Give up

У Рюджин никогда не получалось допрашивать опасных преступников. После каждого такого разговора она несколько дней приходила в себя. Голоса психопатов въедались в память, их логика — кривая, страшная, но почему-то убедительная — продолжала звучать в голове даже ночью. Хуже всего приходилось, когда она подстраивалась под них, когда улыбалась и кивала, выуживая информацию для отдела. Они быстро вычисляли её слабые места. Личная жизнь, прошлые ошибки, страхи — всё становилось оружием против неё. Рюджин чувствовала себя игрушкой: её хватали, вертели, а потом бросали в угол. Работа высасывала силы, но выбора не было. К тому же она — альфа. И женщина. И достаточно привлекательная, чтобы это стало дополнительной проблемой. Коллеги смотрели с жалостью или с интересом. Никто не воспринимал её всерьёз, пока она не доказывала обратное. А доказательства всегда давались слишком высокой ценой. Новое задание шеф вручил лично. Она вошла в кабинет без стука — всё равно никогда не стучала. Шеф сидел за столом, но не работал. Он листал что-то на телефоне, положив ноги прямо на раскрытое дело. Кофе остывал рядом, и в чашке плавал окурок. На полу валялись какие-то бумаги — он даже не удосужился их поднять. — Заключённый ноль один, — сказал он, даже не подняв головы. Кивнул в сторону тонкой папки, лежавшей на подоконнике. — Хван Йеджи. Бывшая студентка меда, альфа, двадцать три года. Двадцать жертв прошлым летом. Тела не найдены. Рюджин взяла папку. В ней лежало три листа. Три. — Это всё? — спросила она. — А что тебе ещё? Фото есть, имя есть. Остальное ты сама узнаешь. — Её же оправдали. Признали невменяемой. Пожизненное заменили на принудительное лечение. — И правильно сделали, — он наконец поднял на неё глаза. Безразличные, мутные, будто после долгой пьянки. — Меньше мороки с документами. Посадили бы — надо было бы кормить, охранять, адвокаты бы жалобы строчили. А так — психушка, и плевать. Рюджин сжала папку. — Двадцать человек, шеф. И, насколько я знаю, в больнице она не успокоилась. Ко мне попадали сводки о нападениях. — А, это, — шеф отмахнулся, как от назойливой мухи. — Подумаешь, пару санитаров покалечила. Они за вредность получают. У них там страховка. — Пару? Я читала — троих. Один до сих пор в реанимации. — Выйдет. Или не выйдет. Какая разница? Твоя задача не жалеть санитаров. Твоя задача — вытащить из этой Хван информацию, чтобы мы закрыли отчёт. Где тела — неважно. Важно, что мы спросили и она ответила. Рюджин смотрела на него несколько секунд. Хотелось сказать что-то резкое. Но она знала: бесполезно. Шефу было плевать. На жертв, на убийцу, на искалеченных санитаров, на неё саму. Ему нужно было, чтобы в квартальном отчёте стояла галочка. — Пресса уже роет землю под нами, — добавил он, будто вспомнил что-то важное. — Так что поторопись. И не облажайся как в прошлый раз. — В прошлый раз я вытащила признание у серийного насильника за сорок минут. — А потом он подал апелляцию, и судья его выпустил под подписку. Ты не уследила. — Это не моя работа — следить за судьями. — Это твоя работа — предвидеть, — отрезал шеф. — А ты не предвидела. Как обычно. Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Рюджин постояла ещё мгновение, потом развернулась и вышла, хлопнув дверью. Из кабинета не донеслось ни звука. Шефу было всё равно даже на хлопки. По дороге в психиатрическую больницу Рюджин пыталась собрать в голове всё, что знала о Хван Йеджи. Информации было катастрофически мало. Но то, что она слышала, заставляло кровь стыть в жилах. Двадцать убитых омег. Молодых, красивых, доверчивых. Они сами шли к ней. Сами верили, что нашли любовь. А она дарила им смерть — медленную, мучительную. Вскрытие показало, что некоторых жертв убивали по несколько часов. Но самым страшным было то, что происходило уже в больнице. Рюджин перечитывала сводки, пока ехала. Первый санитар — сломанная челюсть, выбитые зубы, сотрясение. Йеджи ударила его головой об угол кровати, когда он принёс ей ужин. Причина? Ей не понравился запах супа. Второй санитар — перелом руки в трёх местах, разорванные сухожилия. Она схватила его за запястье, когда он поправлял цепи, и крутанула так, что кости хрустнули, как сухие ветки. Он до сих пор не может пользоваться правой рукой. Третий — самый тяжёлый. Охранник, который зашёл проверить, почему она кричит. Йеджи каким-то образом высвободила руку из рубашки и вонзила ему в глаз ручку, которую украла у медсестры за день до этого. Охранник выжил, но ослеп на один глаз. В больнице поговаривали, что второй глаз тоже начал отказывать — от шока или от инфекции. Рюджин сжала руль. В служебной записке было ещё кое-что. Йеджи не просто нападала. Она наслаждалась этим. После каждого инцидента персонал слышал, как она смеётся из своей камеры — тихо, удовлетворённо, будто только что съела что-то вкусное. А однажды, когда увозили того самого охранника с пробитым глазом, она крикнула вслед: «Передавайте привет! Я ещё не всё показала!» Больница находилась на окраине, за бетонным забором с колючей проволокой. Охранник на воротах долго сверял документы, потом позвонил куда-то. Открывая ворота, он покачал головой. — Удачи вам, агент. Сегодня она в плохом настроении. — Откуда вы знаете? — Она утром медсестру в стену бросила. Та теперь со сломанной ключицей в травматологии. Рюджин кивнула и заехала на парковку. Внутри больница пахла дезинфекцией и кровью. Сладковатый запах страха смешивался с чем-то металлическим. Коридоры были пустыми — персонал явно прятался по кабинетам. В регистратуре её встретила медсестра с синяком под глазом. Она говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит. — Агент Шин? Главный врач просил зайти перед визитом к пациентке. — Что с вашим глазом? Медсестра дотронулась до синяка и быстро убрала руку. — Вчера она кинула в меня тарелкой. Попала. — Тарелкой? — Металлической. Больничной. — Медсестра отвела взгляд. — Она очень сильная. Не верьте тем, кто говорит, что альфы-женщины слабее мужчин. Эта — монстр. Рюджин прошла к кабинету главного врача. Доктор Пак оказался полным мужчиной лет пятидесяти. Он не встал, когда Рюджин вошла. Под глазами у него были тёмные круги, руки слегка дрожали. — Агент Шин. Садитесь. — Я слышала о нападениях. — Кто не слышал. — Пак потёр лицо ладонями. — Это не нападения, агент. Это систематический террор. Она искалечила пятерых моих сотрудников за полгода. — В сводках было трое. — Ещё двое не заявляли. Побоялись. Сказали, что уволятся и забудут. Один парень — санитар, молодой, двадцать два года — после того как она сломала ему пальцы, плакал в раздевалке три часа. Потом собрал вещи и ушёл. Даже расчёт не забрал. Рюджин молчала. — В прошлом месяце, — продолжил Пак, — она вырвала зубами кусок из плеча охранника. Кусок мяса, агент Шин. Выплюнула ему в лицо и засмеялась. — Почему вы не перевели её в более строгий режим? — Куда строже? — Пак горько усмехнулся. — Она в смирительной рубашке круглые сутки. В цепях. Под наблюдением четырёх человек. И всё равно умудряется. Он помолчал. — Два дня назад она прокусила язык насквозь. Специально. Чтобы кровью плеваться в санитаров. Мы зашивали её без наркоза — она не позволяет. Сказала: «Так веселее». — Я хочу с ней поговорить. — Я не советую. — Это приказ. Сверху. Пак посмотрел на неё долгим взглядом. — Тогда хотя бы послушайте меня. Не подходите близко. Не поворачивайтесь к ней спиной. Если она попросит наклониться — не наклоняйтесь. И ради всего святого — не показывайте, что вы её боитесь. Она чувствует страх. Она его обожает. — Поняла. Рюджин встала. У двери Пак окликнул её: — Удачи вам, — сказал он. — Вам она понадобится. Коридор, ведущий к комнате № 01, был длинным и плохо освещённым. На стенах — свежие царапины. Кто-то провёл ногтями по краске, оставляя глубокие борозды. На полу — тёмные пятна. Рюджин не стала проверять, кровь это или что-то другое. У дверей стояли четверо охранников. У всех троих были свежие шрамы или синяки. Тот, что стоял ближе всех, с татуировкой на шее, кивнул ей. — Агент. — Почему вас четверо? — Потому что двое не справляются. В прошлый раз, когда нас было трое, она вырвала одному ноготь. Вырвала зубами, агент. Просто подозвала, сказала, что хочет прошептать что-то важное, а когда он наклонился — цап. Он показал свою руку. На указательном пальце не хватало ногтя. Кожа под ним была красной, воспалённой. — Это вам ничего, — сказал охранник. — У того парня, которому она ноготь вырвала, инфекция пошла. Палец отняли. Рюджин сглотнула. — Она сегодня спокойная? — Нет, — ответил другой охранник. — Сегодня она злая. Утром пыталась разбить головой дверь. Кричала, что убьёт следующего, кто войдёт. Мы её еле успокоили. — Успокоили? — Вкатили транквилизатор. Хватит на час, может, на два. У вас есть время, пока она сонная. — Откройте. — Агент, может, не надо? — охранник с татуировкой посмотрел ей в глаза. — Она опасна. Не как в кино опасна. По-настоящему. Если она сорвётся... — Откройте, — повторила Рюджин. Комната оказалась меньше, чем она ожидала. Серая, с одной кроватью, одним столом и одним стулом. Окно — высоко под потолком, с решёткой. На стенах — пятна. Коричневые пятна, которые не оттирались. Хван Йеджи сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Белая смирительная рубашка была порвана в нескольких местах — видимо, рвала зубами. Цепи на ногах крепились к металлической раме, но на одном из звеньев блестела свежая царапина — она пыталась их перегрызть. На губах запеклась кровь. Она повернула голову, когда Рюджин вошла. Глаза — узкие, кошачьи, но в них не было ни грусти, ни спокойствия. Был холодный, тяжёлый расчёт. Зверь смотрел на добычу. — Агент, — сказала Йеджи. Голос низкий, хриплый. — А я думала, никто не придёт. Все слишком боятся. — Я не боюсь. — Врёте. — Йеджи улыбнулась. Кровь на губах треснула. — Я чую запах страха. Он кислый. Как лимоны. Вы пахнете лимонами, агент. Рюджин села на стул. Метрах в двух от кровати. Не ближе. — Хван Йеджи. Где тела? — Двадцать человек — и вы спрашиваете про тела? — Йеджи наклонила голову набок. В её глазах мелькнуло что-то весёлое. — Вы не хотите спросить, как я их убивала? Не хотите узнать, почему они не кричали? — Меня интересуют только тела. — А меня — нет. — Йеджи подалась вперёд. Цепи звякнули. — Меня интересуете вы. Как вас зовут? Рюджин не ответила. — Знаете, что я сделала с медсестрой сегодня утром? — продолжила Йеджи. — Я схватила её за волосы и бросила в стену. Она пролетела два метра, агент. Два метра. Я сильная. Вы даже не представляете, насколько. — Я в курсе. — Это радует. — Йеджи облизала губы. — Тогда вы знаете, что со мной шутки плохи. Охранники — они думали, что клетка меня остановит. А я сломала одному руку. Вы про него слышали? — Слышала. — Он плакал. Представляете? Взрослый мужчина, альфа, а плакал как ребёнок. Просил пощады. Я дала ему пощаду. Я отпустила его после того, как хрустнула последней косточкой. — Она засмеялась — тихо, с присвистом. — Он бежал по коридору, а я смеялась. Сладкий был смех. Рюджин сжала ручку. — Где тела? — повторила она. Йеджи посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вдруг дёрнулась вперёд с такой скоростью, что Рюджин невольно отшатнулась. Цепи натянулись, кровать скрипнула. Йеджи замерла в полуметре от лица Рюджин. Глаза — бешеные, зрачки расширены. — Ближе, — прошептала она. — Подойдите ближе. Я скажу. — Говорите так. — Не могу. Я забыла. — Йеджи оскалилась. Зубы в крови. — Подойдите, напомните. Рюджин не двинулась с места. Йеджи медленно откинулась обратно на кровать. Улыбка исчезла. — Вы скучная, — сказала она. — Я думала, с вами будет веселее. Обычно люди делают ошибки. Подходят слишком близко. Верят, что я изменюсь. А вы — нет. — Я здесь не для веселья. — Жаль. — Йеджи вздохнула. — Ладно. Скажу. Тела под мостом. — Каким? — Тем, который вы проезжаете каждый день по дороге на работу. Я сбрасывала их ночью. Они падали красиво. Как куклы. Рюджин записала. — Почему вы так просто говорите? — Потому что мне всё равно. Вы найдёте — хорошо. Не найдёте — тоже хорошо. Я уже получила своё удовольствие, когда они умирали. Она снова улыбнулась. — И когда я сломала того охранника. И когда вырвала зуб у санитара. И когда та медсестра билась головой об стену. Каждый раз — удовольствие. Вы не представляете, какое это счастье — чувствовать, как ломается чужое тело под твоими руками. Рюджин почувствовала, как по спине побежал холодный пот. — Вы больны, — сказала она. — О, — Йеджи рассмеялась громче. — А вы только что поняли? Я убила двадцать человек. Я покалечила пятерых в этой больнице. И вы говорите мне, что я больна? Спасибо, агент. Я не знала. Она дёрнулась снова, но на этот раз не вперёд — в сторону. Рука, освободившаяся из порванного рукава, метнулась к ноге Рюджин. Рюджин отскочила вовремя. Стул опрокинулся. Она ударилась спиной о стену. — Ах, — Йеджи разочарованно цокнула языком. — Почти. Ещё немного — и я бы схватила вас за лодыжку. Швырнула бы об пол. Как тётю Миён. Вы знаете про тётю Миён? — Нет. — Она до сих пор не очнулась, — Йеджи говорила так, будто спрашивала о погоде. — Жаль. Она была милой. Хорошо пахла. Мылом и старостью. Я бы хотела доделать. В дверь постучали. — Агент Шин! — голос охранника. — Выходите. Сейчас же. Рюджин поднялась. Ноги дрожали. — Уходите, — прошипела Йеджи. — Уходите, пока я не вырвалась. А я вырвусь. Сегодня. Завтра. Через неделю. Я вырвусь, и тогда найду вас, агент. Рюджин вышла в коридор, не оглядываясь. Охранник с татуировкой посмотрел на её бледное лицо. — Я же говорил, — сказал он. — Не надо было. На улице Рюджин прислонилась к стене. Дыхание не выравнивалось. В ушах всё ещё звучал шёпот: «Я найду вас, агент». Она достала телефон. Набрала шефа. — Ну что? — ответил он. Голос сонный. Она услышала, как он жуёт что-то на другой стороне. — Она назвала место. Под мостом. Южная набережная. — Ага. Запишу. — Шеф, она опасна. Она напала на меня. Чуть не схватила. — Но не схватила же. — Она сломала охраннику руку. Вырвала ноготь. Отправила уборщицу в кому. — Слушай, Шин, — голос шефа стал раздражённым. — Я тебя не за психушку нанимал. Мне нужна информация. Ты её получила — молодец. Водолазов вызовем, когда бюджет позволит. А то, что она кого-то покалечила... Подумаешь. Они на вредной работе. Сами знали, куда шли. — Они не знали, что их покалечат, шеф. — Все знают. Ты тоже знаешь, когда идёшь на допрос к психопатке. И ничего — живая. Не ной. Он отключился. Рюджин сжала телефон. Потом медленно опустилась на корточки, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Из-за дверей больницы донёсся приглушённый крик. А потом смех. Тихий, удовлетворённый, будто только что случилось что-то очень приятное. Йеджи снова смеялась.