Потерянный и найденный

      — Мы с тобой сегодня одинаково небрежны.       …Что? Генрих вновь оглядывается на Вайса, который секунду назад раздражал своим присутствием. Он ждал русского шпиона, с суровой русской внешностью и, быть может, с резкими русскими повадками. Это была лишь фантазия, иначе как бы он тут продержался, но Генрих не знал, как представить встречу по-другому. А в последнее время мысли были только об этом.       Он смотрит в родные до боли глаза и не может найти в них чего-нибудь не немецкого. Вайс, как всегда, поглядывает немного надменно, но не больше, чем требуется. Точно и продуманно. Но в глубине глаз затесалась и добрая насмешка, и… Гордость?       В последнее время Генрих думал, что потерял своего Иоганна. Куда-то растворился тот паренёк из провинции, с которым он обсуждал всё на свете. Исчез, а взамен, неожиданно, появился холодный, незнакомый Вайс — карьерист, который только и твердил, что о чести наци. Безумно красивый в чёрной униформе, но и безумно жестокий.       Потом все дни слились в бесконечный поток пьянства и ужаса. Отвращение к себе переполняло Генриха, и он пытался заглушить ноющее чувство беспамятством. Иоганн выслушивал все его капризы, гневные выкрики и отчаянный плач без слёз. Но Генрих видел, что Вайс не поддерживает его, может даже внутренне, презирает. Возится с ним по привычке. Какой стал далёкий этот Вайс! Где их былое понимание, где хрупкое спокойствие и возможность сказать всё, что на душе? Кажется, оно утонуло где-то в Балтийском море. Иоганн спас Генриха, но упустил самого себя. В Рижском заливе волшебные сны… И когда Вайс тащил его на себе в комнату, чтобы Шварцкопф мог проспаться, когда читал ему короткие, но обобщённые нотации, Генрих чувствовал себя бесконечно одиноким. Он всегда тянулся к Иоганну и теперь не понимал, как это могло с ним произойти.       А потом произошёл звонок. Генрих не верил, боялся поверить, что это так. Он чувствовал себя балансирующим на краю бездны. Шаг — и всё пропало. Вайс оказался не тем, и от восторга и паники кружило голову. А если кто-то узнает? А если это проверка? А если всё это — больная мечта, сон, и сейчас Генрих с жутко раскалывающейся головой после похмелья откроет глаза и увидит сначала качающийся потолок, а потом вновь чужие и жесткие глаза, в которых только холодная вежливость и презрение? Вопросы кружили голову, но это была правда. Или часть правды?..       Он чуть не пристрелил его. Генрих видел, как Вайс полез за оружием. И это было в его духе. Для этого нового Иоганна не было ни стыда, ни совести, ни чести, если это лежало на пути к какой-то цели. И всё же в этот момент Генрих был нескончаемо рад, что Иоганн не законченный мерзавец. Что он всё это время разделял неясные образы Генриха, ещё несформированные в убеждения. И когда Шварцкопф взял трубку с сообщением о происшествии на 17 километре, он почувствовал себя как никогда целым. Будто какой-то его осколок, быть может, сердца, встал на место. Мир стал правильным, нечто вечное и постоянное вернулось в него, основополагающее, как законы Ньютона. Генрих был счастлив, что его Вайс лжец. Искусный лжец, но не подлец.       И всё-таки оцепенение.       — Ты забыл отзыв. «Приговор окончательный, обжалованию не подлежит!»       В ясных голубых глазах вновь плещется Рижский залив.