Торгуя судьбой

Торгуя Судьбой, Том 1, Глава 1, Истязающая душа «Если тебя не помнят, возможно, тебя никогда и не существовало». БИТ — академия, имя которой произносится с уважением и страхом во всех уголках Лицеземного Союза. Это не просто школа, это место, где куют будущее, где из тысячи людей лишь единицы получают шанс прикоснуться к знанию, способному изменить их жизнь. И вот, я один из этих избранных, хотя, быть может, назвать себя счастливым в этом отношении — было бы откровенным лукавством. Автобус, полный таких же, как я, учеников, медленно двигался сквозь полумрак утреннего времени. В машине царила тишина, в которой чувствовалось напряжение. Мы все знали, куда направляемся. Водитель, не проронив ни слова, продолжал свой путь, а я сидел на заднем сиденье, пристально вглядываясь в окно. Казалось, что ещё немного — и остров, на котором возвышается знаменитая академия, покажется из-за горизонта. Автобус был довольно мал, всего на тридцать человек. В нём уместился целый класс, и вот, спустя время, мы подъехали к подземному туннелю, через который должен был нас провезти водитель. Автобус замедлился, затем, с тихим шорохом, остановился, и двери открылись, пропуская внутрь ледяной утренний воздух. — Пора выходить, — подумал я, с неохотой поднимаясь с места. Взяв сумку, я, не торопясь, направился к выходу, но не успел сделать и пары шагов, как услышал позади себя грубый голос. — Чего встал? — бросил один из моих одноклассников, недовольный тем, что я задерживаю его. Я не стал оборачиваться сразу, сделав ещё шаг, но потом всё-таки повернулся, чтобы увидеть лицо того, кто так нетерпеливо ждал. Передо мной стоял высокий и спортивный юноша с нахмуренным лбом. Его лицо сначала было полно раздражения, но затем что-то в его глазах изменилось. Сначала недоумение, а затем усмешка. Он рассмеялся. — А, это ты? — ухмыльнувшись, он продолжил. — Ну конечно, как же я мог забыть. И почему я не удивлён, что ты оказался именно в нашем классе? Его смех эхом разнёсся по автобусу. Остальные ученики, выходившие вслед за нами, начали останавливаться и, словно на спектакле, стали смотреть на нас, а некоторые даже достали свои телефоны, готовые запечатлеть происходящее.  — Посмотри на себя, — продолжал насмешник, указывая пальцем на меня. — Жалкий ты, как всегда. Я молча глядел на него, чувствуя, как тяжесть усталости всё сильнее опускается на мои плечи. Сон. Только он был в моих мыслях, только он мог дать мне передышку в этом беспокойном мире. Оставив его слова без ответа, я отвернулся и направился к общежитию, предоставляемому всем новым ученикам академии. Когда я уже почти скрылся из виду, что-то во мне заставило меня остановиться. Странное чувство, словно колючий взгляд впился мне в спину, не давая двигаться дальше. Я медленно обернулся. И увидел его. Иттер. Мой брат. С того самого момента, как погибла наша сестра, он ни на миг не оставил меня в покое. Его глаза пылали огнём обвинений. Он винил меня во всём, что случилось, во всех бедах нашей семьи. Мы должны были пойти в эту академию вместе, год назад. Но тогда обстоятельства вынудили меня отказаться от учёбы. И вот теперь я здесь, в том месте, где должен был быть давно. Три ночи без сна истощили моё тело до предела. Меня шатало, а веки, казалось, тяжели с каждой секундой. Я всё больше погружался в это усыпляющее синее свечение светодиодных лент, которые украшали клумбы розарии вдоль дороги. Это освещение, вместе с тихо падающим снегом, создавало атмосферу какого-то нереального мира, будто я находился не на острове посреди экватора, а в другой реальности, где зима пришла навсегда. Климат изменился после ядерной зимы, став непредсказуемым. Никто и представить не мог, что на экваторе будет идти снег. Температура на улице опустилась до минус шести градусов — не так уж холодно по сравнению с севером, но для этого региона это было что-то необъяснимое. Казалось, что мир перевернулся, и всё вокруг потеряло свои привычные черты. Я продолжал идти, но что-то снова заставило меня остановиться. На этот раз это был не просто взгляд. Рядом с Иттером стояла девушка, её лицо выражало вопрос, некий немой запрос, направленный прямо на меня. Я добавил её в свои контакты и попытался написать ей сообщение, чтобы она увела его, чтобы они не мешали мне. Но оказалось, что у неё заблокирован личный чат, и мне пришлось ждать, пока она получит запрос на общение. Когда они наконец ушли, я вздохнул с облегчением и, ускорив шаг, направился к зданию общежития. Войдя внутрь, я приложил запястье к считывающему устройству на турникете, и он пропустил меня с коротким писком. Поднявшись по лестнице на третий этаж, я подошёл к двери с номером 713 — моей новой комнате. Здесь мне предстоит провести ближайшие два года. Приложив запястье к двери, я вошёл внутрь и, не раздумывая, рухнул на кровать, словно упал в бездну сна. *** Я проснулся от резкого и громкого звука, который настойчиво проникал сквозь стены моей комнаты. Время, по моим внутренним часам, должно было быть около восьми утра, и я, едва открыв глаза, ощутил знакомую тяжесть на теле. Мысли путались, голова ещё была полна обрывков сна. С усилием поднявшись с кровати, я услышал хруст чего-то под ногами — это был школьный костюм, который кто-то заботливо упаковал в пакет. Видимо, я просто не заметил его вчера, настолько был измотан. Этот наряд не вызывал во мне никакого интереса: чёрные брюки, белая рубашка, чёрный пиджак с эмблемой школы на кармане — стандартный комплект. На полу у входа стояли новые туфли с чёрными и белыми носками. Привычный для всех набор, только у девушек вместо брюк была юбка, чулки или колготки, дополняющие образ. Переодевшись и наспех осмотрев себя в зеркало, я вышел из комнаты. Холодный утренний воздух щипал лицо, но для меня это было скорее приятным ощущением. Я всегда любил холод больше, чем жару. Тот имплант, что встроен в моё тело, незаметно начал генерировать тепло, поддерживая комфортную температуру, и это заставляло меня чувствовать себя немного более живым.  На улице вокруг меня проносились студенты, одетые в массивные пуховики, напоминая нелепые огромные шары. Снег мягко падал на землю, превращая дорогу к школе в белое полотно, но меня это не беспокоило. Снег в центре экватора уже давно перестал удивлять кого-либо. По пути я заметил андроида, стоящего возле дерева. Он, казалось, боролся с последними силами батареи, пытаясь добраться до зарядной станции. Я подошёл к нему и, видя, что он не справляется, решил помочь. Мы живём в мире, где кибернетические импланты и андроиды стали обыденностью, и это не вызывает ни удивления, ни страха. Но странное чувство присутствовало каждый раз, когда я помогал такой машине. Взгляд его стеклянных глаз был пуст, и всё же в нём была тень благодарности. Подойдя к зданию школы, я снова приложил своё запястье к сканеру турникета. Писк — и я прошёл внутрь. Корпуса школы БИТ были одинаковыми: строгая архитектура, разделённая на четыре сектора, каждый из которых имел три этажа и подвал. Классы распределялись по способностям учеников. Самые умные учились в классе «А», а те, кто показывал худшие результаты — в классе «Е», где оказался и я. В обычное время это было бы позором, но теперь, когда над миром нависла угроза войны, школа экономила на всём. Она сокращала количество классов, выгоняя учеников с каждым годом, начиная с «Е» и доходя до «Д». Я поднялся на второй этаж и прошёл в кабинет с надписью «Класс Е». Внутри было немного людей — человек пятнадцать, то есть только половина всего класса. Я выбрал место у окна, не слишком переживая о том, кто сидит рядом. Мне всегда нравилось сидеть у окна. Может, это было странным выбором, но я предпочитал быть немного в стороне от остальных. Через несколько минут в класс вошёл Нагито — тот самый юноша, что стоял у кабинета во время экзамена и предлагал всем ответы. Он был, как всегда, уверен в себе и не терял времени. — Я думаю вы меня уже знаете, — продолжил Нагито, — я помог вам с экзаменом на поступление, если бы не ответы, которые я вам дал, скорее всего мы здесь и не увиделись, — он улыбнулся. – Кхе… — покашлял Нагито, посматривая на девочку, сидевшую рядом. — Зявк, ах? — она с недоумением посмотрела на него, — точно, забыла, — она приподнялась со стула. — В общем не буду долго что-то пояснять и скажу сразу… Нам нужен староста класса, ну и так как вы более-менее знаете нас двоих, мы предлагаем свою кандидатуру на эту роль. Все молчали, некоторые кивали. Не успела начаться какая-либо дискуссия, как Нагито и Аямэ были единогласно назначены старостами. Всё это казалось чем-то предрешённым, будто никто даже не задумывался о другом исходе. Но меня это мало волновало. Я смотрел на происходящее, как на спектакль, который не имеет ко мне никакого отношения. Нагито вдруг обратил на меня внимание и подошёл ближе. — И что же, — сказал он тихо, — интересно, как думаешь, сможешь выбраться с этого дна в одиночку? Все говорят, что тебя отчислят уже в этом году. Я не ответил. Его слова тонули в глубинах моего сознания, не находя отклика. В классе повисла тишина. Только звук снега, падающего с крыши, нарушал мёртвую тишину. Но вдруг дверь класса открылась. Вошла молодая женщина, наш классный руководитель. Она была лет тридцати, с осунувшимся лицом, слегка дрожащими руками и глазами, полными недосыпа. Её одежда, казалось, едва держалась на ней: белая рубашка, небрежно застёгнутая, юбка и пальто поверх. Она дошла до своего стола и тяжело опустилась на стул, делая пару глубоких вдохов, прежде чем начать говорить. — Доброе утро, — произнесла она хриплым голосом. — Я ваш классный руководитель. Меня зовут Хайори Рин. Вам, видимо, уже известно, что вы находитесь в классе «Е», а это означает, что вы находитесь на самом низшем уровне в академии. Но вы хотя бы поступили, а это уже достойно уважения. Она сделала паузу, доставая кружку кофе и делая пару глотков. Её руки едва заметно дрожали, и казалось, что она вот-вот снова уснёт. — Разница между классами в этом году минимальна, — продолжила она, активировав экран на доске. — Впервые за девять лет разрыв между классами не превышает 500 очков. На экране высветились баллы всех классов, и я услышал, как кто-то вздохнул с облегчением.  Класс «1А»: 1500 очков.   Класс «2А»: 1500 очков.   Класс «1B»: 1350 очков.   Класс «2B»: 1100 очков.   Класс «1C»: 1275 очков.   Класс «2C»: 800 очков.   Класс «1D»: 1200 очков.   Класс «2D»: 500 очков.   Класс «1E»: 1090 очков.   Класс «2E»: 200 очков. Некоторые обрадовались, узнав, что наш класс не на последнем месте, но это было слабое утешение. Тут кое-что стоит пояснить. Мы сдавали два экзамена: первый — для самого поступления, в котором нужно было набрать минимум семьдесят пять процентов, а затем второй — чтобы определить, в какой класс мы попадём. Каждый процент, набранный сверх этой планки, добавлялся в копилку баллов второго испытания, словно сама судьба намекала на справедливость распределения. И вот, каждый из нас, кто сидел в этом классе, набрал ровно семьдесят пять процентов. Но не стоит забывать — это были всё же те счастливцы, что прошли сквозь сито отбора, из девятнадцати тысяч претендентов лишь триста получили право на обучение в этой школе. И хотя баллы нашей параллели могли показаться не столь значительными, они всё же выделяли нас из общей массы людей. Мы сидели, молча разглядывая свои результаты на экране, и каждый мысленно осознавал тяжесть судьбы, нависшую над нами. Большинство людей обрадовались, увидев, что наш класс всё-таки не на самом дне, но радость эта была лишь иллюзией. Легко забыть, что в этой школе важен не только результат — важна борьба за место под солнцем, борьба, которая никогда не останавливается. Хайори Рин, наш классный руководитель, с видимым усилием держала кружку кофе, словно эта кружка была единственной вещью, дающей ей силы продолжать. Её уставший, тоскливый взгляд скользил по лицам учеников, но, казалось, она ничего не видела, утонув в своих мыслях. — На этом, пожалуй, всё, — сказала она, выпустив из себя эти слова, как человек, отпускающий последнее дыхание перед долгожданным сном. — Так что… — Извините, но вы не рассказали, что мы будем делать в этом году, — раздался робкий голос из первого ряда, и тут же Нагито, наш самопровозглашённый староста, обратил на себя внимание. Хайори остановилась, словно её застали врасплох, и некоторое время молчала, со слабым раздражением смотря на того ученика, осмелившегося задать вопрос. Было видно, как ей не хватает слов, как тяжело она ищет нужные формулировки, словно каждое предложение причиняло ей боль. Казалось, она пыталась понять, что от неё хотят. Но вдруг её глаза блеснули ясностью. — В этом году мы будем учиться, — коротко и грубо ответила она, затем, с отчётливым недовольством в голосе, добавила: — Если вы не подниметесь до класса «D» к концу года, вас всех выгонят. Всё… Я пошла завтракать. И с этими словами она покинула кабинет, оставив нас в оцепенении, словно в запертой комнате без окон и дверей. Некоторое время никто не двигался, будто каждый пытался переварить услышанное. Тишина была густой, плотной, нарушаемой лишь редким шорохом листков бумаги и тихим шелестом одежды. Мы сидели, не зная, что делать, не понимая, каким должен быть следующий шаг. Словно судьба подшучивала над нами, предоставляя в этот момент полную свободу действий, но лишая нас понимания, как ею воспользоваться. Но вот один за другим ученики начали вставать, неохотно собирая свои вещи и направляясь к выходу. Уже можно было заметить, как внутри класса начали формироваться первые небольшие группы — те, кто всегда стремится найти себе опору в других, и те, кто предпочитал одиночество. Эти группы были предвестниками грядущих альянсов, которые определят будущее каждого из нас в школе, где выживание зависело не только от знаний, но и от умения быть нужным. Я же остался на месте, не торопясь никуда идти. Мне не хотелось вставать, не хотелось участвовать в этих негласных соревнованиях. Мои глаза устремились к окну, за которым снег продолжал медленно и неумолимо падать, покрывая землю белым, безмолвным покрывалом. В этот момент я почувствовал, как усталость и апатия полностью овладели моим существом. Мир за окном был бесконечно далёк, словно я находился не в комнате, а на какой-то иной стороне реальности, где снег был единственным свидетелем моих внутренних терзаний. Этот день, казалось, ничем не отличался от других. Школа, учёба, сон. Едва добравшись до общежития, я снова провалился в чёрный мир снов, где меня не ждали ответы на мои вопросы, а лишь глубина, в которую я погружался каждый раз, как только закрывал глаза. Это было моё бегство, моё укрытие от всего, что окружало меня в реальности. *** Утро следующего дня началось с громкого звука, пробудившего меня от сна. Я с усилием поднялся с кровати, чувствуя, как тело сопротивляется каждому движению. Взглянув на часы, я понял, что прошло всего два часа с тех пор, как я лёг спать. В голове царил хаос, и каждое ощущение было словно из мира, который больше не принадлежит мне. Я медленно сполз с кровати и направился к окну, где за стеклом всё ещё царила та же бесконечная снежная тишина. Мысли моё были наполнены странным смехом, раздающимся где-то в глубинах моего сознания. Это был не обычный смех — это было нечто, что порождалось изнутри, словно мой разум начинал рушиться под давлением всех тех переживаний, которые я не мог выразить словами. Слова теряли свой смысл, мысли теряли свою форму, и всё вокруг стало единым, холодным, мрачным. Окружающий мир стал казаться пустым, и я уже не мог найти в нём ничего, за что можно было бы зацепиться. Даже мысли о том, что нужно сделать, начали исчезать. Я ощущал, как моё тело становится всего лишь оболочкой, частью чего-то большего, экосистемы, которая больше не признаёт меня своим. Желание существовать, быть частью чего-то большего, всё больше становилось пустым и бессмысленным. Но это было лишь плодом моего разбитого разума. Я мог бы пойти в торговый центр или отправиться в кинотеатр, но это казалось таким же бессмысленным, как и всё остальное. Казалось, что ничто в этом мире не приносило мне радости, ничто не вызывало отклика в душе. И вновь голос. Этот голос был слишком знакомым. С каждым разом, как моё тело уставало, всё вокруг меня начинало изменяться. Всё искажалось под влиянием этого внутреннего голоса, того, что жил где-то в глубинах моего сознания, запертого в самых тёмных уголках моей души. Это второе «Я», жаждущее вырваться наружу, жаждущее вернуть себе контроль, который я так отчаянно старался удержать. Я с трудом встал с кровати и направился в душ. Вода была холодной, какой бы температуру я ни выставлял. Это не удивляло — казалось, что весь мир заговаривал против меня. Холодная вода, не приносящая бодрости, лишь усиливала ощущение отрешённости. Спустя несколько часов, проведённых в одиночестве и тишине, я снова устремился в мир чёрно-белых снов. Этот сон был всегда одинаковым. Единственное, что выделялось на фоне серых оттенков, — это ожерелье, которое когда-то подарила мне Май. На нём была выгравирована пара, танцующая медленный вальс. *** Я шагал вперёд по этому пустому, мрачному коридору. Моё ожерелье слабо мерцало, освещая путь передо мной, но свет был таким тусклым, что казалось, он не в силах пробить густую тьму, окружающую меня со всех сторон. Я шёл медленно, с неуверенными движениями, словно каждый шаг был испытанием. Никогда прежде я не ощущал такой пустоты и сомнений, как в этот момент. Всё вокруг было заставлено картинами, на которых запечатлены исковерканные лица людей. Если, конечно, это вообще можно назвать людьми. Их тела — тонкие, словно кости, обтянутые остатками гнилой плоти. Пальцы — безжизненные, будто заросшие плесенью, и бездушные, пришитые рыбьи глаза смотрели в пустоту, словно в этом взгляде была вся скорбь мира. Каждый мой шаг по узкому коридору сопровождался усиливающимся хрустом стекла, как будто сама реальность трещала под моим давлением, не выдерживая тяжести моей души. Коридор сужался, становился всё более давящим, с каждым шагом картины на стенах приближались, как будто вытягивая руки ко мне, пытаясь схватить. И тогда стало ясно: это были не картины. Это были силуэты, застывшие за окнами, сквозь которые они не могли прорваться. Тьма снаружи давила, а эти искажённые образы были заперты в своём мучительном существовании, как символы моих страданий, заточённые в стеклянных гробах пустоты. Но остановиться я не мог. За спиной раздавался знакомый шорох — оно приближалось. Тонкие, паукообразные конечности царапали пол, и это существо, с телом маленьким, но с огромными когтями, двигалось за мной. Его морда была мордой заяца, но она искажена до неузнаваемости, а маленькие глаза, утопленные в темноте, неестественно поблескивали, как глаза хищника. Кривые, как сломанные зубья пилы, зубы еле виднелись за этой жуткой, почти карикатурной, но в то же время ужасающей улыбкой. Оно передвигалось на четвереньках, его прыжки были резкими, словно издавая скрипучий смех — смех, который раздавался на грани слышимости, но проникал в самое сердце. Иногда оно перепрыгивало вперёд, останавливалось, а затем медленно поворачивало голову на сто восемьдесят градусов, как будто вопрошая меня своим немигающим взглядом: "Куда ты идёшь?" А я шёл вперёд, не зная, что ждёт за следующей дверью. В какой-то момент это чудовище встало на задние лапы, его силуэт возвышался надо мной, словно тень неотвратимого конца. Передо мной стояла массивная дверь, за которой, как я полагал, был выход. Но прямо перед дверью стояло оно — человекоподобный заяц, трёхметровое чудовище с длинными, глубокими царапинами под глазами. Оно не просто стояло, оно закрывало мне путь, его взгляд был полон не злобы, а странного сожаления. Казалось, оно не хотело, чтобы я ушёл. Оно жаждало, чтобы я остался здесь, навечно, запертым в этом месте, где нет ни света, ни тьмы, только вечные кошмары. За моей спиной раздался последний хруст стекла, и мне послышались отчаянные попытки кого-то пробиться внутрь через разбитое окно. Это существо не собиралось отпускать меня просто так. Его непомерно большие руки, такие сильные, что могли бы сжать мою голову, протянулись к двери, как будто пытаясь удержать её на замке. Я почувствовал холод, и тысячи костлявых рук потянулись ко мне, будто пытаясь ухватиться за мои ноги и утянуть меня вниз, в бездну. В этот момент мне показалось, что я застрял между жизнью и смертью, между отчаянием и безумием. Закрыв глаза, я не мог, не желал видеть, как кровь, густая и тёмная, медленно выливалась из рта этого существа, капая мне на голову. Тишина наступила, словно мир затаил дыхание. Но через мгновение коридор снова наполнился смехом, эхом разносившимся по всему пространству, напоминая о том, что этот мир, как и вся жизнь, — всего лишь сцена. "Мир — это сцена, и вся жизнь — спектакль", — прозвучал голос, эхом отзываясь в моём сознании. "Почему бы не смеяться? Смех — это удел человечества. Только человек может смеяться и бояться одновременно. Зачем плакать, когда можно смеяться?" Я открыл глаза и увидел перед собой своего двойника. Другой Фрей, стоящий за моей спиной, смотрел на меня с нескрываемым презрением. — Кто на этот раз? — спросил я, чувствуя, как сердце сжимается от усталости. Повернувшись, я увидел, как мой двойник спокойно обгладывает останки того существа, которое преследовало меня. Он смотрел на меня, как на ошибку, как на нечто лишнее в этом мире. — Ты паразит, — проговорил он, медленно, с каждым словом наращивая напряжение в своей речи. — Ошибка природы. Тебя не должно было быть. Почему ты ещё здесь? Может, уже пора закончить это? Пора освободить меня? Его слова проникали в меня, словно ножи. Моя слабость, мои страхи, мои сомнения — всё это было частью меня, и бороться с этим было невыносимо. Я посмотрел на дверь, к которой так долго шёл. Она была прямо передо мной, и я дёрнул за ручку, открыв её. — Думаешь, ты можешь просто уйти? — продолжал мой двойник. — Ты слаб. Ты воплощение слабости. Ты ничтожество. Разве можно бежать от себя? Не слушая его, я шагнул за порог и направил свой кулон, освещая путь. Там, за дверью, сидела девушка. Я не мог разглядеть её лица, но её глаза, жадные и мрачные, впивались в меня. Они были глазами мёртвого человека, безжизненными, но полными невыразимой боли. Этот взгляд, полный тоски, мне казалось, я запомню навсегда. В нём было что-то такое, что заставляло меня задуматься, что это не просто видение, а нечто большее, чем сон. И в этот момент я проснулся. Проснулся в своей холодной комнате, с тем же чувством одиночества и отчаяния, с которым я ложился спать.