Заново рождённый

Быть особенным, не таким, как все… да что там — наиредчайшейшим явлением. Для кого-то это могло бы звучать привлекательно — но только не для Ренато. В далёком детстве он ухитрился подхватить менингит, из-за чего едва не отправился на тот свет. Едва — потому что над ним провели ритуал, подробностями которого делиться не желали даже спустя долгие годы. Наверное, родители любили сына, раз ради него преодолели даже своё презрение к магическому сообществу. «Жизнь поделилась на "до" и "после"» — донельзя затёртое выражение, но Ренато оно подходило как нельзя кстати. Раньше он, как все нормальные люди, слышал только те звуки, что исходили из окружающего мира. После ритуала же к ним добавился нескончаемый шёпот внутри его головы, от которого было некуда деться, как ни затыкай уши. С Ренато говорили мёртвые — так объяснили ему. Лименалит — тот, кто стоит на пороге жизни и смерти. Исключительный феномен, который впору заносить в Красную книгу, если бы у Других был её аналог. Вот кто он теперь такой. Будучи сыном священника, легко привыкнуть к смирению. И всё же Ренато, перестав быть просто Ренато и сделавшись исключительным феноменом, возроптал. Он злился на родителей на то, что они обрекли его на муки, бился головой о стену с намерением выгнать оттуда незваных гостей… Кажется, кто-то из мертвецов нашептал ему, что из этого проклятия можно извлечь выгоду — и Ренато, к собственному удивлению, послушался. Отец и сам понял, что редкий дар сына может сослужить Церкви неплохую службу. Ренато перешёл на домашнее обучение — хор голосов в голове плохо сочетался с хором многочисленных одноклассников. Родители относились к нему с сочувствием, граничащим с унизительной жалостью, хотя иногда в их обращении нет-нет да мелькали нотки пренебрежения. К мысли о собственной нечистой природе Ренато привык — утешением ему служила надежда на то, что хоть путь в рай ему и заказан, его тягу к богу оценят по достоинству. Да и покойники нередко рассказывали любопытные вещи — пусть вступать с ними в диалог лименалиты и не могли. Ренато даже начал считать их своими друзьями — во всяком случае, других у него не было. С годами он всё больше адаптировался. «Да, тебе не стать нормальным, но притвориться ты можешь», — однажды эти слова неприятно царапнули его не имеющую шанса на спасения душу. Даже захотелось напомнить о том, что он вообще-то феномен. Гордыня — смертный грех. Да и звучало бы это так, будто он гордился какой-нибудь ужасной и редкой болезнью наподобие нейрофиброматоза или прогерии. Ложь, притворство — это зло, однако Ренато твердил себе, что эта ложь — во благо. Клеймо с буквой «M» (он долго отказывался от инициации, но его убедили в её необходимости) скрывали неизменно длинные рукава сутаны или скромной мирской одежды. Нелюбовь к скоплениям людей и посещению различных мероприятий легко и логично обосновалась тем, что Ренато якобы должен считать любые увеселения греховными. Как хотел бы он побывать, скажем, в галерее Уффици — но попросту не выдержал бы огромной толпы и её шума… а ведь его голову ещё и наводнили бы голоса многочисленных творцов! Ну а желание служить в небольшой церкви объяснялось отсутствием высоких амбиций. А потом Ренато встретил Нову. Свою соратницу, Другую на службе Церкви. Ловчие времени — тоже редкое явление, пускай и менее редкое, нежели лименалиты. Она тоже притворялась, тоже жила чужую жизнь, в ней тоже видели инструмент. Собственная боль, полузабытая, задвинутая в дальний угол, отражаясь в чужой натуре, вызывала желание закричать: вы не ошибка. Вы достойны. Достойны всего. Однако Ренато мог лишь немного облегчить её боль от клейма, — способность исцелять была одним из немногих плюсов бытия лименалитом. Мог ненавязчиво, не выходя за рамки своей роли, убеждать Нову в том, что она не обречена. С ней было легко и спокойно. Ренато так долго искал покой — мог ли он предположить, что найдёт его на дне золотых, не скрытых линзами глаз? Ему чудилось даже, что хор мертвецов чуть затихал, услышав её обычно робкий, но от этого не менее мелодичный голос. «Быть может, мы во многом похожи?» — вырвалось однажды у Ренато в ответ на очередную самообличительную тираду Новы. Он не мог выдавать себя, не мог поддаваться искушению. Но если такие, как он и Нова — порождения Дьявола, отчего на душе после их встреч и бесед становилось так светло? Чтобы помочь ей, Ренато вытянул из мира мёртвых голос Гюше де Бур — той ниточки, что могла бы связать Нову с разыскиваемым ею портретом. Разумеется, он сказал, что нашёл информацию о ней в церковных архивах — к счастью, Нова не стала задаваться вопросом, как это получилось проделать в столь короткие сроки. Поговаривали, что шёпот мертвецов может свести лименалита с ума. Но Ренато почувствовал, что чуть не сошёл с ума от волнения, когда узнал, что Нова оказалась похищена, доверившись лже-Гюше — чей облик принял ещё один представитель экзотической породы Других, полиморф. Тогда Нове удалось спастись. Бог отвёл — точнее, помогли Другие. Однако когда Ренато в шумном многоголосье различил слова «её душа прорывается к нам… она не должна быть здесь» — то без промедления направился в хранилище Ватикана, где, как уже знал, проходила её почти самоубийственная миссия. Мёртвые не отвечают лименалитам — но даже если бы отвечали, у Ренато не было нужды уточнять, о чьей душе речь.