сила, — задумчиво произносит философ. — Мне нравится, что вы допускаете существование чего-то настолько большего. — Вы про богов? — Думаете, наши боги на такое способны? — Не знаю, — честно признается Авантюрин, — я не верю в богов. — Вот как. — Вы тоже? — Совсем нет… Я глубоко верующий человек, — улыбается философ, щуря глаза, и Авантюрин почти задыхается. Но морок очарованности вовремя спадает с него, когда он хмурится, смотря в совершенно хитрые глаза Веритаса Рацио. — Вы лжете мне прямо сейчас. — Я просто не хочу, чтобы меня тотчас казнили, — смеется мужчина, — Вы ведь не проболтаетесь? И я до сих пор не знаю Вашего имени, юноша. Неужели отец не научил Вас приличию? — Вы не настолько старше меня, чтобы хвастаться возрастом, — хмурится он, складывая руки на груди. — Я Авантюрин. — Рад нашему знакомству, юноша по имени Авантюрин. Они говорят немного — в основном на отвлеченные скучные темы, но этого хватает, чтобы чувствовать себя смущенно и неловко. Веритас Рацио, словно чувствуя его усталость, не предлагает обсудить их разговор, тезисы или идеи, озвученные у фонтана. Только рассказывает о том, почему Парфенон строился десять лет, а философов с площади легко могут утащить в темницу. Слушать Авантюрину нравится куда больше, чем разговаривать, поэтому он не удивляется, когда резко открывает глаза, когда в них начинает светить закатное солнце. Уснул под голос, рассказывающий ему столь интересные вещи… каков позор. Авантюрин оглядывается, замечая задремавшего Веритаса Рацио, прислонившего голову к колонне, о которую он сам опирался во сне. Сонная атмосфера располагает к тому, чтобы прикрыть глаза и утонуть в царстве Морфея, но он упорно держится, разглядывая философа, пока тот не приоткрывает один глаз: — Не спите? Сердце пропускает удар от испуга, словно Зевс поразил все тело молнией, а прищуренный взгляд наверняка будет видеться Авантюрину во снах. Он пристыженно улыбается и пожимает плечами. — Я сегодня критически мало спал, — признает он свою вину. — Однако это не повод засыпать в присутствии незнакомцев… — У меня с собой нет кошелька. — И тем не менее. — Вы вызываете доверие, — делится сокровенным Авантюрин. Молчание чуть затягивается. — Вот как, — вздыхает Веритас Рацио. — Рад слышать, что смог пробудить в вас такую положительную реакцию. Мне понравилось говорить с Вами. Надеюсь, это был не единственный раз, — говорит мужчина более мягким и приятным тоном, улыбаясь и направляясь к выходу из беседки. — Хорошего вечера, юноша Авантюрин. — Можете называть меня просто «Авантюрин», — некрасиво говорить в спину, но что поделать с тем, кто так спешит? Неужели специально дожидался, пока Авантюрин сам проснется, чтобы уйти? Охранял его сон? — Как же я посмею, — усмехается философ, оборачиваясь и смотря все теми же золотыми смешинками в глазах. А после он испаряется, словно его сдуло ветром, как мимолетное видение. Но Авантюрин не держит на него обиду за то, что не успел даже ответить ему на выпад. Понимает: если встретились единожды за столько короткий промежуток времени, судьба продолжит неумолимо сталкивать их друг с другом и впредь. И они точно еще успеют поговорить, как того желал сам Веритас Рацио. Остаток дня Авантюрин точно потратит на утомительное ему социальное взаимодействие, сейчас радуясь лишь тому, что успел полюбоваться закатом на лестнице, ведущей к главному храму полиса. Солнце провожает его последними лучами, пряча свой золотой свет за морской гладью, теперь тоже сияющей. Море так далеко, но так близко — за стенами на окраине города. Авантюрин хотел бы уплыть однажды так далеко, что даже точки на картах такой бы не было. Дальше Туле — края мира. Но приходится прийти в дом нового знакомого, и с улыбкой обсуждать дела в Спарте, и наигранно, но очень честно хвалить бесчисленные достопримечательности Афин, которые он успел заприметить в первый же день. — Вы правильно поступили, что не решили заходить в Парфенон, — кивает мужчина на его рассказ, — к такому величию стоит подготовиться! Колоннада храма прекрасна, но статуя богини Афины внутри… Вне всякого сравнения. А Авантюрин отвлекается на мысль о том, сравнимо ли величие статуи в Парфеноне с непоколебимым спокойствием Веритаса Рацио на площади. О таком думать неприлично, но очень хочется, поэтому следующий вопрос Авантюрин пропускает мимо ушей, стыдясь своей рассеянности. — Вы уже послушали философов на Агоре? — спрашивает хозяин дома, отпивая вино из бокала, которое было разбавлено на одну долю алкоголя целыми двумя долями вина слугами. — Выглядите так, словно глубоко задумчивы. — Прошу прощение за свое поведение, — улыбается Авантюрин, стараясь показать свою искренность, и решает немного выведать о интересующем его человеке. — Я прогуливался немного ниже, к фонтану на небольшой площади. Кажется, то был район ремесленников… Встретил философа, который представился Веритасом Рацио. Мужчина тут же смеется, словно услышал шутку. — Так и знал! Ох уж этот Веритас, — качает головой политик, — он любитель задавать сложные вопросы, на которые нет однозначного ответа, а после смотреть человеку в глаза так, словно он самое глупое существо на свете. У него своя философия. — Советуете не воспринимать близко к сердцу? — Конечно! — мужчина отпивает еще вина, посылая слугу в гинекей, чтобы тот отнес десерт его жене и дочерям. Насколько Авантюрин понял, женщины редко покидали свою часть дома и не присутствовали даже на пирах. Афины казались ему… такими странными. — Еще этот самодовольный мужчина отвергает богов и развращает молодежь! Но лично мне кажется, что некоторые его идеи имеют смысл. — Возможно, он просто опережает время, — осторожно делится Авантюрин, без интереса смотря на тушеные овощи с запеченной рыбой, которые выглядят вполне вкусными. — Много людей задумываются над его словами, но вряд ли пытаются обдумать больше пяти. — Бремя гения, — пожимает плечами его собеседник. Авантюрин согласно кивает. Он слышал о подобном. А гений Веритас Рацио или шарлатан — кажется, именно это ему и предстоит узнать. Но это небольшое расследование не приносит никаких явных плодов. Праздные будни Авантюрин проживает в окружении вина и оливок, каждый день посещая театр, где знакомится с влиятельными людьми. От них тотчас сыплются бесконечные приглашения на симпосии — пиры в кругу умных мужчин с вкусной едой и философскими беседами. На каждое приглашение он соглашается, надеясь на одном из таких встретить Веритаса Рацио, но уже спустя неделю понимает, что подобные пиры мужчина не посещает. Зато на таких пирах очень много говорят. В том числе и про философа, который редко выступает на главной площади, зато часто обнаруживается в бедных районах у фонтана, пытаясь обратиться к разуму бедняков и ремесленников и обучить их чему-то недоступному в силу своего статуса по рождению. Так Авантюрин узнает, что Веритас Рацио действительно богат и хорошо подготовлен, мог бы построить чудесную военную карьеру или стать искусным политиком, но выбрал путь ученого и философа. Узнает, что на немногочисленных пирах, которые Веритас Рацио посещает, он обязательно просит разбавить свое вино десятью долями воды — вот настолько философ не позволяет ничему затуманивать свой разум. Отовсюду слышатся бесконечные мнения об этом человеке: кто-то восхищен им, кто-то его искренне ненавидит. Авантюрин впитывает в себя мнения, учтиво со всеми общается на симпосиях и играет мужчинам на кифаре по сладким просьбам, чувствуя себя гетерой, а не совершеннолетним полноправным мужчиной. Остается загадкой, почему к нему так относятся в Афинах, но сам Авантюрин в мыслях ссылается на свою родину — он выглядит достаточно необычно, чтобы с ним хотелось пообщаться уставшим от праздной однообразности мужчинам. Спарта не была его местом рождения, но в ней он, по легенде, родился у зажиточного купца — так он получил богатство и статус. В реальности его до сих пор преследуют воспоминания об измученных родителях, которые погибли от переработок, и старшей сестре, которая ценой своей жизни уговорила хозяина принять деньги, чтобы Авантюрина выкупили. Его приютил старый друг отца из прошлой свободной жизни, который жил в Спарте. Так Авантюрин стал сыном этого человека, а об обращенных в рабство родителях, дом которых был уничтожен, когда Авантюрин еще не родился, пришлось забыть. Пришлось забыть и о сестре-рабыне, которую он оставил где-то далеко. Настолько далеко, что уже пять лет не может отыскать. Он и не отыщет. Вряд ли она дожила хотя бы до его совершеннолетия. Эти мысли не дают ему ничего, кроме горького привкуса на языке, поэтому от них Авантюрин привычно отмахивается, продолжая улыбаться и отщипывать на кифаре новую мелодию, прижимая инструмент к своей груди теснее обычного. Его никто никак не касается, кроме дружеских жестов, но он все равно чувствует себя в ловушке. Атмосфера на пирах подобна тяжелому воздуху во дворце царицы Евы, советники которой позволяют слишком многое по отношению к ее небольшому гарему. И если Елена могла запугивать глупых стариков своей бешеной свиньей, то Авантюрин… почти смирился с их взглядами. Он ведь сам выбрал греться на мягких подушках, а не тратить свою жизнь в бесконечных походах. Он бы хотел путешествовать всегда, а не только для вдохновения. Хотел бы общаться с другими людьми. Жить другой жизнью. Подольше, наконец, насмотреться на сияющие золотом глаза. «Веритас Рацио, как Прометей, несет жителям Афин свет, а необразованная толпа лишь испуганно разбегается», — говорит ему кто-то тихим шепотом на одном из последних собраний, которые Авантюрин искренне утомился посещать. Он сидит спиной к этому человеку, догадываясь, что его излишний интерес к философу привлек внимание человека, который не желает во всю заявлять, что он поддерживает богохульные взгляды. Но благодаря этому шепоту Авантюрин узнает, что в конкретные места Веритас Рацио приходит в конкретное время, никогда даже на минуту не задерживаясь. Путем нехитрых вычислений он оказывается напротив одного из самых больших рынков в городе даже раньше самого философа. Люди проходят по своим делам мимо него, слишком увлеченные заботами, словно течет бесчисленный поток людских душ по реке Стикс. Авантюрин задумывается об этом больше положенного, смотря на прохожих неосмысленным взглядом, поэтому резко вздрагивает, слыша голос совсем рядом. — Слышал, Вы обо мне спрашивали, юноша. Веритас Рацио. Пришел-таки. — Пришлось, — улыбается Авантюрин, двигаясь на небольшой лавочке. Мужчина только выгибает бровь, но спустя секунду действительно присаживается рядом. — Вы желали разговор со мной, но забыли упомянуть о месте встречи. Понадеялись на судьбу? — На Вашу настойчивость, юноша, — усмехается Рацио. Внутри все сладко сжимается и немного плывет, как парусники в порту, покачиваясь на волнах. — Это хорошая черта. Хотите поговорить? — Только вдвоем? — вопрос срывается с губ против воли, звуча с отчаянной надеждой. — О чем? — спрашивает он в ту же секунду, не дав никакого места для маневра и отступления от такого сладкого предложения. — О настойчивости? Как Вы думаете, — лениво начинает мужчина, — что есть настойчивость? Добродетель или же порок? — Добродетель, полагаю. — Возможно так. А что, если настойчивость эта будет двигать человека по пути мести, желая полностью изничтожить своего врага? — Тогда это порок, — легко соглашается Авантюрин. — Во всем, что касается человека, важно равновесие. Добродетель — это совершение хороших поступков и достойное поведение, порок — совсем иное. — Поступки, поведение… Но что делает поступки хорошими? Если я, например, помог другу или вернул долг, значит ли это, что я поступил добродетельно? Авантюрин задумывается, опуская взгляд: — Если это добрый друг, который тоже Вам помогал, то да. Это проявление справедливости. — А справедливость, значит, — это одна из добродетелей? — улыбается мужчина весело, наклоняя голову к Авантюрину и щуря глаза. Почему-то кажется, что он говорит не с мужчиной немногим старше себя, а с глубоким старцем, который видит в нем букашку. — Но скажите же мне: если человек совершает справедливый поступок, но делает это лишь из страха наказания, можно ли считать его по-настоящему добродетельным? — Не уверен, — признается Авантюрин. — Дела, совершенные без доброго намерения, сложно считать добродетельными. Тогда это расчетливые дела. — А что есть расчетливость? — удивляется философ. Такая реакция сбивает с толку. Авантюрин хлопает глазами, не находясь с ответом. Что есть расчетливость? Злой умысел. Значит… порок. Но разве доброе дело, пусть и совершенное со злым умыслом, можно полностью отнести к пороку? Доброе дело ведь будет сделано. Растерянность слишком явно отражается на его задумчивом лице, поэтому Веритас Рацио лишь усмехается его наивности. — Это я и пытаюсь донести людям, юноша, — говорит он устало, — только понимая, что есть добро и зло, человек может знать истину. А знающий истину не станет поступать дурно… Потому что разум, просветленный знанием, ведет лишь к правильным действиям. — Это снова ведет к Вашим словам о том, что ответы нужно искать в себе и стремиться к знанию, — улыбается Авантюрин. — Тот, кто ищет истину и не боится подвергать свои убеждения сомнению, всегда будет ближе к тому, чтобы стать по-настоящему добродетельным человеком. В пример можно взять меня. Некоторые считают меня образованным, но в действительности лишь я один знаю, что ничего не знаю об этом мире. А потому всегда продолжаю учиться и искать истину. Я постоянно анализирую ситуации, подобные совершению доброго дела, с расчетом на выгоду и размышляю, в каких делах это порок, а в каких добродетель. — Любую ситуацию можно рассмотреть с двух сторон, — понимает Авантюрин, — и сделать выводы. — Потому что нет однозначного порока и исключительной добродетели. Есть лишь мы, люди, которые ищут свою истину. В действительности мы все учимся всю свою жизнь. Хотя бы понимать друг друга, — пожимает плечами мужчина. — Мне нравится Вас понимать, — искренне говорит Авантюрин, не сдержавшись. В Афинах он говорил с многими людьми, но только беседы с Веритасом Рацио делают его искренне счастливым. Может быть, дело в его исключительном уме. Может быть, в красоте его глаз. А может… Сегодня мужчина в свободном белом хитоне и излюбленном синем плаще. Авантюрин, чуть повернув голову, может с легкостью заметить его обнаженную грудь. Обычно никакая грудь, будь то женская или мужская, Авантюрина так не смущала. И в Спарте полно мужчин с хорошо развитыми мышцами и широкой грудной клеткой. Сам Авантюрин тоже не был ленно-тонким и поддерживал свою физическую форму. Он ведь не просто так смог выдержать спартанские тренировки, чтобы не разочаровывать своего приемного отца. Но это совершенно другое. Словно любой голый участок мраморно белой кожи способен взволновать его до остановки дыхания. — Мне нравится, что Вы меня понимаете. Его голос звучит столь нежно и бережно, словно он нашел целую морскую раковину на берегу после ужасного шторма. Авантюрин смущенно опускает голову, не смея больше любоваться грудью философа, потому что такое бесстыдство даже ему совершать совестно. В этот вечер они наконец договариваются о новой встрече, месте и времени. Окрыленный удовольствием, Авантюрин добирается до дома вприпрыжку, наскоро ужинает и отправляется в свою спальню, принимаясь записывать свои впечатления от беседы и статного ученого. Наверное, не стоило сомневаться, что в этом путешествии сердце Авантюрина прикипит к кому-то совершенно необычному. Но то, что предметом воздыхания станет улыбчивый, но недоступный философ… кто бы мог подумать. Авантюрин записывает свои воспоминания с улыбкой, бережно выводя каждую букву и дуя на лист, чтобы высушить чернила. Будет очень грустно, если его подробные записи вдруг смажутся, пряча за неряшливым пятном всю историю его влюбленности. Ему понадобится этот ценный опыт, чтобы перечитывать и писать любовные стихи. Но сейчас те почему-то не идут у него. Словно не получается заставить себя признаться в чем-то настолько личном в стихах, которые он будет читать царице. Эта неловкость ощущается проблемой, а щеки горят от смущения. Они видятся так часто, что голова идет кругом. Увлекательные разговоры и беседы сменяются тишиной, во время которой они сидят тесно-тесно к другу, соприкасаясь бедрами. Дальше философских вопросов они не заходят, никто не говорит о личном, но сокровенными кажутся даже моменты, проведенные так близко. Внутри все медом растекается, и сердце закутывается в мягкий шелк. Авантюрин впервые ощущает себя обнаженным перед человеком, будучи одетым в три слоя тканей. — Вы слишком любопытны, — качает головой мужчина, — а еще неприлично жадны. Нельзя знать все. Но Авантюрин желает его больше всего на свете. — Я не прошу вас рассказать мне тайну мироздания, — требует Авантюрин, — лишь упомянуть, какие десерты вам нравятся! — Как же это повлияет на наш разговор о том, почему облака так быстро летают по небу? — смеется над ним Рацио. В груди словно цветут крошечные бутоны боярышника. Невозможно ответить колко на что-то столь прелестное, поэтому Авантюрин затихает, наслаждаясь хотя бы его компанией. Прощаются они всегда скомкано, мужчина всегда смотрит на него внимательно, а после с легкой улыбкой разворачивается и отправляется прочь. В своей комнате Авантюрин, не помня себя от счастья и широкой улыбки, выводит в своем дневнике, наконец заполненном на три четверти, стих: «Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно Слушает голос И прелестный смех. У меня при этом Перестало сразу бы сердце биться. Лишь тебя увижу — уж я не в силах Вымолвить слова. Но немеет тотчас язык, под кожей Быстро легкий жар пробегает, смотрят, Ничего не видя, глаза, в ушах же — Звон непрерывный» И засыпает совершенно удовлетворенный. А когда они вновь встречаются с Рацио на пиру, горят даже уши. В руках Авантюрина резная кифара — вновь попросили сыграть, а Веритас Рацио божественно красив и хитро щурится. Это пир в честь начала фестиваля, который будет продолжаться еще долгое время массовыми гуляниями, театральными представлениями и восхвалениям бога Диониса. — Но я думал, что вы не посещаете подобные места? — удивленно спрашивает Авантюрин. — Мир меняется, — расплывчато отвечает мужчина и садится до неприличного близко к Авантюрину, — приходится пересмотреть свои привычки и принципы. — Вот как, — задумывается он, дергая струну, — лишь из-за этого? — Возможно, мне еще было интересно… что такой молодой юноша делает на симпосиях со взрослыми мужчинами, — касается подбородка Рацио, щуря свои золотые глаза. — Не понимаю, почему Вас так заботит подобное, — хмурится Авантюрин. — Думаю, Вам известно, что я не отсюда… Но в моем полисе с подобным проблем никаких нет. В Афинах не так? — Возможно, дело действительно в разном менталитете… Рацио не успевает договорить, как хозяин дома, в котором проходит торжество, просит сыграть. Авантюрин решает прочитать один из своих самых лучших стихов, сопровождая ритмичной мелодией на струнах. Веселье и смех, истории о богах и ученых плотно переплетаются между собой, а Авантюрин лишь играет, наслаждаясь просто тем, что Рацио так близко с ним, разговаривая с мужчинами, всегда спрашивает его мнения и смотрит своими необыкновенными глазами, что Авантюрин пьян без вина. Но это на самом деле неправда. Тайком Авантюрин не разводит свое вино, выпивая полный алкоголя кубок, и быстро напивается с непривычки, уходя на балкон подышать. Фестивальные гуляния уже начинаются, музыка звучит отовсюду, где только может звучать, а в каждом доме еще горят огни. Большие костры на Парфеноне тоже зажигают, и они выглядят величественно, как сияет горящий факел в руках богини Афины на самой его верхушке. — Я думал, что Вы хотите, чтобы я стал Вам наставником, — говорит Веритас Рацио за его спиной, когда Авантюрин опирается на каменный балкон и прижимает к горящей от опьянения щеке ладонь. — У меня уже был наставник, — вздыхает Авантюрин, — Вы мне были интересны по другой причине, Веритас. Авантюрин еще никогда не осмеливался обращаться к мужчине по имени, выказывая ему таким образом свое глубочайшее уважение. Но сейчас в голове три кубка крепкого вина и недовольство тем, что мужчина не замечает интереса к нему. Или же не желает замечать? — Но это ведь невозможно, — недовольно ворчит о своем философ, — или же… неужели Вы в меня влюблены? Вопрос с подвохом. Но и Авантюрин не глупый Фаэтон, который не смог управиться с тем, что ему доверили. — А если так? Что предпримете, Веритас Рацио? — улыбаясь, непоколебимо выдерживает взгляд Авантюрин. Ему не стыдно за свое влечение. Он волен делать то, что ему заблагорассудится, в этом полисе он лишь гость. Странник, который скоро упорхнет и о котором все забудут. Шалости делать хочется, а значит, что точно можно. — Я не думаю, что мне стоит что-либо делать с этим, — мужчина выглядит немного грустным, отводя взгляд на улицы Афин. — Я не поддерживаю многие взгляды нашего общества. Воспитание мальчиков и юношей подобными отношениями… в их числе. — Какими «подобными»?! — молниеносно зажигается Авантюрин от таких наглых слов, словно одинокое дерево, пораженное молнией Зевса. — Мне исполнилось двадцать пять несколько месяцев назад! Неужели я выгляжу настолько глупым или юным? — Но… Вы… — Что я? Вот что, Веритас? Неужели Вам настолько нужна отговорка? Хмельное раздражение сдувается детьми Астрея, которые заведуют четырьмя ветрами. А еще поникшим видом философа. — В действительности я просто глуп… — Прошу прощения? — Ваша одежда, — неловко начинает Веритас, потирая виски пальцами, — ваш хламис. Он искусный и красиво сшит, Авантюрин. — Спасибо? — Пожалуйста. Вы путешественник из Спарты? Мне стоило догадаться раньше, — горько признается мужчина, — я потратил слишком много времени впустую… — Я не понимаю, — недовольно хмурится Авантюрин. — Да, я оттуда. Это настолько важно? Причем тут моя одежда? — Хламис такого типа носят юноши до двадцати лет в Афинах, — немного виновато улыбаясь, говорит Веритас, подходя ближе, — я был глуп и запутался. Простите, Авантюрин. А. Вот оно что. Поэтому с Авантюрином обращались настолько странным образом? Его принимали за ученика, который еще не освоил простых гражданских истин? Поэтому Рацио водил с ним одни учебные беседы? Думал, что Авантюрин желает его себе в наставники? Почему никто, во имя Афины, не сказал Авантюрину о том, что он неправильно одет?! — О, боги, — мямлит он, — это провал. Как можно было такое допустить? — Вероятно, — признает Рацио. — Я за Вами ухаживал, — отчаянно отвечает Авантюрин, — таскался на ваши выступления. Пытался уловить каждый взгляд. Я тут уже почти месяц, а Вы… — Разумнее будет перейти на «ты». — А ты думал, что я юн и неопытен? — в отчаянии пытается пошутить Авантюрин, смущаясь до красных щек. Но это остается незамеченным. — Мне очень жаль, — Веритас избегает его взгляда, — я не мог позволить себе отходить от настолько важного принципа и соблазнять молодого юношу… С которым мне было интересно и просто беседовать. — То есть я не нравлюсь тебе? — Наоборот. Авантюрин не решается спрашивать дальше, пытливо смотря на Веритаса, а тот упрямо смотрит только перед собой. Словно боится заглянуть в глаза Авантюрина. Или того, что за этим последует. — Раз уж мы выяснили, что мы друг другу пришлись по сердцу, — улыбаясь, Авантюрин осторожно касается ладонью щеки мужчины, — может… скажешь мне об этом прямо? — Боюсь, что я разочарую тебя в этом вопросе, — нервно бормочет Веритас, — я никогда не был с мужчинами. Я не знаю, как… — Целоваться? Неужели и этого не умеешь? — дразнит Авантюрин. — Мы могли бы начать с чего-то менее… распутного, — предлагает Рацио. — Касания. А разве не уже? Авантюрин улыбается, чувствуя себя необъяснимо довольным, когда одной ладонью гладит чужую нежную щеку, а второй игриво скользит по бедру, прячась за колонной на балконе от общества, богов и всего мира. — Таких, например? — щурится Авантюрин. Сердце в груди бьется как запертая в клетке дикая птица. — Смотря… о чем ты спрашиваешь. Таких, — кивает Рацио, запрокидывая голову, когда ладонь надавливает на его пах через гиматий. — Это ведь… бесстыдство. Он не стонет, но вжимает Авантюрина в объятия так сильно, что трещат кости. Это очень приятно. Это очень правильно. — Я не мог получить тебя несколько недель, — аргументирует он, касаясь горячего члена холодными пальцами и чувствуя отзывчивую дрожь. — Я планирую начать изводить тебя прямо сейчас. — Может быть, нам стоит… сблизиться больше? Познакомиться. Чтобы все было правильно. — Приятно познакомиться, Веритас. Я — Авантюрин из Спарты, мне двадцать пять лет. Я приближенный царицы Евы Спартанской. И я безумно хочу прижать тебя к этой колонне, — шепчет Авантюрин в чужую шею, не желая отрываться от него, и расцеловывает горячую шею, — и потрогать везде, где мне хотелось, пока мы говорили с тобой о добродетелях, плоской земле и том, как можно модернизировать морские триеры. Рацио приглушенно стонет, когда его все-таки вжимают в эту несчастную колонну, хватаясь крепче прежнего, и прикусывает губы. Авантюрину это решительно не нравится. Эти губы хочет кусать только он. — Хорошо… Хорошо, — шепчет мужчина, — я Веритас Рацио. Родился в Афинах. Жил… всю жизнь тут. Интересу-уюсь философией и… тобой. А еще он божественно стонет. Авантюрин широко улыбается, представляя, о чем они еще могут поговорить этим вечером. Наконец-то о том, чего хочет Авантюрин, а не этот избалованный вниманием толпы философ. — Раз ты так увлечен мной, то действуй решительно, — щеки болят от лукавой улыбки, но Авантюрин продолжает свою игру, проводя рукой по чужому возбуждению, что так сильно льстит. Авантюрин давно заметил, как именно Рацио смотрит на него. Голодно и с бесконечным интересом. — Я лишь час назад думал, что ты несовершеннолетний неискушенный птенец, — отчаянно шепчет Веритас. — Я не могу позволить себе… — Возлечь со мной? Не беспокойся, — елейно обещает он, — я все сделаю сам. Ты останешься доволен мной так же, как я наслаждаюсь твоими умными речами. — Ты хочешь… — Тебя. Ничего кроме этого. Искреннее и нежное смущение расцветает на щеках Веритаса неожиданным сюрпризом. Он даже стыдится прелестно. Прелестно подрагивают его длинные темные ресницы, прелестно сводятся к переносице брови, прелестно он кусает губы, чтобы не издавать звуков от удовольствия, которым его мучает Авантюрин. — Тогда нам придется покинуть пир вместе и отправиться в мой дом, — шепчет Рацио, касаясь его наконец своими руками и мягко надавливая на лопатки, чтобы прижать в объятия. Этот жест крошит внутри что-то очень тонкое, тоньше пергамента в дневнике, на котором Авантюрин писал свои любовные стихи. — Очень страстное предложение, — усмехается он в чужую шею, — очень манящее, — оставляет там же поцелуй. — Я с тобой куда угодно. Веди. Потому что не может человек привлекать настолько сильно. Красивый, образованный, строгий на улице в толпе и столь нежный наедине, словно неопытный девственник… Ах, да. Он и есть. Авантюрин обещает ему быть с ним обходительным, когда они покидают пир вместе. Авантюрин крадет у него быстрый поцелуй по дороге на темной улице. Авантюрин улыбается больше, чем за все время в Афинах. Он получил самую желанную достопримечательность, которая только есть в этом полисе. Получил нечто больше. Свою личную музу. Неудивительно, но всякий стыд Рацио теряет, как только они переступают порог его дома. Он накидывается с требовательными и отчаянными поцелуями, гладит везде, шепчет какие-то глупости. — Я на тебя посмотрел и разгадал, почему жил все это время, — признается Веритас, когда они падают на подушки в его большой холодной постели. — Ты думаешь, как я. Ты чувствуешь мир, как я. А то, что земля для тебя — шар, бережно сжимаемый божественными руками? Меня к тебе притягивает так же, как людей на другом конце света к Земле. — Какая великая сила… притяжения, — смеется Авантюрин, расстегивая бесконечные броши, что держат его зеленый хламис, и быстрым движением срывает с себя длинный хитон, выпутываясь из всей одежды. Веритас замирает над ним идеально выточенной мраморный скульптурой. — Что ты? — Залюбовался, — честно признается философ, касается руками его груди, исполосанной шрамами от спартанских тренировок, — на твою силу… — Шрамы — не доказательство силы, — отмахивается Авантюрин, принимаясь раздевать Веритаса самостоятельно, — а слабости. — Нет, я так не думаю, — вздыхает мужчина, наклоняясь для того, чтобы коснуться самого глубокого рубца губами. — Это опыт и доказательство того, что ты достаточно силен, чтобы встать после этой раны. — Я был достаточно слабым ребенком, — рассеянно отвечает Авантюрин, не понимая, что должен чувствовать. Отчего-то все внутри сладко дрожит. — Повезло, что со скалы не скинули. Рацио смеется настолько бархатным и сладким голосом, что мурашки устремляются к паху, как спартанская армия на завоевателей. Стремительно и всеобъемлюще. — Действительно повезло. Его поцелуи скользят все дальше. Какая неопытность? Веритас ведет себя так, словно обслуживает мужчин не первый год и даже не десятилетие. Совершенно поглощенный своим любопытством, он касается губами члена, облизывая головку, и потирается о нее щекой, размазывая по ней смазку. — Я правильно делаю? — невинно хлопает глазами это порождение бога похоти Потоса, ожидая похвалы. Авантюрин кажется сам себе безумцем, когда зарывается в его волосы ладонью и нежно гладит: — Ты делаешь лучше всех. Долго играться с собой он не позволяет, наконец стягивая всю оставшуюся одежду с мужчины и замирая на долгие секунды ровно так же. Невероятно красиво. Тренированные большие бедра, ладная тонкая талия, мощная спина и сильные руки. Авантюрин сглатывает слюну, ведомый лишь желанием, и проводит ладонями по чужим ногам, млея от ощущения сильных мышц под пальцами. — Ты смотришь на меня, словно на деликатес, — нервно раздается снизу, когда Авантюрин закидывает эти божественные ноги себе на плечи и крепко держит чужие бедра, приподнимая за них Рацио так, чтобы видеть его чудесное лицо и трахать его очаровательные бедра одновременно. — Я пьян, — предупреждает Авантюрин, — а еще не ужинал. Ты станешь моим лакомством, — угрожает он. На лице Веритаса расцветает довольная улыбка: — Полагаю, мне стоит свести бедра? Этот порочный мужчина слишком быстро учится греху. Авантюрин едва контролирует свой довольный оскал, когда принимается толкаться в учтиво сжатые бедра, сходя с ума от тесноты и твердости мышц. Мысли о том, чтобы проникнуть в тугое и горячее нутро точно такими же движениям, заставляют все внутри крепко сжаться. — Ты можешь касаться себя так, как тебе заблагорассудится, — шепчет Авантюрин, понимая, что для удовольствия ему хватает и просто картины перед собой. Он бы повесил ее во дворце, а не очередной пейзаж Спарты. Веритас только рад прислушаться к нему. Он, рвано вздыхая и постанывая своим глубоким голосом, начинает трогать свой член, касаясь ладонью и поглаживая, словно красуется перед Авантюрином. От этого пересыхает во рту, словно без этого зрелища Авантюрин и вовсе покойник, неприкаянной душой ходящий по земле. Кровь закипает, когда с очередным толчком он не выдерживает и срывается на стон, умоляя Рацио прекратить соблазнять его. — Я взрослый мужчина, — сорванным шепотом отвечает он, прикрывая глаза от удовольствия, — и могу делать… что… пожелаю! — Вот как, — улыбается Авантюрин, продолжая трахать его бедра и наслаждаться тем, как дрожат ноги Веритаса, когда он на грани оргазма. — Я чувствую себя немного виноватым, понимая, как жестоко соблазнил тебя. Но мне безумно нравится смотреть на то, как ты закатываешь глаза. Такой искренности не найти ни в одном публичном доме, Авантюрину это известно лучше всех. Царица Ева любила его за острый язык, который всегда говорил прямо. Стихи он писал точно по такому же принципу — ничего не тая. Разве можно молчать о любви? Разве можно удержаться, когда Веритас Рацио, спокойный и благоразумный мужчина, который предпочитает все подвергать сомнению, искренне доверяется ему? Авантюрин задыхается, чувствуя, как тело сводит волной удовольствия, а после кончает на подтянутый живот, вжимая голову в плечи от сильных ощущений. Перед глазами мутно, но Авантюрин осторожно отпускает чужие ноги и нависает над Веритасом, опираясь на руки по обе стороны от его лица. И смеется. — У тебя было безумно забавное лицо сейчас. — У тебя тоже во время оргазма, — бесстрастно парирует Рацио. Какой жестокий. Как же Авантюрина пленит и волнует подобное. Он широко и влюбленно улыбается, опуская взгляд на пах мужчины, удивленно понимая, что все это время он пережимал свой член, напряженно дрожа. — Почему ты… — Хочу, чтобы это сделал ты, — выдыхает Веритас, откидывая руку в сторону и раскидываясь на собственной кровати пленником похоти, — руками или языком, не важно. Хочу, чтобы ты. Авантюрин чувствует себя самым пропащим грешником, но он моментально возбуждается от подобных слов вновь. Разве можно говорить что-то настолько трепетно-нежное с таким развратным лицом? Разве есть, куда ниже падать? — Я теперь тебя такого от себя никогда не отпущу, — запугивает Авантюрин, наклоняясь для того, чтобы оставить целомудренный поцелуй на лбу, — будешь до старости мне про плоскую землю рассказывать. — И триеры, — смеется Рацио, но смех этот быстро выливается в несдержанный стон, когда Авантюрин берет тяжелый возбужденный член в свою ладонь, проводя ей по длине неспешными движениями. — Не испытывай меня, плут! Авантюрин хмыкает, тут же послушно начиная двигать рукой быстрее. Наклоняется, отвлекая и мешая сосредоточиться на удовольствии просто из вредности, а еще из желания забрать всевозможное внимание только себе. Целует, сминая искусанные губы и кусая их наконец сам, напоследок влажно облизывая, когда тело под ним начинает биться в оргазменных муках, а громкий стон сотрясает спальню. А Авантюрин всего лишь сжал его член. — Любишь острые ощущения? — кошкой мурчит он, лежа боком и с удовольствием смотря на мужчину рядом с собой. Ему идет быть обнаженным и ужасно испорченным. Веритас только смеется: — И, кажется, тебя.