Эпоха расцвета вишни

Сакура открыла глаза навстречу деревянному потолку и мгновение пялилась на незнакомую картину, пока сознание не сопоставило увиденное с реальностью. Раньше он был другим: из бетона, покрытым белой извёсткой. А на стенах висели разного рода плакаты: что-то из книг и фильмов, что-то из больницы. Дом… …Свет скользил сквозь листву, дробился пятнами по тропе. Возвращение с миссии всегда было немного волшебным временем: усталость уже накрывала плечи, но впереди был Коноха, вечерний шум улиц, запах рамена, горячий душ. — Лес здесь такой одинаковый, — ворчал Наруто, отбивая кулаком комарика с шеи. — Как вы вообще ориентируетесь? — Потому что ты всё время бежишь вперёд, как слепой кабан, — отозвалась Сакура, даже не оборачиваясь. — Мы же говорили: третья сосна с раздвоенным стволом — это поворот. Мимо пробежал, конечно. — Это дерево было похоже на обычное! — возмутился он. — Все сосны похожи друг на друга! — Как и твои отговорки, — пробормотал Саске впереди. — Эй! — Наруто тут же ускорился, пытаясь догнать его. — Что ты там сказал, придурок?! Какаши, как обычно, шёл последним. Лениво, расслабленно, будто не шёл, а катился на невидимом потоке. — Ты хорошо ориентируешься на местности, Сакура, — сказал он, и в голосе у него была та особая ленца, за которой всё равно слышалось настоящее одобрение. Она скосила на него взгляд через плечо и усмехнулась: — Ну, нужно же как-то возвращаться домой. Особенно когда кое-кто вечно всё путает, — добавила она, качнув головой в сторону Наруто. — Я всё слышу! — отозвался он с обидой. Сакура рассмеялась. — Так вот, значит, ты умеешь использовать уши! Потрясающе. И они принялись дальше собачиться. — Это хорошо, — тихо сказал Какаши через время. — У многих шиноби со временем исчезает ощущение дома. Или пути к нему. Она почувствовала, как его слова остались с ней — даже когда они уже вышли к знакомой развилке, даже когда впереди замаячила стена Конохи, даже когда вечер начал затягиваться розовой дымкой… — Момоко! — крикнула мама, возвращая её на Землю, и в этом была что-то невероятно неправильное. С тех пор, как она начала вспоминать, Сакура всё больше бесилась от имени, данного ей родителями, хотя не выражала своей неприязни вслух. Это бы обидело их, чего она хотела в последнюю очередь. Здесь её звали Момоко, в честь персикового цвета, в который были окрашены её волосы. Ни тогда, ни сейчас её предки не обладали большой фантазией, когда дело касалось именования ребёнка. С чем Сакура успешно смирилась и поблагодарила богов за то, что её хотя бы не назвали ингредиентом супа. — Момоко! — повторно донеслось уже с кухни с настойчивой громкостью. — Иду! — ответила она, сонно потирая глаза. Выскользнув из-под одеяла, Сакура — Момоко — быстро собрала футон, убрала его в нишу, расправила рукава ночной рубашки и бросилась вон из комнаты. По пути умыться бы, но утро в доме Сенджу не давало на это времени. Сегодня на ней была готовка, уборка и, если повезёт, помощь матери в лечении. Это была её любимая часть. Единственная, где память и тело совпадали: руки сами знали, куда нажать, как надавить. Где её знания могли бы использоваться. И хотя ей разрешалось лишь подавать нужные предметы, промывать раны и заботиться о раненых, а не в действительности лечить, это было почти как… быть собой. Сакура не могла точно сказать, когда это началось. Когда вместо благодарности за прожитый день и беспокойства за следующий голова начала заполняться картинами восхитительного будущего с поражающими разум возможностями. Она ловила себя на том, что часто отключалась, не отличая эти воспоминания от реальности. — Возьми это, — сказала мама, передавая ей миску с рисом, оставшимся с вечера. Пар от неё почти не шёл, но аромат был плотным, с тёплой, чуть сладковатой ноткой. — Да, мама, — отозвалась Сакура автоматически. Она встала на колени перед низким столом и начала раскладывать рис по тарелкам, аккуратно отмеряя по горсти. К каждой порции — по ломтю свиной отбивной, зажаренной до хруста на краях. Мясо. Не рыба, не тушёная репа, не редька в уксусе. У них дома было мясо. И не только. Хороший чай — не горькая пыль, а настоящий, зелёный, с ровными листьями и нежным послевкусием. Его привозили из столицы. А ещё корица — пусть редко, но бывало. Пряность, от которой даже простая похлёбка казалась праздничной. Всё это не было роскошью, но и не обычной едой клана. Сакура знала, что это значило. Хороший заработок отца. Братья, что несли службу не без успеха. И, конечно же, мать — уважаемая женщина в лечебнице, которой даже иногда низко кланялись воины постарше. Мать между тем поставила на стол миску с тонко нарезанными солёными огурцами и велела: — Накрывай. Сакура подчинилась. Она была послушной дочерью. Умелой. Надёжной. Совсем не такой буйной и спорящей с мамой из-за нежелания убираться в комнате или правильно складывать обувь. Не как раньше. Здесь никто бы не отнёсся с пониманием к детским капризам. Порой она гадала, так ли жила Хината, скромная девчонка из её грёз, в своём строгом клане Хьюга. Когда она относила тарелку за тарелкой, из-за сёдзи послышалось глухое ворчание и шарканье. Через мгновение в кухню вполз её брат — Митору. Лохматый, с перекошенной от зевоты рожей, он по пути провёл рукой по её волосам, растрепал их — и без единого слова бухнулся на дзабутон у стола. Руки потянулись к пище, как у дикой обезьяны: молча, быстро, без благодарности. — А где Шиба? — Сакура оглянулась. Она заранее приготовила четыре порции — по числу присутствующих в доме. Младшего она не досчиталась. — Не знаю, — буркнул Митору с набитым ртом, даже не глядя на неё. Так всегда. По утрам он был особенно… невыносим. Грубый, молчаливый, угрюмый — как будто мир обидел его только потому, что снова настал день. Сакура ничего не сказала. Хотя внутри у неё уже свербило: ах, как хотелось отвесить ему подзатыльник. Как Наруто, когда он нёс очередную глупость. Но она не могла. Не в этом доме. Не в этом теле. Не в этом времени, где младшие сёстры не лупят старших братьев, даже если очень хочется. По крайней мере, пока не готовы получить в ответ. Поэтому она просто поправила завязку на фартуке и вернулась за последней порцией — для матери. Отец ушёл на миссию. Очень важную, насколько Сакура знала. Об этом говорили приглушённо, но с подчёркнутой серьёзностью: шептали в углу дома, переглядывались за ужином, мать складывала вещи с таким лицом, будто собирала не его, а самого себя. Он был одним из лучших воинов клана. Строгий, сдержанный, с прямой спиной и голосом, который не поднимался — но всегда был услышан. Его уважали. Его боялись. Его не перебивали. И когда он входил в дом, становилось тише. Но не потому, что он приказывал, а потому что так было правильно. Семья гордилась им. Даже Митору — вечно ленивый, ворчливый — вдруг выпрямлялся, когда отец говорил что-то вслух. А Шиба, младший, пытался копировать его говор и походку. Шиба объявился, когда она уже села. Сонный, с торчащими в разные стороны волосами, босиком, шмыгающий носом… Он сел рядом с ней, протянул руки, и Сакура молча подала брату его тарелку. Он зевнул, склонился над едой и прошептал с лёгкой запоздалостью: — Спасибо за пищу. Остальные присоединились, почти одновременно сложив руки в молитвенном жесте: — Итадакимас. Они ели молча, как всегда по утрам: неторопливо, сосредоточенно, с короткими фразами и редкими замечаниями. Снаружи уже начинал шуметь двор: где-то били деревянные мечи, в дальнем конце кто-то растапливал печь, звучал лай собак. Жизнь клана начиналась — строгая, шумная, полная дел и приказов. Но здесь, за низким столом, всё было спокойно. Сакура смотрела, как мать ест маленькими кусочками, будто проверяя вкус. Как Митору молча жуёт, уставившись в одну точку. Как Шиба наклоняется слишком близко к миске, утирает рот рукавом, получает за это шлёпок от матери — и смеётся. Это была обычная утренняя сцена. Почти счастливая. Она чувствовала, как в груди одновременно уютно и больно. Такая же семья была у неё в другом времени. Не воины клана, не строгая мать с руками целительницы, не братья, ворчащие по утрам, кончено. Но всё равно — были. Люди, к которым она тянулась. Которые были ей домом. — Момоко, чего не ешь? — спросила мама. — Задумалась, прости. Иногда она думала, что лучше бы не вспоминала ничего вообще.

***

В лечебнице было немного народу, что, как ни посмотри, было хорошо. Тишина в таких местах всегда значила одно: никто не умирал. По крайней мере — сегодня. Сакура стояла у полки с сушёными травами, перебирая пучки тысячелистника, когда вошёл Даичи-сан — её двоюродный дядя, крупный, всегда вялый, с чуть хромающей ногой. Он кивнул ей в знак приветствия и тяжело опустился на циновку. — Опять ты тут, Момо, — проворчал он, — как будто тебе нечего делать, кроме как сидеть со стариками. — Я не сижу, — спокойно ответила она. — Я помогаю. Он хмыкнул, но беззлобно. Мама, не оборачиваясь, уже готовила мазь. Руки её двигались уверенно, отточено — как и у любого, кто много лет делает одно и то же, и делает это хорошо. Она кивнула: — Руку. Даичи-сан вытянул повреждённую руку: от плеча до локтя шёл уродливый рубец — багровый, с воспалёнными краями. Рана была старая, плохо заживала. Видно, глубоко резануло — чакровым оружием или ещё чем-то ядовитым. Мать разбинтовала руку, нанесла мазь быстрыми движениями и, как обычно, велела: — Завтра ещё раз. Пока не начнёт затягиваться по-настоящему. — Ну конечно, — пробурчал Даичи-сан, вставая. Сёдзи скользнули с резким хлопком — и в лечебницу босиком, в запылённых хакама вбежала Сачи, младшая целительница. Сакура едва успела поставить миску с тёплой водой, как почувствовала, что в комнате стало тесно. Тесно не от людей, а от чего-то другого — острого, напряжённого, как воздух перед грозой. Сачи дышала тяжело, в глазах металось. Обычно уравновешенная, тихая, сегодня она выглядела так, будто сама готова упасть. Мать подняла на неё взгляд, не двигаясь с места. — Отряд Нодоцу-сана… — начала Сачи, — они столкнулись с Учихами. Под Нагарэ. Трое серьёзно ранены. Остальные — на ногах, но… с потерями. Имя прозвучало как удар в грудь. Нодоцу-сан. Отец. Мир, только что наполненный запахами трав, журчанием воды, тёплыми мазями, сжался до одного слова. Сердце Сакуры ухнуло в пустоту. В голове стукнуло: Нодоцу — это он. Это папа. Это мой отец. Она не почувствовала, как перестала дышать. Голова слегка закружилась. Кончики пальцев похолодели. Волосы на затылке встали дыбом. Она взглянула на мать — ту самую женщину, с руками, умеющими лечить всё, с голосом, которому всегда верили. И впервые увидела в её глазах — растерянность. Но только на миг. Мать кивнула Сачи — коротко и резко. Потом обернулась к Сакуре, и голос её был вынужденно спокойным: — Приготовь воду. Много. Глубокий таз. Потом — бинты, все, что остались в шкафу. И свежие простыни. Сакура кивнула, и руки её — несмотря на то, как трясло внутри, — задвигались быстро, точно. Она не спросила, ранен ли её отец. Не спросила, жив ли он. Потому что если он в числе тех троих — она узнает об этом сама. Вошли трое: двое тащили носилки, третий — поддерживал ещё одного раненого под руку. Следом — ещё. Шум, запах крови, крик кого-то полусознательного. Лечебница, только что наполненная тёплой тишиной, теперь гудела, как улей. Целители начали стекаться быстро: старший Минора-сан, молчаливая Нагису, Тоя с подносом перевязочных трав. Каждый занял своё место, будто в танце, который репетировали много лет. У каждого — свои задачи, жесты, слова. Сакура стояла с полным тазом воды, пока её не окликнули. — Вон туда, — указала Сачи. — Под ноги. Быстрее. Она поставила таз, даже не помня, как подошла. И тогда увидела его. Он лежал на боку. Дыхание рваное, грудь туго поднималась и опадала. Броня была снята, под ней — бинты, уже насквозь пропитанные кровью. Лицо бледное, но спокойное. Как будто он спит. Отец. Она не закричала. Не подалась вперёд. Не сделала ни шага. Просто замерла, как будто всё тело оторвалось от мира. В груди пульсировало: жив. Жив. Жив. — Глубокое ранение грудной клетки, — отчитывалась Нагису. — Сломано ребро. Возможно, пробита плевра. Больше ничего серьёзного. Сакура слышала это как сквозь воду. Ничего серьёзного — значит, жив. Значит, не в том числе. Значит, не он был тем, чьё тело закопали на месте битвы, а близким принесли лишь уцелевшие элементы снаряжения и памятные вещи. Он приоткрыл глаза. Медленно, мутно. Взгляд скользнул по потолку, по фигурам, по лампе. Не остановился на ней. Она и не ждала, что остановится. — Момоко! — мать обернулась на ходу, повязка в руке. — Принеси кипячёной воды. Две чаши. Быстро! Сакура кивнула — и побежала. Сердце в груди уже билось иначе. По-другому. Далее события стали размытыми. Сакура бегала с водой, с тряпками, с чашами, со свитками — и всё, что происходило вокруг, будто скользило по ней, как ветер. Крики, запахи, пот и кровь, — всё слилось в единое, пульсирующее сейчас. Целители склонились над телами. Ладони их светились — тускло, дрожащим зелёным светом, который был похож на тот, что она помнила, и в то же время — несколько иным. — Жжёт, — стонал кто-то . — Держи! — скомандовал кто-то другой. — Быстрее! Они прижимали руки к ранам, направляли чакру. Сакура смотрела украдкой, из-за плеча, и понимала: она бы тоже так могла. Ей бы только практики. И резерв побольше. — Момо, перевяжи Асахи плечо, — велела Сачи, не оборачиваясь. Сакура кивнула и направилась туда, где на циновке полулежал один из поздно прибывших шиноби. Асахи-сан. Воин средних лет, из тех, кто всегда первым начинал шутку у костра, кто знал имена всех детей в округе и приносил сушёные сливы из походов, если удавалось. Сейчас он был… не собой. Сакура замедлила шаг, её что-то кольнуло ещё до того, как она подошла вплотную. Он сидел, облокотившись о стену, и бледность его лица бросалась в глаза сразу. Кожа — как рисовая бумага. Губы — посеревшие. Висок блестел от пота, хотя в помещении было прохладно. Он пытался улыбнуться, но даже это движение далось с усилием. На плече — всего лишь порез. Обычный, не глубокий. Кровь сочилась, но умеренно. Она опустилась на колени рядом, молча вытащила бинт и стала оборачивать рану. Через несколько секунд бинт промок насквозь. Слишком быстро. Она сменила его на другой. Тот потемнел через мгновение. Нет, что-то не так. — Вас не тошнит? — спросила она тихо, не отрывая взгляда от его руки. — Пить не хочется? Голова не кружится? Он хмыкнул, не глядя на неё. — Всё это, да. Но я в порядке, девочка. Ты лучше на других посмотри: тем досталось. Меня так, просто откинули. В дерево, кажется. — Можно? — спросила она, уже протягивая руку к его груди, чуть ниже ключицы. — Можно. Но зачем? Я в порядке. Завтра бегать буду, вот увидишь. Она не ответила. Просто осторожно коснулась пальцами его груди: кожа была холодной и липкой. Сердце билось как у загнанного в угол. Слишком быстро. Слишком поверхностно. Кровь. Где-то внутри. Глубоко. И она не останавливалась. — Сачи-сан, у него, кажется, внутреннее кровотечение, — сказала Сакура, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Просто факт. Просто наблюдение. Сачи обернулась на неё с усталостью, которая уже не терпела возражений. — Не наговаривай, Момо. Я его осматривала. Всё в порядке. Ты закончила? Помоги матери. — Но… — Поторопись. Голос был резкий, как щелчок. Сакура прикусила язык. Она знала, что должна спорить. Но не могла. Момоко не спорит. Момоко слушается старших. Сакура — хочет кричать, но затыкает себе рот. Она подошла к матери. Та стояла на коленях рядом с отцом, как скала, собранная, сосредоточенная. Руки двигались быстро, промывали рану на боку, выжимали кровь из ткани. Сакура замерла на миг. Она совсем забыла об отце. Его образ стёрся из сознания, вытесненный тревогой за другого. — Как ты, тоо-сан? — прошептала она, осторожно присаживаясь рядом. — Стараниями твоей матери — жить буду, — выдохнул он, не открывая глаз. Голос сипел, но в нём слышалась усмешка. Он жив. И это — главное. Мать не обернулась. Только бросила коротко: — Ножницы. Чистые. Сакура подала, помогла с перевязкой. Пальцы её двигались быстро, но внутри всё сжималось. Асахи-сан умирает. — Каа-сан… — проговорила она осторожно, — мне кажется, что у Асахи-сана внутреннее кровотечение. Мать не подняла головы. Только сдвинула губы в одну прямую линию. — Что Сачи сказала? — Что она проверила. Но я вижу… — Тогда не придумывай, Момоко. — Но… — Хватит, — голос стал холодный. — Принеси банки со склада. Большие. Живее. Сакура сжала кулаки. На миг. Потом встала. Вокруг кружился водоворот воды, бинтов, криков, запахов крови и мазей, где каждый миг — как вспышка, а потом сразу исчезает. Люди бегали от носилок к чашам, от ран к складу, снова назад, и никто так и не внял её словам. Асахи-сан всё ещё сидел, как и тогда, бледный, с пустыми глазами, с откинутой спиной. Его бинт сменили, обвязали туже. Сачи махнула рукой: «Пусть отдыхает». И всё. Сакура молчала. Она делала, что велели, шевелилась как надо. Но взгляд всё время возвращался к нему. Он всё ещё в поту. Он держится за бок. Он почти не пьёт. Он не дышит ровно. Но его не лечат. Вечером в клане провели поминовение Джируно-сана, умершего от рук Учиха. Того, о ком в начале говорила Сачи. У него осталась жена. И дочь — младше Шибы. Все собрались. Склонили головы. Кто-то сказал слова. Кто-то пел. Сакура стояла чуть в стороне. Для клана это было горестно. Но — привычно. Как дождь. Как плохая охота. Смерть здесь не была драмой — она была частью порядка. Но для неё это было преступлением молчания. Кто-то умирал, а она — знала. И ничего не сделала. Она украдкой глянула на Асахи-сана. Он сидел у стены. Спина его немного съехала вниз. Голова склонена. Дышит. Пока что.

***

Она несколько раз пыталась заговорить с мамой об этом после, но та отмахивалась. Сакура сомневалась, что это шестилетнее тело смогло бы самостоятельно залечить такую рану, когда всё, на чём она практиковалось, было рыбой или другими мелкими животными. В итоге она легла с животом, полным сомнений и вины. Так и не смогла уснуть. В середине ночи в комнату вошла мама. Лицо её было скрыто тенью. Только силуэт, только голос — тихий, бесстрастный, отрезанный от всего. — Асахи-сан умер, — обронила она.