Ночь покоя

Он был вымотан. Истерзан надоедливыми мыслями, которые подобно шпорам жестокого всадника всажались в бока, вынуждая бежать по прямой в поту и мыле, ни на дюйм не сворачивая с пути; замучен бесконечными неприятностями, обрушившимися на него, как грязный селевой поток, добивая не только морально, но и физически. А сейчас он мог просто… забыться. Забыться хотя бы на несколько часов, хотя бы на несколько минут… Сейчас можно. Он дышал ровно и удивительно глубоко. Нет, он не спал — эти голубые сапфиры светились в темноте. Да они и не могли не светиться, когда ювелир чувствовал прохладную мягкую кожу чужих ладоней на своей спине… На шрамах, что нитями оплетали всë его тело, и хранящих воспоминания, о которых он предпочёл бы навсегда забыть… Взгляд удержал стоящий неподалёку стул, наполовину освещённый лунным лучом, а затем прошелся дальше и остановился на тёмном пятнышке, красовавшемся на старинных, местами ободранных обоях. В тот же момент уже тёплые маленькие ступни чуть изменили своё положение, скользнув вдоль сильных икр. Сквозь зубы Дмитрий тихо вдохнул немного воздуха. Это можно было бы расценить по-разному. Кто-то мог бы счесть подобное за раздражение, кто-то — за борьбу со своими желаниями. И все были бы по-своему правы, если бы во вдохе этом не было того, что уловить был способен лишь один человек — девушка, лежащая за спиной дышащей скалы. Лишь несомкнувшая глаз Лэйн услышала сквозь рваный вдох парадоксальные растерянность и одновременное обретение себя. А окна продолжали дрожать под проливным дождём. Он был пугающе неподвластен человеку — стихия, что заявляла о своей победе. Было в ней что-то особенное. Что-то исцеляющее. Таяли снега и отступала вечная мерзлота, как и оттаивала душа генерала; плакали небеса и мать-природа, как и плакало сердце воина. Дождь бил по каменной плитке узких улочек, по деревянным рамам и старой крыше. Он был так близко. И он стал осязаем, когда его капли коснулись лица Дмитрия. Почему-то они имели солёный вкус. Перед его глазами неожиданно блеклой дымкой пронёсся образ мамы. Но удивительно ярко воскресло воспоминание, как однажды ночью он пришёл к ней спать — тогда он подрался с мальчишками в школе, было больно, грустно, очень обидно — и она обняла его, гладя по волосам, прижала к сердцу, пожалела. Однако жалость эта была приятная, потому что была искренняя. Не ранила презрением, не унижала его, не задевала гордости, но трогала своими мягкими пальцами где-то глубоко внутри, так, что слезы сами собой текли по щекам, теряясь в смольных волосах. И сейчас он испытывал то же. Давно ему не было так спокойно, так комфортно, так хорошо… И даже отсутствие плотского желания к ледышке, лежащей позади него, казалось настолько правильным и естественным… На мгновенье брови мужчины нахмурились, когда он вспомнил, как несколько часов назад Донован со всей её беспардонностью залетела к нему в комнату, выкрикнув: — У тебя вообще яйца есть? — Прошу прощения, профессор? — Ты правда её не хочешь или принял целибат? Только на секунду он замешкался, растерявшись от подобных вопросов, но и этого хватило, чтобы стерва отыгралась: — Знаешь, мне безразлично, как ты будешь бороться с этим влечением. Но имей в виду, если ты перейдешь черту, мне станет известно об этом первой. Помни о последствиях, когда уляжешься с ней в одну койку. Она видела гуляющие желваки красивого лица; острый взгляд голубых глаз, направленный поверх её головы, в пустоту; видела протест всего его существа… Но она лишь победно ухмыльнулась, когда услышала плохо скрываемую ненависть, сквозь цедящее: — Вам не о чем беспокоиться, профессор Донован. Я не подведу ваше доверие… На сильное предплечье со светлыми волосками упал холодный свет, растекшись белой рекой по покрывалу. Он лгал тогда и лгал теперь. Он, лежащий почти обнажённый в нагретой постели и отделённый от Лэйн одной подушкой. Узнай об этом Донован, она была бы не то, чтобы зла — она была бы в бешенстве. Ведь секс, по сравнению с тем, что происходило сейчас, был слишком невинен, слишком предсказуем и слишком объясним. Его можно было бы оправдать и его можно было бы простить. Родившееся же в этой комнате было поистине опасно. Оно вызывало дрожь, трепет и… страх. Страх был неосознан в полной мере и, наверное, неуместен, но на несколько секунд Дмитрий покорился ему совершенно. Он чувствовал, как шумно ухает его сердце. Нет, он не боялся Донован с её жалкими угрозами — для него она была всего лишь несчастная ущербная женщина. Но он понимал, что секс разрушил бы до основания всë, что они возвели вместе с Лэйн. А генерал хотел этого меньше всего на свете. Ощущая её маленькие ладони, обвившие его торс, он бежал прочь от навязчивых мыслей, всколыхнувшегося желания развернуться, встретиться с ней глазами, утонуть в них, как и позже естественно утонуть и в близости с ней, и в поцелуях, и в объятиях. Однако он знал, что это стало бы грязным орудием врагов, желающих свести возникшую между ними связь к банальному инстинкту, страсти, мимолетной слабости. Это уничтожило бы их, а общие враги станцевали бы на их могилах. Он без труда мог бы расковать эти узы, явно облегчив своё существование, но его добровольное нежелание упрощать их отношения, разрывать хрупкие нити, похожие на паутинку, вопреки желаниям окружающих — вот что на самом деле пугало Дмитрия. Пугало невольно и, может быть, просто потому, что он отвык. Отвык быть доступным и открытым. Отвык от человека, которому можно было довериться, который его примет и поймёт. Он просто не до конца верил, что в его жизни ещё возможно что-то светлое и чистое. Но, как оказалось, оно было. И сейчас оно так коварно смешалось со страхом потери этого блаженства. Рука Лэйн лежала так легко. Её пальцы несмело покоились на его рёбрах. И вздохнув, мужчина нашёл её ладонь своей; пропустил её пальцы через свои; и притянул к своим губам, поцеловав каждый ноготок, трепетно и чутко, боясь разбудить девушку. Он знал, что она уже спала. И он тоже заснул. Ему снился сон. Он видел Лэйн, промокшую, озябшую, дрожащую от холода в руинах Оксфорда. Безжалостный ветер продувал ее тоненькое платье, метал в стороны ее волосы, пока ледяной дождь бил по тротуарам своей канонадой. Он встретился с ней глазами, и как наяву, так и во сне, он прочитал жгучую просьбу. Что-то до боли сдавило в его груди, и ком, вдруг вставший в горле, стал нестерпимо душить. Хрупкая, беззащитная, одинокая… И он сдвинулся с места, ведомый лишь бессознательным желанием защитить. Он подошёл к ней, как и подошёл накануне, но вместо тяжёлого пальто теперь её укрытием стали его объятия. Он сжал её так крепко, как только мог, зарывшись носом в её волосы, вдохнув полной грудью запах мыла. Он хотел быть её щитом на поле боя. Он желал быть её крепостью, стены которой не дрогнут при вражеских ударах. Он хотел стать её бункером, где она в любой момент могла спрятаться от жестокой бомбардировки противника. Он мечтал, чтобы она чувствовала в нём опору — песчаное тёплое дно в бушующем штормовом океане… Он проснулся от ласкового розового луча, коснувшегося его ресниц. Сквозь резные окна брезжил рассвет. Его рука чувствовала лёгкое мирное дыхание и мягкость женского тела. Солнце играло с её волосами, отливая яркими золотыми звёздами. И он не удержался, аккуратно проведя по ним и надеясь, что Лэйн не проснётся… Он действительно ей любовался. И на его душе впервые со времён юности было так спокойно, что покидая её комнату, он обернулся в последний раз оглядеть нежащийся женский силуэт, а затем произнёс с улыбкой, одними губами: — Спасибо, Лэйн. Но она этого не слышала.