Монета

      Не так уж много слов, но всегда приятно послушать.       Голос Кафки щекочет разум, заставляя пренебрежительно относиться к желаниям и потребностям. В моменте общения с ней есть тайное торжество. Вряд ли Элио так сведущ, как она говорит — величие быть его слугами Кафка подаёт с соусом фатальности — ничего не жаль во имя цели, стоящей, несомненно, дальше и выше жизней — что чужих, что собственных. У неё самой такая жизнь только одна, отчего и звучит Кафка правдивее, будто бы от всего уже отреклась, и удовольствие момента для неё всё равно ничтожно по сравнению с целью. Однако это пресловутое удовольствие она получает до того полновесно, открыто и демонстративно, что оно сравнимо с сексуальным. Энергия её тела непозволительно неприкрыта. Ей это не нужно. Кафка движется от желаемого к желаемому, но никогда не расстраивается, если не получает. Неудачи она транслирует с не меньшим достоинством, но общение с ней никогда не уходит в жеманный, слащавый флирт. Манипуляция на примитивном слишком очевидна. Кафка играет на чувствах немного глубже, чем страсть всякого толка. За вызов сыграть в кукловода с разумом отрешëнным она берётся с интересом, сравнимым с исследовательским. Её всё равно поджидает разочарование, ведь личность Блэйда зиждется на чертах его далёкого прошлого, а не на собственном моральном выборе. У него довольно простые цели и логичный к ним путь. Он не погружён в терзания именно о смысле — зачем, если можно просто ненавидеть себя? Ту же ненависть ему и так навязали со стороны. Кафке порой интересно, каким бы он был, сойдись светила и дороги не так, как уже сошлись.       Блэйд тоже ощущает в себе надорванность — но вместо простого пути, где легче забыть и не вспоминать, он выбирает хранить память, хотя бы в хрупких деталях. Он и сам не знает, зачем. Чувство ненависти заставляет искать в себе изъяны, и самые большие из них таятся в ткани прошлого. Её хочется измять и наизнанку вывернуть — пусть все видят.       Презрение к себе рождено не только из ошибок — он ощущает, как рамки разума давят его внутрь, в себя, оставляя за собой пустоты. Разум скуднеет. Личность скуднеет, нищает, мельчает. Ему это не нравится. Ещё больше не нравится, что не нравится и Кафке. Она ожидала другого. Редких душевных бесед о философии и искусстве. О деле жизни и смысле жизни. О чувствах. О главном для неё, ей недоступном — о страхе. Оттенков страха бесконечно много — но она лишена возможности испытать даже самый приятный и трепетный. Лишена и панического, ужасного. Без страха и приправы из риска существование тоскливое, если не хуже. Ей хочется говорить о высоком, нетривиальном. Слышать взгляд на вещи от мудрых. Блэйд ненавидит, что не может этого дать. Он стар настолько, что по обычным меркам сединами был бы убелëн не меньше десяти раз, но его тёмные, густые волосы Кафка пропускает сквозь пальцы с тем же разочарованием. Она не знала его седым, но знала и знает сварливым, чёрствым стариком, над искусством которого надругались, а над сокровенным желанием насмехались по очереди то Эоны, то прежние товарищи, то судьи Сяньчжоу.       Определённо, он ощущает, как личность разбилась. Остановилась там, в далёкие годы очарования своими друзьями, когда руки без устали ковали для них мечи и украшения. Когда ремесло создателя мечей было его достоянием, когда трясло собой целые галактики. Когда в восхищении его искусством был смысл — и когда из рукотворного шедевра меч становился шедевром насильственным и карающим. Всё же, быть оружейным мастером непросто. Нужно по-настоящему восхищаться искусством убивать.       Ныне всё в прошлом. Развитие собственное тоже там, и с места сдвинуться не хочет. Когда-то он был человеком культуры. Когда-то его вело превосходство: не интеллектуальное, как Дань Фэна, не боевое, как Цзинлю, не эмпатическое, как Байхэн, и не тактическое, как Юаня, но ремесленное. Творческое. Созидающее. Эон Разрушения теперь дёргает струны в обратную сторону. Однако… Следовать Разрушению не равно быть марионеткой Нанука. Философия Разрушения сама наполняет собой, сама приписывает методы, которыми энергия пробивает себе путь. Однако то, как она нагло доламывает остатки прошлых умений, не может не печалить.       Развитие личности окончено. Она полопалась, потрескалась — и место трещин заполнила ненависть. К сожалению, к глубочайшему его сожалению, Блэйд больше не станет Инсином. Жаль, что он распознаёт, как Кафке того бы хотелось — но, как и было оговорено, поражения и собственные несбыточные желания и мечты она принимает с не меньшим достоинством, чем победы. У неё нет причин взращивать ненависть за неудачи.       Рёбра колет болью памяти.       «Поднимайся и дай мне убить тебя снова».       Цзинлю тогда изорвала мечом грудь. Первая смерть от неё не была так жестока, как последующие — и с каждым ударом она только глубже заталкивала им же сработанный меч. Чистейшая ненависть в приказном тоне. Поток Мары внутри явно восхитился, явно выбрал для своей гнусной цели именно Цзинлю. Мара стремится к Маре, это неизбежно. Две неравных волны схлестнулись, и внешняя ненависть поглотила внутреннюю. С тех пор… С тех пор такой стала каждая неудача — вдали от неё или подле. Только рядом с Кафкой это отвратительное чувство притуплялось, и даже слегка подсыхали от него шрамы: именно шрамы, а не бесследно проходящие рубцы.       Будь он котом, из множества жизней одну бы точно подарил Кафке. На своенравие она ласкова. На неповиновение — не жестока, на удивление. Она как будто понимает и принимает любые причины быть и существовать. Зачем оглядываться назад, если впереди ещё есть цели? Какая жалость, что жизнь Блэйд не дарит — он от неё теперь неотделим. Кафка забрала единственную — и обошлась с ней довольно бережно. Он не хотел, но привык, даже к прикосновениям привык. Её мягкие вельветовые перчатки напоминали кошачьи лапки — махровые, нежные от подшёрстка, но с когтями внутри.       Кафка часто шуршала в мозгу пилочкой для ногтей. Ногти мешали цеплять патроны. Щёлкать ими в гнёздах. Звенеть гильзами по полу… Отдала бы Кафка на него последний патрон?.. Он почему-то уверен, что да — даже если эффекта не возымеет: пройдёт насквозь, навылет, и дырка в голове быстро затянется до гладкой и цельной. Кафка никогда в него не стреляла, но если б выстрелила хоть единожды, Блэйд бы подобрал и пулю, и гильзу… Просто так, на память. Память его и так подводит — и всему виной не только Мара, но и чужое осуждение, ошибочно меняющее святые времена на ненависть к себе. Хорошее вытравливается из памяти. Плохое оседает сверху, как ил — взбаламуть былое, и искренности больше не увидишь за его взвесью. Кафка заставляет что-то помнить. Она говорит иногда ему что-то простое и забытое, и он вспоминает — да, да, было там что-то, в прошлом… Что-то задорное, как искры и звезды. Что-то горделивое, помпезное, как рога и мечи. Что-то полезное, как печи и наковальни. Там были и почёт, и признание, и ещё много социальных вещей, суть которых он уже не то чтобы забыл, но больше не ощущает на себе… Вместо людей теперь мишени. Кафке как будто больше повезло — страх ей неведом. Другой, помладше Кафки, наоборот, жить хочется так сильно, что Блэйду завидно. Только он каким-то чутьем понимает, что Элио выгодно держать чужие мечты неисполненными. Кафка не получит своё блюдце страха. Светлячок не познает никогда жизни… Волк — просто сумасшедшая чудачка, которой недостаёт к себе искреннего восторга её не просто увлечением, а делом всей жизни. А он сам… Он уже не верит, что когда-то отомстит.       Месть уже осыпалась в пыль — Цзинлю срезала её алый цветок и долго, методично сдирала с него в воспоминаниях лепестки. Пренебрежительно? Справедливо… Из всех она была бы самой справедливой, если б не Юань. Закон силы ведь самый понятный и простой, но даже он не способен порой ни на что, кроме бессмысленного гнева. Юань и его всепрощение оказались крепче. Даже пробив Блэйду грудь, Цзинлю осталась бессильна, обречённая барахтаться в остывшей ярости, льдом перекрытой сверху так, что не вдохнуть. Мара словно усмехнулась ей в лицо его улыбкой — но странное дело, Блэйд не помнил, чтоб вообще улыбался.       От неожиданных воспоминаний пальцы в бинтах трогают щеки. Он чувствует, как напряжено внутри лицо — челюсти полотно сжаты. Угрюмо нависает над губой морщина. Когда-то глубокая — теперь под пальцем гладкая и почти без рельефа. Кожа сама говорит ему, что время ушло вспять — нет ни старческих отеков, ни щербин, ни мелких пятнышек-ожогов, взявшихся когда-то от масляных брызг, кипящих и непокорных. Только гладкое, вечно молодое лицо, которому в пору было бы вообще не быть.       Всё Цзинлю. Не верится, как может она в воображении быть самой справедливой, но как есть. Где тут справедливость? В вечной ярости? Откуда только взялась её манера не признавать полумер? Всё же она сильная, но недостаточно, чтоб срезать с его души позор прошлых ошибок. Она не миротворец, чтоб примирить с могилой. А вот Юань…       Блэйд злится сам себе — Юань единственный, кто мог бы быть судьёй. Ах, если бы меч-льдина всё же срезал голову с шеи, да к тому же не одну… Минимум две. Потом полетела бы третья. Ему было невдомёк, что Цзинлю думала о том же самом: сначала Блэйд, затем Пожиратель Луны. И пусть в ужасе Юань позади смотрит, как звездорез, пробивая им грудины, твердеет, застывая, покрываясь свежим льдом, взявшимся из крови, удлинняется, набирает собой силу правды… Сначала Блэйд, затем Пожиратель Луны. Потом, шеи им разрубив, Цзинлю рухнет перед учеником на колени и протянет меч — и попросит научить настоящему правосудию.       «Ты чист, — скажет она, — ты и режь».       Юань давно не молод. Он посмотрит на неё печально и мягко — и Блэйд себе поверить не может, что он её прощает, отстраняет её ладонь с мечом, и… О, благословенные Эоны, да быть того не может. Он же любит её — меч из кисти вытолкнет своими пальцами, овладеет запястьем, скажет ей: «Хватит и одной», — имея в виду, конечно, смерть Байхэн, но не другие три. Никто за неё не в ответе, как бы Цзинлю ни мечтала наказать. Юань не хочет оставаться один.       Что ж, ей и самой хочется быть осуждённой. Томиться веками с грузом на сердце… Лучше уж получить своё возмездие и больше не мучить ни себя, ни других. И так уж вышло, что с грузом на сердце виртуозно справляться умеет только ученик. Немыслимо. Невероятно — Блэйда гложет безграничная зависть, что ей не достанутся мучения. Что Юань проявит к ней милосердие, от которого она так строптиво открещивается, ограждается, и ничего ей больше не останется, кроме как рыдать на его плече, если вообще у неё есть слëзы.       Блэйд ненавидит ту разницу. Блэйд ненавидит Цзинлю. Ей досталась судьба лучше и чище. Ей досталось утешение от… От ближнего и близкого, а не от кого-то, кто сходит от восторга с ума, начитавшись древних легенд. Любой хотел бы утешения от Юаня. Он почему-то выбрал её. Наверное, с ним она обходилась иначе. Не так строго. Прощала то там, то здесь его нахальство. Воспитывала огонь. Сама выковала ему и принципы, и жизненную сталь — больше никому не позволила. С таким учителем его внутренний стержень только креп.       Смотря на себя, Блэйд думает, что его собственный стержень Кафка точит пилочкой для ногтей.       Кафка — его отрада и проклятие. Кафка — первая скрипка оркестра, когда работать предстоит в команде; единственная, неповторимая прима, когда предоставлена сама себе… и вместе с тем хладнокровный посредник воли Элио. Нельзя принимать её участие к себе за монету искренности. Пока Цзинлю шепчет в одно ухо «сдохни», Кафка воркует в другое «живи». Её голос сладок и хриплив, и не продлить его хрип — самое большое преступление и как Охотника, и как мужчины.       Они разные. Волей судьбы сталось, что под боком именно Кафка, и ей никогда не выходит отказать. Мало того, Кафка и сама безотказна. Жаль, что ей всё равно. Будь он котом, он бы отдал из девяти жизней все девять, чтобы это было не так.       «‎Возможно, кто-то покинул её, так и не дослушав».       На этом воспоминании Блэйду становится подозрительно холодно в голове и тепло в груди. Разве можно её прервать? Он не мудрец, и то, понимает, что лучше бы дать ей сказать всё, что хочется.       «Послушай», — всегда обратится она. Очевидное, пресловутое «будь любезен» или нечто большее? Теперь Кафка близка ему, как никто иной.       Он обещал ей не признаваться ни в чем, но сам факт их близости говорил об обратном. Когда её неуёмная энергия достигала, наконец, постели, Кафка была сильнее любой Мары. На мыслях о Цзинлю кровь пузырилась гневом, рядом с Кафкой, наоборот, стыла до крови ящерицы или змеи. Возбуждение её телом шло от головы. От ассоциаций, от атмосферы. Плоть Шуху, когда-то им поглощённая, безвозвратно отравившая, не пожелала грызть её жизнь, играть с ней, перерождаться монстром, чудовищем, отродьем, как назвала бы Цзинлю… Одним своим «послушай» Кафка усыпила Шуху, отдав разум Блэйда, наконец-то, Блэйду, и потому он ощутил, что в качестве любовника несоизмеримо печален, если столько веков прожил, а на чувства так и остался скуп, душой сварлив, а речью сквернослов. Кафка об этом не знала, но удивлялась. Больше всего — той нежности, с которой он целовал грудь, веки и ямочку за ухом без серьги.       Он действительно не признавался, как и обещал, но если бы он ей сказал «послушай», она бы не заметила иронии.       Быть может, она вскользь упомянула бы, что думает сама — что как любовника его ждёт потрясающее раскрытие. Так и вкус к жизни можно вернуть и, возможно, насладиться её длительностью, а не считать пыткой.       С обратной стороны монеты всё совсем по-другому.       «Жизнь? Нет вечной жизни, — скалится от ярости Зарница. — Нет и не может быть. Зато есть ты, отродье».       Интересно, боится ли она замарать Юаня, пока жмётся к нему окровавленным подолом? Бережёт, как в детстве берегла… Блэйд брезгливо морщится, испытывая к Юаню, пожалуй, одно отвращение — за мягкость и невинность. Кафка, зная об этом, сказала бы, что ненавидим мы только то, чего сами лишены. По той же логике она ненавидит трусов. Блэйд ненавидит трусов вслед за ней. Пусть Цзинлю трясется от страха, съедаемая внутри отчаянным желанием оставить на Юане хотя бы объятия без следа болезни. Блэйду с Кафкой повезло куда больше. Она не боится Мары — не рассматривает даже вероятность, что Блэйд убьёт её косвенно, заразив. Бесстрашная или безрассудная? Да какая разница. Главное, она совершенно не против.       Спокойная, терпеливая — в этом они с Цзинлю похожи: с тем лишь различием, что Кафка результатов никогда не затребует, но всегда похвалит. От Цзинлю похвалы можно не ждать.       Пока голос Цзинлю в голове скалится: «Ты отвратителен», — голос Кафки ластится: «Ты прекрасен». При прочих равных Блэйд не знает, кому верить.