Холодно...

Голубые, когда-то давно искрящиеся, а на сей момент потухшие, помутневшие голубые глаза смотрят со страхом – ему не впервой, право. Он сидит у стены и совершенно никак не реагирует на сыплющиеся откуда-то сверху колкие оскорбления вперемешку с какими-то бумажками и карандашами: знает ведь, что потом будет только хуже – его одноклассников это только раззадорит, и в следующий раз они будут бить сильнее. Это он на своём горьком опыте выучил, как "Отче наш". Он молчит и глотает обиду. Нет, даже не обиду уже, а какое-то непонятную, бесформенную эмоцию, тяжёлым камнем повисшую на душе ещё пару месяцев назад – примерно тогда начались издёвки в сторону голубоволосого... тогда били сильно. Не щадя. Не потому, что они – враги, нет... били, потому что могли. Эти подростки знали, что голубоглазый послабее них будет, и пользовались этим так легко... как будто последствий не будет. Да, для них не будет: конечно, злой-дядя-директор давно перестал страшить... примерно тогда, когда на Зонтика с фингалом, занимающим добрую половину лица учитель отреагировал ровно... никак. Они всем своим остатком души чувствовали свободу действия, полную свободу. Да, почему бы и нет. Если можно не нести ответственности за свои поступки, это ведь означает, что проблем никаких нет и не будет больше никогда. У них – не будет. Но не у Зонта. Он устал. Сильно устал. Больше не может терпеть этого, но сделать что-нибудь для того, чтобы это прекратить, тоже не в силах. Этих самых сил попросту не осталось, ровно как и эмоций. Остаётся только ждать. Ждать, пока четверо пубертатных мальчиков вдоволь наиграются и уйдут. Уйдут, оставив за собой абсолютную пустоту в душе трефа. Да не только пустоту, пару синяков и шрамов... это пройдёт, он знает. Он помнит. Но не чувствует. Хлёсткий удар приходится по лицу. Больно. Кто-то наверху кричит о том, какой он трус, терпила и тряпка. Пусть так. Какое ему дело? Он вернётся домой, и снова не встретит никого. Ни единой души, действительно готовой помочь. Хах, как глупо. Даже если какая-то неведомая сила сможет подарить ему покой, то... он не примет помощь. Не сможет, не доверится. Не захочет быть слабаком ещё и в их глазах. Последний удар... завершающий, совершенный на эмоциях. Самый сильный. Плечо пронзает резкой болью, и он прикладывает все усилия, чтобы не закричать. До крови закусывает губу, жмурится так сильно, как позволяет физиология, и ресницы его слипаются от пары слезинок, даже не пробежавших по щекам. Дыхание учащается, становится ломаным – но кричать нельзя, нет. Уроки закончились ещё не у всех. Их найдут, а одноклассников его непутёвых не накажут никак, а лишь прочитают ещё одну бесполезную нотацию о добре и зле – это не поможет, и всё снова повторится. Снова по кругу, раз за разом, одно и то же. Отчаяние и апатия окутывают обессиленное тело. И держаться на ногах он больше не может, ему тяжело и больно идти, но он дойдёт. Чтобы не волновались братья, не более того. Зачем ему это всё? Шаг. Ещё один. Вскрик. Зонт хватается за бедро – один из ударов пришёлся именно туда. Глубокий вдох. Выдох. Он удержится, доберётся до дома – там ничего особо не меняется, всё так же угнетает его, но дома он хотя бы чувствует некую... безопасность. Мир окрасился в серые цвета. Вся его жизнь – сплошной чёрный монохром. Где же та белая полоса, о которой все с таким всеобъемлющим восхищением твердят? Или нет её вовсе... Зонт не узнает. Он не видит её на горизонте, эту белую полосу, как бы усердно не вглядывался. Почему... почему он вынужден терпеть это? Почему всё так? Почему так больно ему сейчас, и почему его страх пропал так же внезапно, как и появлялся некоторое время назад? Он боится. Боится того, что ничего не чувствует, его страшит эта апатия, непонятно откуда взявшаяся... что ему сделать, чтобы прекратить всё это?

***

Он стоит, оперевшись одной рукой на ободок раковины, наклонившись над нею так, чтобы лучше разглядеть в зеркале новый синяк. Почти невесомо касается кончиком пальца чуть припухшей щеки – больно. Тихое шипение разрезает звенящую тишину, растворяясь через пару секунд где-то под потолком. Парень достаёт из кармана маленький тюбик с какой-то непонятной, дешёвой тоналкой, уже успевшей наполовину опустеть. Хм, странно. Ведь с момента покупки прошёл всего один месяц. Это вынужденная мера – если кто-нибудь узнает, то... им будет стыдно за него. Не смог дать отпор. Не сумел противостоять. Трус. А его ли это вина?... Он подносит ладонь с намазанным на нее кремом и готовится к боли – терпимо. Пока что. Сильнее болит живот, куда его прицельно пнули, зная о низком боевом пороге. Да, он пытался сопротивляться раньше, говорил, что ему больно и плохо, но... те дети действовали инстинктом. Им было на него наплевать с высокой колокольни. Такова жизнь... те, что тише, всегда становились объектами издёвок. Но он не виноват... не виноват же, да? В том, что не любит шумные компании, из-за чего его и пинают так еженедельно. Как бы грустно не звучало. Не ви-но-ват, послушайте же, поймите! Поймите... или хотя бы оставьте эту измученную душу в покое. Сине- чёрное пятно проглядывает сквозь тонкий слой крема. Нужно будет спрятаться в комнате, чтобы никто не видел этого его состояния – жалкого такого. Снова надо притворяться. Господи, как же он устал от этого притворства. От этой бесконечной беготни от братьев, интересующихся его самочувствием, от вранья о том, что у него всё в порядке, всё нормально, хорошо, отлично, прекрасно и вообще зашибись! Новый всплеск резкой боли в животе заставляет тихо прикрикнуть и согнуться чуть ли не вдвое. Пройдёт. Это ничего. Или он заставил себя думать так?.. Бессилие. Самое ужасное чувство в жизни. Когда, вроде бы, решение так близко, только руку протяни – но в то же время так далеко, и расстояние это сравнимо с длиной его бесконечной апатии, взращенной на почве из жестокости, конца которой не намечается в ближайшее время. Холодно. Холодно, холодно, снова холодно. И рукам, и на душе. Этим ледяным круговоротом его утягивает в тёмный омут – туда, где эмоции по-прежнему отсутствуют. Когда он вообще в последний раз улыбался? Не натянуто, чтобы заверить братьев о прекрасном самочувствии... а искренне, по-настоящему? Он не помнит. Не может вспомнить это прекрасное время. Как бы сильно он не старался. "Улыбнись, вот так!" – твердит ему ежедневно Феликс, напоминая о собственной ситуации. А кому должно стать легче от улыбки? Улыбки фальшивы. Улыбка – способ маскировки. Хороший, действенный. Надёжный, как швейцарские часы. Проверенный временем и десятками избиений. Кто-то стучится в дверь: видимо, крик получился слишком громким... ах, да. Он же занимает ванную комнату. Неизвестный по ту сторону двери спрашивает, всё ли хорошо. Снова за него переживают. Противно. Даже свои проблемы сам не может решить, снова чувство собственной слабости, долго преследующее его подобно тени душит, и давит, и напирает так сильно... хочется снова скрыться от всего, уснуть... надолго, потому что во сне не чувствуешь, не ощущаешь. Через пробирающийся к горлу всхлип он чуть ли не выкрикивает нужную ему дежурную фразу, помогающую ему всегда. Я в порядке, я в порядке, я в порядке... мысль эта эхом прошибает ему мозг, и он буквально слышит, как сердце его трескается по швам, которые он так старательно накладывал на сочащиеся кровью раны. Дверь пытаются открыть — бесполезно. Он запер её на замок, как и своё сердце, и отпирать не планирует. Он слышит собственное имя, произнесённое с тревогой. Слышит как из-под толщи воды – голову забивает звенящий белый шум, и он через силу признаёт, что был не в порядке всё это время, что ему бы не помешала помощь... Что он не хочет больше терпеть. По щеке пробегают первые слёзы. Он сидит на полу до сих пор, глядя в пустоту, такую же, какая плещется в его глазах цвета аквамарина. Пытается сморгнуть слёзы — тщетно. Не получится. Губы его поджаты, чтобы легче было сглотнуть ком в горле. Снова не получается. В этом тихом всхлипе, кажется, отражается всё его моральное состояние – такое ужасное. Слышится щелчок дверного замка – кажется, его пытаются взломать. Пусть. Ему же лучше... наверное. В проёме появляется пепельно-серая макушка одномастника, глаза которого направлены на бирюзововолосого. И глядит он с такой тревогой, которую даже при сильном желании невозможно было бы спрятать. Неужели ему действительно... помогут? Бирюзововолосый пытается отвернуться от одномастника, чтоб не видно было его слёз, что градом потекли со щёк, смывая остатки крема. Когда тонкие пальцы короля треф, присевшего на колени рядом с ним, пытаются обхватить его щёки, он шипит, а Куромаку отдёргивает руку в испуге – с его валетом действительно могли так поступить?.. "Маку, прости, ты не должен был видеть этого" – и этот горестный шёпот ставят в ступор короля... – "Я действительно слабак" — за тем словами следует порывитое объятие... ... И он решается. Даёт волю всем тем эмоциям, так давно, казалось, утерянным, всем словам, всем забытым чувствам. Но от внезапного обретения он не чувствует никакой радости. Ему становится лишь больнее. Он беспорядочно, прерывисто шепчет о том, как ему всё это время было плохо, как он боялся один ходить по пустым школьным коридорам, как прятался от всех в школьном туалете... уже даже не просто плачет, а рыдает – так тихо, бесшумно: это уже привычка. Только плечи его трясутся под руками Куромаку, выдавая моральное состояние. Даже прикосновения ощущаются как-то по-другому. Теплее, что ли... так нежно-родственно, и он греется в этих объятиях, пытаясь наверстать упущенное. Треф жмётся сильнее к телу напротив, пытаясь защититься от всех тревожных мыслей, так долго преследовавших его... ему становится теплее, потихоньку, но становится. Идиллия длилась, пока плечо не захлестнуло болью, ещё не забытой. Сквозь стиснутые губы вырывается тихий стон. Король просит снять рубашку, чтобы осмотреть рану – но он сам не хочет этого: его страшит вид собственной крови, и он усиленно мотает головой. Пожалуйста, не трогайте его хотя бы сейчас... И король спешит заверить его, что он не сделает больно, не обманет... да, рассказывает, как маленькому ребёнку, а как иначе? Его валета почти сломали, согнув внутренний стержень пополам, заставили верить в собственную никчёмость, в то, что опоры у него нет и не будет больше никогда... Надо отметить, в забитом пятнадцатилетнем подростке недоверия может быть намного больше, чем в ребёнке. Сребровласый понимает, что валету это нужно сейчас. Поддержка. Да, просто немного поддержки и понимания – он не многого просит, совсем нет. И у Куромаку хватит сил на выполнение его негласной просьбы, выраженной во всхлипах и в том, что Зонт хватается за края его рубашки точно так, как утопающий цепляется за спасательный круг в надежде на спасение. Да, завтра королю трефовый масти всё же придётся уговаривать одномастника на обработку ран. Да, у голубоволосого теперь будет тот, к кому можно будет прийти за помощью, хоть это он осознал ещё не до конца. И таким неизвестным ощущением накрывает Зонта, и оно даже кажется таким необычно приятным... Да. Он чувствует. Тепло.