Больно?

Когда-то давно, может, из какой-то умной книжки, или разговора незнакомых ему женщин в магазине, Олег узнал, что первое впечатление очень важно. Тогда он был бойким мальчиком, с любопытством изучающим окружающий мир, не боящимся ни разбитых коленок, ни саднящих царапин, ни жгучей крапивы. Знал, что добрые тепллые мамины руки укроют, согреют, обработают ранки и синяки. Потом был резкий удар, скрип колес машины и звон битых стекл, отвратительный запах горелого. Первое впечатление об этого запахе был хорошим — смех, отец, суматошно выкидывающий в мусорное ведро сгоревшие овощи, мама, на чей звонкий смех прибежал мальчишка, до этого рассматривающий себя в большом зеркале с кулоном волчего клыка на груди, — как будто сам он стал в своих глазах старше, уверенней. Отец наигранно обиженно причитал о том, что в первый раз у него идет что-то не так, и вообще, сейчас они будут есть салат с баклажанами без баклажанов. Олег еще тогда забрался на стул с ногами, — пока мама не заметила, — и прижал колени к груди, искренне не понимая, как что-то может идти не так. Что же такое это загадочное что-то и как оно может ходить? Что-то пошло не так еще в тот момент, когда по лобовому стеклу машины медленно поползли капли дождя. Любимые и любящие в ответ родители сидели на переднем сиденье, тихо о чем-то переговаривались и иногда поглядывающие на дремавшего Олега. Мальчишка сжимал в кулачке папин кулон, который был с почетом, и, разумеется, на время, вручен после посещения стоматолога. С низко опушённой головой, сидя на жесткой табуретке в каком-то месте, где пахло сыростью, он тихо рыдал, зажимая рот руками и пытаясь скрыть свою слабость. Место то было незнакомым, и единственным, что он запомнил, были строгие женшины в строгих костюмах, презрительно разглядывающие мальчика. Потом схватили за руку, разжали кулак и достали, нужно отдать должное, аккуратно, впившийся в кожу кулон. - Больно? — тихий, подчеркнуто жалостливый голос пробивается сквозь вату в ушах мальчишки. Тот не отвечает, в упор не замечая брезгливо поджатых губ, — Прости, глупый вопрос, — девушка промокнула ранку ватным диском. Волков разглядывает ее волосы, сосредотачиваясь на этой маленькой задаче, — неумело осветленные, похожи на солому, наверняка жесткие и неприятные на ощупь. Ранку защипало, начала образовываться белая пена, и Олег на секунду забыл о произошедшем, вспоминая как мама так же осторожно обрабатывала его царапины после прогулки. Осознание накатило волной. Мама лежит в закрытом гробу. Мама больше не потреплет его по волосам, не дотронется до щеки своей теплой рукой, не прижмет к себе, не обнимет крепко. На ладони уже повзрослевшего Волкова есть небольшой, круглый и с рваным краем, шрамик. За те несколько дней он действительно повзрослел. Взгляд как будто стал пустым, — на самом же деле сдерживался, чтобы снова не зареветь. Осознал. Быстро и четко, осознал, все понял, и начал много думать, преимущественно о будущем. Может, это и есть главное качество взрослого человека? Идеал, образец к которому так стремились все знакомые ребята, разбился. Олегу все больше хотелось назад, в прекрасное долго и счастливо. - Пошли, — строго раздается где-то над темной макушкой. Мальчишка поднимает голову, смотрит, разглядывает женщину. Первое впечатление о ней - страх, и поистине животный, волчий инстинкт скребется внутри, призывая бежать, подальше от этого проницательного взгляда, прочь из этого места, куда его привезли минут сорок назад. Сглотнув, Волков поднимается с жесткого пыльного дивана, и послушно идет за женщиной, то ли воспитатель, то ли директриса. Они выходят из здания, идут по посыпанной щебенкой дороге, и женщина неуклюже ступает в своих каблуках: мелкий сосредоточивается на этой походке, заглушая мысли. В макушку светит солнце, на спине выступает липкий пот. Олег смотрит на чужие ноги, в ушах скрип колес и звон стекл, перед глазами размытая, но яркая картинка. Запнувшись, он упал, проехавшись ладонями и коленками по щебню. Ссадины печет, и мальчик, все так же сидя на дорожке, поднимает грязные руки, где-то на коже выступила кровь. Олег поджал губы, судорожно смаргивая набегающие слезы. Через секунду стук каблуков раздается ближе. - Почему ты плачешь!? Что у тебя там? — внутренний волк фырчит, распознает презрение. Животный рык вырывается из груди мальчишки громкими всхлипами. - Я-я упал и-и.. — он пытается собрать мысли в кучу. Глаза слепит солнце и застелила влага, но Волков с ужасом продолжает пялиться на капельки крови. Резкий металлический запах ударил в нос,— Мне очень.. — у Олега заплетается язык и путаются мысли, он забывает нужное слово. - Больно? — с насмешкой подсказывает женщина, смакуя это слово, — И ты из-за такой ерунды разнылся? Трудно тебе дальше будет, если тебя такие царапинки до слез доводят, — и последнее, самое презрительное и саркастичное, — Ты же мальчик, в конце концов, — кажется, из этой фразы можно выжимать яд, распределять по баночкам и продавать как смертоносное оружие. Волков поднимает ошарашенный взгляд, словно не верит услышанному. Слова слетают с обескровленных пересохших губ быстрее, чем мальчик понимает сказанное. - Извините.. — совсем тихо, говорит он, — Я.. Я больше так не буду, — а в голове единственный вопрос: а в чем он виноват? — Я буду сильным, — голос предательски срывается на щекочущий фальцет. - То-то же, — женщина ухмыляется, наслаждаясь чувством собственного превосходства, — Пойдем к медсестре, — кратко шипит она сквозь сжатые в тонкую полосочку губы. Даже не предложение, приказ - сухой и четкий. - Больно? — тихо спрашивает через несколько секунд звенящего молчания сидящий рядом рыжеволосый мужчина. Олег поджимает пальцы ног, ощущая мягкий ворс ковра несмотря на мозолистые ступни, и старается не дергаться. В чужом голосе ни капли жалости или презрения, насмешки. Лишь любовь и словно физически ощущаемая ненависть к самому себе. Не услышав ответа, Сергей робко дотрагивается до его груди чистым бинтом, продолжая перевязку, и Волков сжимает челюсти, чтобы снова инстинктивно не дернуться. Хотелось кричать. Да, больно! Только вот после армии, Сирии, террористической деятельности, Олег был уверен что чувство боли атрофировалось, исчезло вместе с любыми другими эмоциями. А стоило увидеть это растрёпанное, истощенное рыжеволосое чудо, как годами копившиеся чувства захлестнули, задушили, ощутимо пробрались под кожу. Больно не из-за ран, а от понимания того, чьей рукой они были оставлены! Сейчас хочется не орать, а выть, прямо как взаправдашний волк. Волк действительно скулит где-то в олеговой груди, метается. Мужчина хватается за последнюю здравую мысль, успокаивая рваное дыхание, а то вот Сережа притих, словно испуганный воробушек, дышит кажется через раз и не шевелится, — нельзя отвечать насилием на насилие. Правило это, разумеется, работает только для последнего. У Разумовского в глазах плещется океан, океан эмоций, все возможные оттенки одного чувства: любовь. Олег читает это: Сергей словно смотрит не на старого друга, а на произведение искусства, мысленно уже заключив сделку о покупке, и не моргает кажется. Словно на яву мужчина видит то, тонкие пальцы, словно Разумовский не за компьютером лучшие годы, а за пианино просидел, отлаживают скулу, резкую линию подбородка, то, как щетина колет нежные подушечки, почти физически ощущает прохладу кожи, столь необходимую сейчас. Реальность же менее красочная, чувственная, при всем своем желании Волков бы перехватил чужое запястье, рявкнул бы что-нибудь недовольно, а потом, в одиночестве сидя за столом и ковыряя вилкой пирог, винил бы себя. Мысль, что Сергей вообще это все заслужил, категорически не допускалась. Мужчина заканчивает перевязку, нервно кусая губы, и старается не пересекаться взглядом с Олегом, потеряв последнюю надежду услышать в свой адрес что-то, кроме равнодушно брошенных фраз. Олег где-то внутри волком воет, вспоминая как впервые целовал эти сухие губы, дотрагивался большим пальцем до каждой трещинки, и при каждом удобном моменте мазал их каким-то навороченным бальзамом, кажется с запахом персика. Усмехнулся, и Сергей, отчетливо услышав смешок в звонкой тишине, дергается и сжимается настолько, что кажется становиться меньше. Сидит неподвижно, обняв себя руками, и никак не вписывается в этот дешевый номер на одну ночь. Даже в таком разбитом, потрепанном состоянии он не должен незаметно хмуриться, ерзая на колючих простынях и неуверенно разминать затекшую шею. Олег думает, что тот наверное уже устал, хочет опрокинуть того на кровать, совсем как раньше, зацеловать лицо и шею, игнорируя шутливое и наигранно возмущенное "Волче, ну колется же!". Олег явственно представляет, как перевернет мужчину на живот, — никаких пошлостей! — и сделает массаж, рассчитает силу, чтобы хрупкому, особенно сейчас, Сереже было комфортно, и вместе с усталостью уйдет и боль. Олег слышит как скрепит кровать от того, как Разумовский пытается отбиться от ловких рук, щекочущих чувствительную кожу. Сначала обезоружил нежным массажем, затем так подло напал, умничка Волков. Олег хочет укрыть своего Сережу мягким пледом, открыть окно и впустить в эту комнату, пропахшую перегаром, свежий воздух, и, если мужчина позволит, понежить в своих объятиях, поцелуях, ласке, любви. Если нет, то Волков согласно кивнет, усевшись прямо на пол, как послушная собачка, охранять чужой сон. И Олег качает головой. Нет Сереж, не больно.