И путаясь, сгорает.

      — Сердечко-то, забилось, затрепетало всё… — Чейз едко хмыкает, звенит колбами, сосредоточенно изучает содержимое, что даже можно ещё поверить: в их сторону даже не смотрит, — Хаусу никто не нравится, и не нужна ему ни ты, ни твое вселенское сострадание… Высокомерный, заносчивы, упрямый старик…       — Чейз. Ты увлекся. — голос Формана звучит высоко и скрипуче: не требует возражений.  И правда... И нечего, Чейз. Чейз отрывает невидящие глаза от стекла микроскопа и дальше его взгляд приобретает нужную осознанность быстро, почти незаметно —волноваться не о чем. Кэмерон обеспокоено щурится, забывая стереть с лица случайно-взволнованную улыбку, комкает в руках подол белоснежного врачебного халата, втихаря бросает дрожащие взгляды неизменно в одну и никакую другую сторону.  Кэмерон неизлечимо слаба, невиданно больна Кэмерон в такие моменты, и кто посмел написать в её рекомендации «стрессоустойчива и эмоционально стабильна» Форман не знает, хотя честно пытается вспомнить. Форман думает, что Кэмерон прекрасна в том, чего от нее никто и никогда ждать не будет, Кэмерон красива в своем горе так, как никто и никогда не будет способен. Ведь люди чрезмерно уродливы в своем страдании, в истощающей смертельной болезни, что бы там кто ни говорил… Видит Форман, это совсем не поддающийся лечению случай…  Видит Форман, как Чейз не сводит липкого цепкого взгляда с отпечатка розовой помады на кромке кружки, и аристократично красивое его лицо — теперь просто застывшая треснувшая маска с щенячьими растерянными глазами, искусанными сухими губами и недельной колючей щетиной… Необычно задумчив Чейз, непривычно растерян и озадачен, но не о Чейзе речь, наверное, сейчас и в принципе...       Его улыбка стоит нескончаемых твоих слез и тысячи праздничных открыток, Эллисон.  Хаус кривит губы в подобие издевательской улыбки, не совсем уверенный, что выглядит возвышенно и авторитетно, ну или хотя бы круто; между кустистых бровей его — глубокая вьевшаяся складка, широкие ладони в сухих мозолях, в невозможной голубизне потускневших глаз — сетка лопнувших капилляров. Хаус мало в последнее время с ними разговаривает, почти не терроризирует своими выходками и   совсем-совсем не издевается. Хаус устал. Жизнь давно покинула его взгляд, жизнь покинула его жилы, но не покинула его сердце все же и неужели — утреннее солнце, которое по привычке отбивалось рваными бликами от волос Кэмерон, слепило Хаусу глаза, заставляло отворачиваться, жмуриться, закрывать их — словно прогоняя, словно умоляя не смотреть... Не видеть.  Хаусу за сорок, он больной, уставший, побитый жизнью, зависимый от азарта человек. И кто бы что не говорил — ему тошно и стыдно, почти противно, почти нестерпимо осознавать, что он —  стареющий мужик с несуществующим прошлым и потерянным будущим — он ближе наклоняется к покрасневшему ушку, шепчет в него какие-то совсем мальчишеские, недостойные опытного, взрослого мужчины издевки, откровенно насмехается и закрывает глаза от неведомого ранее маниакального удовольствия, когда бледное от злости лицо Кэмерон порывисто поворачивается прямо к нему и лишь к нему... Кэмерон бесится, мучается, но стоически терпит, не говорит ни слова — в ледяных глазах ее блестят слезы почти вселенской обиды, и есть отчего, наверное, видит Форман. Что-то он слышал то ли про «стокгольмский синдром», то ли про «синдром спасателя», и делает вывод, что недалеко ушел от истины, проклиная себя за профессиональную проницательность — заумный выскочка. Кэмерон рядом с Чейзом спокойно передает ему в подрагивающие протянутые пальцы результаты анализов, мирно улыбается молоденьким медсестрам спустившимся с небес ангелом, мимолетно морщась лишь тогда, когда тянущая боль после четырехчасового стояния в операционной простреливает в пояснице не красиво и не элегантно, ну уж совсем... У Эллисон глаза серо-зеленые, словно треснувшие ментоловые леденцы от кашля, ресницы длинные и пушистые, точно как у куклы, губы аккуратные и всегда розовые — как два лепестка чайной розы. Она могла бы быть моделью, она могла бы быть актрисой, она могла бы жить проще и лучше — выйти замуж за адвоката или акционера, не забивая себе голову лишним, сложным, ненужным…       "Сложный день сегодня был...", — слышит Форман.        "…Иногда мне жалко, жалко их всех, и в груди так щемит, что не продохнуть … ", — говорит она тихим осипшим голосом. И хрупкие плечки под тонким бордовым плащом подрагивать от морозного ноябрьского  воздуха, худые коленки просвечивают из-под ткани шерстяной юбки, вытягивается птичья шейка из-под воротничка светлой блузки.         "Иди домой, Эллисон…холодает...", — отвечает Хаус подозрительно тускло и равнодушно. Он уходит, и под его ботинком жалобно хрустит опавший осенний лист.  Кэмерон говорила ему как-то, что от Хауса пахло кровью, медицинским йодом, едким викодином и почему-то: странно, остро, до тошноты терпко — увядшими лепестками красных роз. Форман посмеивался над её доводами, бросая ироничные взгляды. Кэмерон была молоденькой женщиной и имела трогательную привычку всё приукрашивать — ей было это просительно, ей не запрещено, ей это шло даже… Но Хаус не рыцарь — обозленный на мир жалкий неполноценный калека, насильно выведенный в общество — обреченный умирать в муках и провожать умерших в последний, вечный путь, откуда нет и не будет дороги… У Эллисон дурацкая привычка жевать кончики ручек и карандашей, когда она нервничает, когда задумавшись разговаривает сама с собой, и кровь её имеет свойство некрасиво приливать к щекам и шее алыми пятнами, когда приходится случайно поймать застывший взгляд безучастной Кадди — до чего же странная, нелепая эта Эллисон… Ворох мокрых листьев кружит их больницу в теплых, обманчиво спокойных днях. Уилсон не заглядывает в их отделение, Чейз угрюмо молчит, скучный придурок какой-то; Кэмерон кутается в не по погоде лёгкий плащ — монотонно, согреться чтобы. «Я понимаю» — полушепотом говорит Форман, заглядывая своими огромными глазами в душу, — «Я понимаю…».  Кэмерон умеет заговаривать так, что во всё повериться; Кэмерон не особа полезна в диагностике, но в общении с пациентами незаменима, да и глазу приятна; Кэмерон не ропщет и не страдает больше. Кэмерон холодна, как солнце в зимнее утро — даже закованные во льдах айсберги имеют больше шансов... Хаус ловит ее размытую пустую улыбку во время обсуждения диагноза с жадностью обезвоженного путника, и — Форман удивляется с одобрением на пару мгновений, — не выглядит в этот момент смешным возбужденным подростком ли, голодным, жаждущим крови животным. Хаус щурится без солнца, ероша перебинтованной ладонью седые пряди на затылке, откидывается на спинку стула, застывает на несколько долгих секунд, вдумчиво смотря в мутное окно. Хаус устал. Хаус нашел неплохой способ расслабиться, думает Форман, и почти вслух благодарит его за то, что тот не впутал во все это обеспокоенную нервную Кадди, или добросердечного наивного Уилсона.  Жестокий вы, Хаус. Жестокий вы, но честный, Хаус... Клинический вы идиот, Хаус. Видел Форман, зрение не обмануло к возрасту ли, к врачебному опыту:  Хаус оперевшись о стену, отрешенно наблюдал, как она, сосредоточенно чертит что-то на доске, нервно ходит по кабинету. Он приглушенно усмехнулся, бесшумно подкрался сзади, как хищник, — ловко поддел пальцами задний карман на узких брюках, с силой потянул на себя, чтобы она потеряла на мгновение равновесие и упала прямо в протянутые руки, крепко вцепившись в воротник его темно-зеленой рубашки. И когда он, выдержав несколько секунд, с давлением притянул ее на себя и просто по-отечески обнял, уткнувшись чувствительным носом в мягкую макушку, где ее запах ощущался особенно сильно и отчетливо, заглушая не только окружавшую его медикаментозную вонь, но и все звуки, краски и прикосновения одновременно. Он сильнее обхватил в кольцо рук ее дрожащие плечи. Кэмерон слабо дернулась в его ладонях, упрямо уперевшись лбом в его ключицу.

“Вы разобьете мне сердце…”

Кэмерон делает резкий судорожный вдох и изгибает потрескавшиеся губы в отчаянную улыбку, щекоча прохладным дыханием обнаженную горячую шею.  Хаус ослабил хватку и с шумом, облегченно выдохнул, стоило Форману мелькнуть в проходе. Позже, Хаус невзначай как-то скажет,  что в его самых страшных кошмарах пахло викадином, гнилью и протухшим человеческим мясом. Крепким черным кофе, осенним солнцем и цветочным шампунем с волос Кэмерон пахло в самых прекрасных на свете снах...