spring in winter

Под ногами хрустит снег, и от морозного воздуха стынет в груди; инеем покрываются артерии, изморозью лёгкие. Эта зима была нещадной в бескомпромиссной власти своей, но Сугуру любил это время года: чтобы не несла она за собой и какой бы непогодой не накрывала город, она всегда была безукоризненно чиста, с ней нельзя было совладать — только подчиниться её правилам. — Ну и холодрыга, — бубнит сбоку Сатору, и Сугуру против воли улыбается на это; чтобы не нёс Сатору за собой — столь же ослепительно, до рези в глазах и ощущения ирреальности; совладать с ним — невозможно, только лишь подчиниться правилам его, но Сугуру, конечно, не подчиняется, ведь он идёт от обратного и вбирает в себя всё тёмное в противовес, и это — рождает гармонию. Эта зима была колючей, если свернуть с протоптанной тропы, ноги по колено утопали в сугробах. Они в богами забытой деревне, вымершей почти что полностью: большинство из молодёжи перебрались кто в Киото, кто в Токио, там больше возможностей, — здесь тихо, это место кажется отрезанным от всего мира, погружённым в вековой сон, что не потерпит вмешательства. Они останавливаются в столь же забытом храме, потрескавшихся колон хочется коснуться, и Сугуру прижимает к одной из них ладонь, какую историю это место хранит и как много оно помнит? Достаточно, чтобы память обернулась проклятием. Он даёт короткий знак Сатору и первым ступает внутрь. Скрипят половицы под ногами, застилает глаза первородная тьма, отнимая зрение, но это Сугуру не пугает. Пахнет пылью и затхлостью, благовониями. Кто-то приносит их сюда, или время не способно избавить место от этого запаха? Проклятая энергия резонирует в воздухе, смрадная, на языке оседает привкус ёмоги и истлевшего, эту энергию Сугуру обращает собственной, даже сил тратить не приходится, но на вкус она, как и прочие, тошнотворно-отвратительна. — Что, неужели всё? — Сатору выглядывает из-за плеча, и Сугуру уверен, что даже в кромешной темноте он отлично видит; ещё он уверен, что тому не терпится закончить со всем здесь. Едва ли во всём мире найдётся задание, что смогло бы по-настоящему увлечь его: рост Сатору слишком стремителен, это возвышает его над остальными и это же отнимает всякий шанс на азарт, интереса в заведомо выигрышной партии нет никакого. В сущности, все их задания — формальность формальности, и Сугуру думает, что если бы не Сатору, то сам бы задохнулся от скуки; там, где есть Сатору не бывает тихо. Там, где они есть оба — не обойтись без хаоса, который, конечно же, у них всегда под контролем. Повезёт, если Проклятие будет достаточно изощрёно и сможет занять их хотя бы ненадолго. — Нет. — Он не оборачивается, обходит помещение, зажигая потрепавшие временем таро, трёт ладонью шею, когда, наконец, встречает пытливый взгляд Сатору; ему очевидно, не понравился ответ, ему не терпелось уйти из этого места — здесь делать было нечего, но Сугуру возвращаться, по правде, спешить не хотел, это задание хотелось растянуть на время больше положенного: — Ты ведь не думаешь, что нас бы отправили сюда из-за такой мелочи? Сатору недовольно кривится и тоже принимается оглядывать помещение. Здесь тепло, и это — самое странное в этом месте. Будет ли так же, когда они покинут его? Подобные места созданы для жизни ёкаев или забытых богов, обитают ли они здесь? Впрочем — неважно. «Какое богохульство», — отстранённо и равнодушно думает позже, накрывая ладонью шею Сатору и скользнув большим пальцем по линии подбородка; во взгляде сапфировом отражаются и множатся языки пламени, во взгляде — миры, и все их Сугуру присваивает себе собственнически. В нём нет напора, только невозможная нежность, столь, казалось бы, ему несвойственная — позже она сменится требованием, он обнажит клыки, а изгиб губ коснётся порочное, — только неоспоримое чувство доверия и что-то, что он никогда не сможет облечь словами: оно давит на грудную клетку, почти трепетом, обрывает дыхание раньше положенного времени. Сатору улыбается ему в губы, едва запрокидывая голову, Сугуру забирает его воздух, делится собственным; отдаёт себя, до последнего помысла. Эта зима была самой холодной из всех зим, но запомнилась она Сугуру скраденным у распорядка временем; горячим и сокровенным. Она высечена в его памяти нахальным, бесконечным калейдоскопом и купленным на обратном пути, несмотря на холод, мороженным.