Функция (памяти)

Забывать – нормальная функция человеческой памяти.(с) koganemushi

Иоганн вытаскивает пьяного Генриха с заднего сиденья автомобиля. Шварцкопф не сопротивляется, привычно висит на плече и как-то переставляет ноги. Нажрался он даже по своим меркам до изумления. – А вот скажи, друг Иоганн, – говорит Генрих, пока они заходят в подъезд, – ты думал когда-нибудь, что все те, чьи тела сгорают до чёрного дыма и обращаются в пепел, каждого из них кто-то любил? Иоганн уверен, что их никто не слышит. Но его всё равно передёргивает от беспечности Генриха. Тот в очередной раз говорит такое, за что другого поставили бы к стенке. – Нет, не думал. Это враги Рейха, глупо переживать о них, как о людях. Генрих ощутимо вздрагивает. Выдержка ни к чёрту, особенно после инспекции лагерей. Они добираются до двери на первом этаже, Генрих хлопает ладонью по карману: – Ключ. – Погоди, я сам. Иоганн лезет левой свободной рукой в карман Генриха. И чувствует жар, как от печки. Прикосновение хочется продлить. В моей жизни так мало телесного контакта, – думает Саша, – что тянет уже и на Шварцкопфа. Разведчик Белов скучает по товарищам, оставшимся в Союзе. Не по кому-то конкретному, а по ощущению братства, что возникало, когда они обнимались после игры в футбол во дворе. По чистому ощущению восторга. Чистого в его жизни давно нет. Непозволительная роскошь. Просто тактильный голод. Все эти мысли проносятся за долю секунды, а потом Иоганн вытаскивает ключ, открывает дверь и заводит Генриха внутрь. «Дальше сам», – хочет сказать Иоганн, а вместо этого сгружает друга на диван и застывает. – А я думаю, – продолжает мысль Генрих как ни в чём не бывало, – что если перестать воспринимать людей как… отдельные личности, ценные уже самим своим существованием, то тогда и себя странно воспринимать человеком. И тогда моё тело лишь кусок плоти, обречённой в лучшем случае на гниение, в худшем – на дым. Мне кажется, что я сам только функция. Правда, неизвестно какая. Инструкции с целью жизни мне выдать забыли. «Ничего. Как раз это поправимо. Ты почти дозрел, Генрих Шварцкопф, скоро я тебя завербую. И будет у тебя цель в жизни. Как у меня». Генрих закрывает глаза и мгновенно засыпает. Даже форму не снял. И сапоги. Иоганн медленно выдыхает через ноздри, не позволяя себе проявить раздражение, наклоняется и аккуратно снимает с Генриха левый сапог. Тело у Генриха как у греческой классической статуи, совершенно. Его не портит даже отёчность на веках от хронического злоупотребления алкоголем. Иоганн расправляется со вторым сапогом, потом проводит ладонями от голеней до бёдер, по качественной ткани, под которой чувствует тёплое упругое тело. Дотягивается до ремня, расстёгивает его и ныряет руками под форменный китель. Белов давно привык думать о себе в рамках своего долга. Тело нужно поддерживать и беречь, чтобы оно могло приносить пользу. Функциональное, тренированное тело помогает в работе. Но думать так о Генрихе почему-то не хочется. А хочется нарисовать его обнажённым на диване. Или после душа, со спины, постаравшись передать капельки воды на коже. Или с задорной улыбкой, какая была у него в Риге. Саша запоминает кончиками пальцев гладкость кожи, твёрдость мускулов, даже запах, что пробивается через алкогольный дух. Наклоняется ниже и вдыхает. Пыль, одеколон и пот, личный аромат Генриха. Мало ли, думает Саша, мне однажды понадобится опознать Генриха в темноте. Глупо же полагаться только на зрение. Генрих ёрзает, и Саша торопливо отдёргивает руки. Не проснулся. Это прекрасно. Трудно было бы объяснить. Перед тем как выйти из комнаты, Иоганн приносит стакан воды и ставит около дивана. А потом быстро, боясь передумать, проводит ладонью по волосам Генриха. Он не видит, как после щелчка дверного замка Шварцкопф открывает глаза, поворачивается набок и смотрит в темноту.