За кадром

***

      Аргенти встречает Бутхилла в первый раз, когда буднично приходит на съёмки фильма.       Здоровается со всеми работниками на площадке, приветливо улыбаясь, быстро что-то спрашивает, делает небольшие комплименты и полностью очаровывает собой.       Он кажется чем-то настолько необычным в киноиндустрии, что сотни людей стремятся попасть с ним на один проект, лишь бы раскрыть «правду» о его настоящей личности и ужасном характере, но в итоге получают только доброжелательность и полное подтверждение всех хвалебных од в его адрес.       Аргенти, никогда не имевший звёздной болезни, кажется всем режиссёрам идеальным актёром, а фанатам — идеальным кумиром, потому что Аргенти и правда идеальный. Он с огромным уважением относится ко всем людям на площадке, помогая, если это требуется, даже в самых простых делах, благодарит за работу и хвалит, когда смена подходит к концу, позволяет новичкам чувствовать себя комфортно и улыбается так ярко и тепло, что озаряет собой даже самые долгие и тяжёлые рабочие времена. Аргенти в сети когда-то нарекли «рыцарем красоты» — за защиту её как внутренней, так и внешней. Пожалуй, гиблое это дело — искать изъян в том, у кого их нет. Разве что отважный трудоголизм, обращённый лишь к нему самому, но и тот назвать изъяном можно с натяжкой.       У Аргенти пышные ярко-красные волосы, заплетённые в высокий хвост, округлые очки в тонкой оправе и мускусный шлейф духов. У окружающих — подозрение на остановку сердца, попросту не выдержавшего такой концентрации великолепия. Он поправляет воротник чёрной водолазки и достаёт телефон из кармана брюк, быстро отвечая кому-то на сообщение, прежде чем полноценно приступить к работе.       — Доброе утро, — лучезарно улыбается гримёрам и костюмерам, проходя мимо. — Одну секунду, я заберу сценарий из вагончика и буду полностью готов доверить себя в ваши прекрасные руки.       Аргенти быстро уходит, оставляя девушек, подготавливавших косметику, наедине с тихим недоумением от такой сцены. Привыкнуть к этому мужчине невозможно.       Он возвращается совсем быстро, как и обещал, усаживаясь в кресло, вновь приступая к перечитыванию сценария. По сюжету фильма Аргенти играет принца, всеми силами пытающегося защитить своё королевство, пока отец слишком слаб для ведения войны. И, пожалуй, найти актёра лучше, чем Аргенти, для этой роли не получится — слишком уж аристократичные черты лица и манеры. Кто-то среди фанатов-конспирологов шепчется о невероятной истории побега наследника знатного рода из родительского дома, но всё разбивается о каждое новое интервью, прекрасно дающее понять — Аргенти просто такой человек.       Он не мешает гримёрам работать, совершенно не отвлекаясь на их прикосновения и просьбы повернуть голову в нужном направлении. Заученные до абсолютной точности реплики мелькают перед глазами, как и мысли о том, каким именно образом стоит изобразить сцену, если режиссёр даст своё разрешение.       От глубоких мыслей Аргенти отвлекает заливистый детский смех, совершенно непривычный для этого места. Пусть сцены, в которых участвовали дети, и не были редкостью, но практически всегда маленькие актёры сидели вместе со своими родителями в зоне отдыха, чтобы не мешать ходу работы. Аргенти же любил во время между дублями зайти туда, присаживаясь на корточки перед этой суетливой публикой, чтобы оказаться с ними на одном уровне. Он общался с ними, совсем немного учил актёрскому мастерству и попросту помогал чувствовать себя не так зажато в окружении камер и толпы людей.       Поэтому смех, прозвучавший совсем близко, заставил оторваться от листов с текстом в попытке понять, что же стало причиной. Стоило Аргенти повернуться, как он увидел картину, которую, вероятно, можно было помещать на рекламу товаров для счастливого детства: девочка лет четырёх сидела на плечах у мужчины, придерживающем её за ноги. И смотрится это довольно комично, ведь сам мужчина совершенно не выглядит как тот, кто искренне добр и открыт: под грубой кожаной курткой виднеется тёмная ткань плотной рубашки, заправленной в джинсы-трубы. Он больше похож на рокера-байкера, чем причину детской улыбки. Но девочка улыбается и смеётся, держась за длинные чёрно-белые распущенные волосы.       Аргенти теряется в этом контрасте восприятий, пусть и прекрасно знает — каждый человек хорош по-своему и оценивать по внешности не стоит. Так он и поступает, относя незнакомца в ряд к «определённо хорошим людям» за отношение к детям. Он смотрит уж слишком долго, откровенно пялясь, пока над его макияжем трудятся несколько милых девушек — Аргенти не обращает на них внимания, будучи полностью погружённым в попытки запечатлеть этот отчасти глупый момент в своей памяти. Он не замечает, когда взгляд незнакомца ловит его собственный, приходя в себя лишь тогда, когда он улыбается в ответ с прищуром, словно говоря «понравился?», а затем отворачивается, уходя на противоположную сторону съёмочной площадки и скрываясь в толпе.       — Вам жарко? Или это я случайно нанесла слишком много румян? — гримёр торопливо перепроверяет нанесённый макияж, когда лицо Аргенти заливается краской.       — Всё в порядке, — запинается он совершенно неожиданно для себя. — Просто немного душно.       И ложью эту фразу назвать тяжело, ведь Аргенти дышит чаще, не понимая, что такого в нём мог задеть простой насмешливый взгляд. Неизведанное тянет к себе, манит разгадать, подобраться ближе, найти ответы. И Аргенти послушно следует за этим чувством, безуспешно пытаясь найти длинные чёрно-белые волосы среди людей. Незнакомец ведь оказался здесь не случайно?       — Всё готово, — вырывает его из пучины вопросов голос. — Можете найти для себя более удобное место, чем это, и продолжить там.       Девушка отворачивается, наводя порядок на столешнице, пока Аргенти с туманом в голове поднимается с места. Хочется подумать о случившемся ещё немного, но профессионализм бьёт по затылку, возвращая в реальность.       — Спасибо. Вы, как и всегда, прекрасны. Очень рад, что могу поработать с вами, — Аргенти рассыпается в благодарности за работу, а затем, не забыв подхватить сценарий, спешит к режиссёру, чтобы рассказать о новой идее для будущей сцены. Работа возвращается в привычное русло.       Аргенти переодевается в костюм для начала съёмок и терпеливо ждёт, пока придёт его очередь. Всё течёт так привычно, что на секунду кажется, будто та ответная улыбка ему приснилась, но, когда Аргенти выходит к зелёному фону хромакея, чтобы заснять воодушевляющую речь главного героя, он цепляется за незнакомца, стоящего немного поодаль, держа в руках сигарету.       — Стоп! Аргенти, в чём дело? — отрывается от монитора режиссёр, когда тот путается в идеально отточенных словах, полностью замирая после этого.       Аргенти пару раз моргает, прежде чем прийти в себя, понимая, что впервые так ошибся.       — Извините, голова немного болит, — откровенно врёт, всё больше удивляясь самому себе. Но разве он может сказать, что засмотрелся на другого мужчину?       А незнакомец всё продолжает стоять, опираясь спиной об один из фургончиков и пуская дым в и без того довольно серое небо.       — Ладно. Присядь ненадолго, я поменяю сцены местами. Эй ты! — он разворачивается, указывая на кого-то. — Иди сюда.       И Аргенти пялится уж слишком откровенно, когда причина его ошибки тушит сигарету о пепельницу и подходит ближе. Он собственноручно подготавливает реквизит, перетаскивая на нужно место, а затем встаёт на свою позицию, немного отходя назад — за остальных актёров.        — Кто он? — спрашивает Аргенти, осознавая свой вопрос только тогда, когда режиссёр поворачивается к нему.       — Тот, который сходит с ума и всё равно остаётся целым? Это Бутхилл, наш каскадёр.       «Бут-хилл. Бутхилл», — Аргенти мысленно пробует имя на вкус, принимая его звучание приятным и очень даже подходящим такой личности. По крайней мере, именно с такой личностью он пока знаком.       Он прикрывает глаза и пальцами трёт переносицу, словно от мигрени или огромной усталости, однако все мысли сейчас заполняет только полное осознание, что рациональность с этим человеком совсем не вяжется. И Аргенти не знает, как в такой ситуации поступить.       Словно замечая, что всё идёт совсем не так, как нужно, режиссёр легонько хлопает его по плечу, предлагая перенести важные сцены на следующий день, и отправляет отдохнуть. Всё же Аргенти никогда не был замечен за отлыниванием — если что-то сейчас идёт не так, как надо, значит, точно не от глупости. А Аргенти невероятно стыдно, потому что он впервые отклоняется от вектора чужих ожиданий, теряя контроль над ситуацией. Это пугает, но волнение никуда не проходит, а потому он встаёт с места и после тихого «извините» уходит к себе в вагончик, закрывая дверь и засыпая среди тревожных мыслей, не дающих покоя.       Аргенти просыпается лишь под конец смены, когда большинство работников уже собрали свои вещи и уехали домой. Он неторопливо поднимается, надевает очки, кладёт сценарий в сумку и выходит, направляясь на парковку.       Закатное небо разливается палитрой оттенков малинового и оранжевого, где-то плавно перетекая в фиолетовый и жёлтый, солнце закатывается за горизонт, а редкие машины вдалеке шумят, проезжая мимо. Здесь, в этом обычно людном месте, покой и тишина сейчас являются главными актёрами, полностью погружёнными в свою роль.       Аргенти никуда не спешит, прогуливаясь по этому приятному сердцу месту, отбросив мысли, гложущие его весь день. Как оказывается — ненадолго. Среди тишины, прерываемой лишь звуком шагов, слышится гитарная мелодия — такая, какой Аргенти никогда не слышал. Он, забываясь, осторожно идёт к тому месту, откуда слышится перебор струн, стараясь не спугнуть музыканта, но замирает, стоит ему увидеть того.       Бутхилл сидит на оставленном после смены кресле, слегка сгорбив спину и опустив покрытую ковбойской шляпой голову. Аргенти на секунду теряет возможность дышать, не зная, куда стоит себя деть, ведь заинтересованность тянет вперёд, но манеры и воспитание твердят уйти, не вмешиваясь.       — Чего по углам прячешься, красивый рыцарь? — рушит всё молчание Бутхилл, немного поворачиваясь.       — Извините. Я не хотел тревожить.       — Извините? — с особым вниманием на последний слог спрашивает он. — Если уж и «выкать», то только в твою сторону.       — Не нужно, — отмахивается Аргенти. — Не люблю, да и не вижу смысла в излишних любезностях.       — Ты говоришь слишком высокопарно. Как по сценарию.       — Ва… — осекается. — Тебе не нравится?       — Такого я не говорил. — Аргенти в ответ лишь непонимающе наклоняет голову. — Чего стоишь там, будто тайком пробрался на площадку? Иди сюда.       Бутхилл хлопает ладонью по лестнице соседнего фургончика, приглашая сесть.       — Он точно пустой, не паникуй.        Аргенти, впервые рассматривая Бутхилла так близко, идёт совсем медленно, опускаясь на ступеньки, заранее подложив сумку. Отчего-то становится неловко, все слова резко вылетают из головы, будто он никогда не умел говорить.       — Ты прекрасно играешь, — единственное, что получается сказать. — Что за мелодия?       — Безымянная. Просто мотив, который приходит в голову.       — И часто ты так? Я не видел тебя раньше.       — «Так» — это как? — с издевательским непониманием переспрашивает Бутхилл.       — Остаёшься и играешь что-то, когда все уже разошлись.       — Когда хочу успокоить нервы и отдохнуть.       — Но ты же куришь? — Аргенти, осознавая глупость фразы, немного мотает головой, выставляя руки вперёд.       А в ответ Бутхилл лишь смеётся хрипло, чуть прикрывая глаза и убирая пальцы со струн.       — Интересная у тебя логика, но, знаешь, одно другому в этом случае не мешает. Сигареты — что-то более привычное окружающим.       — И более вредное.       — Предлагаешь мне таскать с собой гитару? Вряд ли поможет, — Бутхилл замирает. — Это глубже, это теплее. Здесь нужно в тишине, а не перед людьми.       — Извини, — ошибочно принимает замечание на свой счёт Аргенти, уже собираясь встать, но его останавливают.       — Ты всегда такой невыносимо правильный? Сиди. Я не тот, кто из вежливости стал бы терпеть.       Он вновь замирает, разглядывая инструмент в руках Бутхилла. Гитара кажется ему такой знакомой и чужой одновременно: вот небольшие затёртости у струн, вот такие же затёртые первые лады, небольшое тёмное пятнышко, как от отклеенного стикера, и что-то душевное. Родное.       — Сыграешь?       — Тебе интересно?       — Конечно, — Аргенти и сам не понимает, ответил он на вопрос про музыку или самого музыканта.       Впрочем, не вникая в чужую душу, Бутхилл вновь проходится пальцами по струнам, наигрывая теперь уже знакомую Аргенти мелодию из его юношества, напевая слова.       Голос у Бутхилла завораживающий и волнующий — с низкими нотками хрипотцы, почти граничащими с грубостью. Но, сплетаясь с закатным небом, рабочей усталостью и сценой, произошедшей перед съёмками, он кажется таким успокаивающим воспалённый разум, что Аргенти, полностью отдаваясь моменту, головой упирается в перила, продолжая смотреть из-под прикрытых век, не отрывая взгляда.       Что-то в Бутхилле манит. Тянет к себе невидимыми путами, поймавшими, словно лассо. И сопротивляться отчего-то не хочется — хочется позволить этой неизвестности проглотить себя. Бутхиллу хочется доверять, даже понимая, что видишь его впервые, да и самой тёплой личностью он не обладает, но что-то привлекает, зовёт разгадать эту загадку, подобрать нужный ключ из огромной связки.       Хочется спросить про увиденное, но и прерывать не стало бы хорошим тоном. Аргенти всматривается в каждую деталь, каждую мелочь, будто Бутхилл сейчас исчезнет, оставшись лишь туманным образом в голове.       — Говори уже. В самую душу смотришь, — прерывает он, словно читая мысли. Аргенти резко садится ровно.       — Ты знаешь её?       — «Её»?       — Ту девочку, — уточняет.       — Нет, как и она меня. Малышке было скучно и грустно, разве можно оставить ребёнка в таком состоянии среди толпы серьёзных незнакомцев? — Бутхилл слабо хмурится.       — Ты тоже незнакомец.        — Я — незнакомец, который пришёл помочь и развеселить, а не поправить причёску в очередной раз и переспросить реплики.       Аргенти замолкает, не зная, как лучше продолжить. Его представление о людях, как по умолчанию хороших, встречается лицом к лицу с общественным предрассудком о немного нахальных и жёстких людях. Он не хочет думать о Бутхилле плохо, не позволяет ни маленький опыт, ни воспитание, но что-то в этом образе не вяжется между собой. Мозг отказывается объединить информацию.       — Она не испугалась тебя? — готов ударить себя по лицу за эту абсолютно глупую бестактность.       — А я страшный? — приподнимает бровь, и Аргенти кажется, что на него смотрят с грустной улыбкой.       — Нет. Я не знаю, — готов ударить второй раз.       А Бутхилл лишь удручённо выдыхает, качая головой.       — Так нет или не знаешь? Я не кусаюсь. По крайней мере, не кусаю самых высокооплачиваемых актёров. Уж очень дорого за вас потом отвечать.       Аргенти на секунду задумывается о том, проверял ли тот это на своём опыте, но места ещё одному глупому вопросу в диалоге не находит, так и оставляя Бутхилла без ответа.       — Дай сюда телефон, — рука вновь отрывается от струн, открытой ладонью располагаясь перед Аргенти.       — Зачем?       — Украду твои данные, конечно же, — Бутхилл совершенно не меняется в лице.       — Ты шутишь.       — А ты невероятно остроумен. Давай сюда.       Аргенти немного неуверенно протягивает разблокированный телефон, почти из-за плеча наблюдая за тем, что происходит на экране. Бутхилл открывает какое-то приложение, нажимает несколько кнопок на клавиатуре, а затем возвращает телефон обратно.       Аргенти переводит взгляд на экран, замечая открытые контакты и новую строчку: «(Не)страшный Бутхилл».       — Просить номер у тебя не стану, но если захочешь узнать, какая же правильная версия первого слова, то можешь напрямую обратиться к специалисту по этому вопросу.       Бутхилл, пользуясь моментом, складывает гитару в чехол, а затем легонько ударяет Аргенти по плечу.       — Мне пора. Пока, — и разворачивается, махнув рукой напоследок.        — Хорошего вечера, — словно автоматически отвечает Аргенти, осознавая, что вообще сейчас произошло.       Фраза Бутхилла в голове Аргенти принимает форму более простую, но легче от этого не становится. И форма эта — «Напиши мне».

***

      Аргенти встречает Бутхилла, когда решается ответить на его предложение.       Они видятся на площадке, общаясь, когда ни у кого из них нет сцен. Чаще всего их точкой контакта становится немного отдалённая зона, где сидят актёры-дети самых разных возрастов. Бутхилл души в них не чает, раскрываясь со стороны искренней и доброй, за что те к нему тянутся, пытаясь получить как можно больше внимания. Он показывает им самые простые и безопасные трюки, но этого вполне хватает, чтобы удивить маленькую публику. Аргенти же для детей «тот самый красивый дядя, которого всегда показывают по телевизору», и не сказать, что он против. Они задают ему кучу вопросов, плетут косички на длинных волосах, за что Аргенти потом получает недовольные взгляды от парикмахеров-стилистов, но отказать этим невероятно заинтересованным взглядам невозможно.       Постепенно эти встречи выходят за рамки съёмочной площадки, сменяясь местами, чем-то ценными для обоих. Бутхилл знакомит Аргенти со своим миром, зачастую полным риска и ярких эмоций, а Аргенти предстаёт человеком совсем простым и открытым к окружающим, несмотря на свою бешеную популярность.       И новый взгляд нравится каждому — Аргенти в очередной раз убеждается, что внешний вид может ничего не говорить о человеке. Бутхилл, будучи человеком внешне грубым и заносчивым, раскрывается со стороны добродушной и искренней, с ноткой уюта и чего-то печального. Сам же Аргенти для Бутхилла становится глотком свежего воздуха в индустрии, где малейшая популярность сводит людей с ума, лишая какой-либо чести. Он не такой — он протягивает руку помощи и почти не прячется на улице, пусть всё ещё не любит папарацци, переходящих границы приличия.        Они друг для друга — это что-то новое, неизведанное и невероятно манящее, отчего каждый ведётся, ища новые точки соприкосновения. Аргенти приходит на площадку даже тогда, когда у него нет сцен — оправдывает это желанием быть в курсе и помочь, если что-то пойдёт не так, но сам, не отводя взгляда, следит за Бутхиллом, лишь мельком пересекаясь с ним. Бутхилл поступает точно так же — когда нет других задач, он немного небрежно стучит в дверь вагончика Аргенти, бедром прислонившись к перилам. Аргенти от такого вдыхает немного глубже, пробегаясь взглядом по такой картине. Всё идёт своим чередом.       Тот день не стал исключением — поймав на себе взгляды, полные непонимания, Аргенти привычно проходит на площадку, оправдываясь профессиональными намерениями. Он, даже не оставляя сумку, идёт к одной из точек для съёмок, желая встретить лишь одного человека — сам же подсмотрел расписание не своих смен, и, как ожидалось, находит.       Бутхилл с планшетом для бумаг сверяет подготовленные декорации, ходя из стороны в сторону. Перед ним стоит муляж отвесной скалы, с которой его совсем скоро должны скинуть в ходе боя. По крайней мере, так Аргенти объяснял сам Бутхилл. Он забирается по лестнице наверх, подходит к краю, рассматривает каждый угол, а затем, повиснув на руках, спрыгивает вниз. Высота здесь не такая большая — метра два с половиной, но для красивого кадра вполне хватит.       Подняв скинутый минутой ранее планшет, Бутхилл замечает Аргенти, стоящего совсем неподалёку, и направляется к нему, слегка махнув рукой в знак приветствия.       — Здравствуй, — здоровается Аргенти, улыбаясь, на что Бутхилл лишь качает головой.       — Опять ты за своё.       — Что-то проверяешь?       — А, это? — Бутхилл опускает глаза на бумаги. — Просчитываю, всё ли верно.       — Разве этим не должны заниматься другие?       — Они предоставляют мне расчёты, а дальше я сам всё регулирую, — усмехается, немного подумав. — В этом деле доверять можно только самому себе.       — Знаешь, звучит довольно печально.       — Это моя работа.       И Аргенти тонет в этой ответной полуулыбке и немного сощуренных глазах. Это — он уверен — тоже специальный трюк.       — Прости, принц, — прерывает момент Бутхилл. — Но мне нужно сделать ещё много проверок. Встретимся позже.       — Конечно.       Аргенти наблюдает за удаляющейся от него спиной, моргая совсем медленно, не понимая, чем его так зацепило это простое, почти насмешливое, обращение «принц». Бутхилл слишком умело раскрывает в нём новые грани.       Спустя несколько минут подготовку завершают, Бутхилл встаёт практически к краю платформы, а режиссёр даёт команду для начала.       По сюжету сцены маг из королевства, в котором принцем является персонаж Аргенти, с помощью своих способностей сталкивает предателя со скалы. Чтобы выглядело более эпично, к Бутхиллу на пояс цепляют тонкую верёвку, которая резко потянет его назад, сбивая с ног и отбрасывая на пару метров от края пропасти, где внизу уже лежат смягчающие маты. Для профессионального каскадёра — ничего сложного, особенно при точных расчётах.       Аргенти наблюдает за сценой из-за камер, не отводя взгляда: вот актёр, играющий мага, произносит свою речь, вот совершает несколько пробных ударов, от которых Бутхилл послушно отклоняется, а вот начинает закручивать руками то, что после обработки станет голубоватым свечением ветряной магии. Он направляет воображаемый поток в сторону Бутхилла, и того отбрасывает. Но что-то идёт не так.       Аргенти замечает это по его лицу — слишком удивлённое для того, кто точно знает, когда механизм сработает. И через мгновение съёмочная группа понимает — использована слишком большая сила. Траектория падения смещается дальше так же, как и растёт жёсткость приземления. Бутхилл пытается смягчить падение, скоординироваться в воздухе так, чтобы свести повреждения к минимуму, и реализует это со знанием дела. Но против физики далеко не уйти — падает, перелетая маты на пару метров, принимая первое соприкосновение с землёй на оголённую из-за задравшейся одежды спину, вероятно усыпая оную синяками и ссадинами, а затем по инерции ударяется головой, окончательно прекращая тормозить. Все замирают в молчании.       Кроме Аргенти — тот, словно сорвавшись с цепи, пробивается сквозь толпу зевак, почти с разбега опускаясь на колени рядом. Он не трогает — не хочет навредить, но осматривает, пытаясь понять хоть что-то. Глаза Бутхилла закрыты, но грудная клетка поднимается и опускается, немного приглушая волнение. Аргенти понимает, что искренне накручивает себя — упал он с высоты совсем обычной, но никакая рациональность не отменяет ужасного скребущего внутри ощущения.       Аргенти поднимает на окружающих взгляд своих зелёных глаз, и все боятся вдохнуть — в них впервые за огромное время работы горит огонь настоящей злости, практически ярости.       — Вы долго будете стоять? — голосом совсем на свой непохожим произносит, выводя из оцепенения. Пара человек убегает в сторону бригады скорой помощи, нанятой специально для экстренных случаев.       Аргенти не задумывается о том, как расстёгивает верхний слой одежды, облегчая дыхание и щёлкая замком того самого пояса с верёвкой. Осторожно подхватывает за ладонь, стараясь не задевать ссадины на ней, и кладёт палец на пульс. Не считает — контролирует для собственного спокойствия.       В разрез с его точными и почти нежными движениями идёт ледяной тон голоса, заставляющий покрыться мурашками.       — Кто был ответственным за технику? — он проходится взглядом по людям, стоящим неподалёку от механизма.       — Молчите? Из-за вашей ошибки пострадал человек. Это халатность, повлекшая травмы.       — Но всё было настроено верно! Он сам ошибся, — наконец отвечает кто-то из толпы.       — Он лично проверил каждую деталь, убедившись во всём. Рассчитал по тем данным, которые ему предоставили. Не смейте перекладывать ответственность за свои ошибки на пострадавшего человека, — Аргенти, замечая, что слишком сильно давит на руку, ослабляет хватку, немного поглаживая.       Никто больше не рискует вступить в разборки, не зная, чего ещё можно ожидать от человека, всегда проявляющего себя лишь с мягкой и уважительной стороны.       Подоспевшие медики после небольшого осмотра заключают, что высота и опыт сгладили травмы настолько, насколько смогли. Из вещественного остаётся подозрение на небольшое сотрясение, в остальном — только будущая шишка на голове и содранная на спине и руках кожа. Но жизни ничего не угрожает, Бутхилл очнётся совсем скоро.       Выслушав заключение и прикинув, есть ли в его вагончике что-то для обработки ссадин, Аргенти максимально бережно подхватывает Бутхилла на руки, укладывая чужую голову к себе на плечо, а затем медленно, чтобы не потревожить, уносит к себе — подальше от скопившихся зевак. Толпа провожает его удивлёнными взглядами.       Когда за спиной Аргенти захлопывается дверь, он осторожно укладывает Бутхилла на живот на небольшой диван-кровать, не совсем понимая, что именно стоит сделать дальше — обработать раны сразу или подождать, пока тот очнётся. Совсем не хочется, чтобы первым его ощущением была боль от перекиси, но и оставить так просто нельзя. Аргенти понемногу стягивает верх с Бутхилла, внимательно обходя ранки и со сжимающимся сердцем рассматривая крупные синяки.       Спина у него крепкая, даже красивая, если не учитывать последствия удара. И Аргенти до одури хочется увидеть эту спину ещё хоть раз, когда всё восстановится. Когда он завершает этап со снятием одежды, то сразу же смачивает ватку перекисью, осторожно проводя по ссадинам. Бутхилл совсем слабо хмурится — больно, но деваться некуда, Аргенти искренне пытается закончить быстрее, чтобы хоть ненадолго прекратить эту череду неприятных ощущений.       Ещё несколько минут требуется, чтобы заклеить ранки, и только после этого Аргенти немного расслабленно выдыхает. Окинув взглядом небольшой беспорядок, который он успел развести, понимает, что уберёт всё потом, ведь сейчас нужно сменить положение человека, лежащего прямо перед ним — шея точно будет болеть. Поэтому Аргенти, подложив под побитую спину плед, укладывает Бутхилла удобнее, располагая его голову у себя на коленях и накрывая оголённую грудь второй половиной пледа — чтобы не мёрз. И чтобы сам не впадал в беспамятство.       Аргенти засматривается на Бутхилла, будто впервые видит его так близко. Неосознанно убирает чёлку с глаз, поглаживая по чёрно-белым волосам, но совсем невесомо — вдруг заденет место, на которое пришёлся удар. Он молчит, будто не имея и права отвести взгляда от расслабленного лица. Именно сейчас Бутхилл выглядит уязвимым — таким, каким в глазах Аргенти никогда не показывался, живя с вечной полуухмылкой.       Рассматривая по-необычному длинные ресницы, Аргенти упускает момент, когда Бутхилл морщится, постепенно открывая глаза. Он собирается подняться, но напряжение мышц ударяет острой болью, отчего он шипит.       — Тише, не вставай, — осторожно надавливает Аргенти рукой ему на грудь, укладывая обратно. — Болит голова?       — Жить буду, — в переводе: «очень болит».       Аргенти лишь качает головой, продолжая нежно поглаживать по волосам.       — Долго я так?       — Не более пятнадцати минут.       — Легко отделался, получается.       — Бутхилл, нет, — встревает Аргенти, глядя на него сверху вниз. — Ты пострадал из-за ошибки других людей.       — Такое бывает, любой специалист знает, что риск есть. В этом суть моей профессии.       — Но это не значит, что кто-то может допустить халатность. А если бы произошло что-то серьёзное?       — Значит, произошло бы. Сейчас всё хорошо, через пару дней вернусь к работе, — Бутхилл хмыкает. — Зато кадр, наверное, вышел хороший.       — Не говори так. Ты будешь отдыхать столько, сколько потребуется. А с теми, кто допустил ошибку я…       — Аргенти, — произносит он совсем тихо. — Ты такой красивый.       Аргенти же замирает, не зная, как на такое реагировать. Бутхилл, взглядом от боли измотанным, смотрит на него снизу вверх с лёгкой улыбкой, слегка касаясь пальцами чужого предплечья.        — Со мной всё хорошо, видишь? Ты волнуешься слишком сильно. Расслабься.       Если бы Бутхилл только мог узнать, как сильно сейчас кончики ушей Аргенти сливаются с его ярко-красными волосами, он бы точно отпустил ещё пару вводящих в краску слов.       — Ты, наверное, бредишь из-за удара. Тебе просто плохо, — сбивчиво говорит Аргенти, отводя взгляд куда угодно, только не на Бутхилла, но очередное касание заставляет вернуться.       — Ты ошибаешься. Сейчас мне как никогда хорошо.

***

      Аргенти встречает Бутхилла каждый раз, когда возвращается домой.       Пусть их смены редко совпадают, не позволяя провести друг с другом больше времени, коротких моментов и сообщений, адресованных только друг другу, вполне хватает.       Он открывает дверь, практически сталкиваясь лицом к лицу с Бутхиллом, поправляющим волосы в хвосте — так учил Аргенти.       — Здравствуй, — с улыбкой здоровается, роняя голову на чужое плечо и чувствуя, как крепкие руки обвивают талию. Теперь он точно дома.       Вместо ответного приветствия Аргенти получает поцелуй в макушку.       — Совсем они тебя затаскали?       Тот отрицательно мотает головой.       — Значит, затаскали. Добрая ты душа, скажи, на кого мне ругаться?       — Не надо ругаться, — Аргенти отдаляется, рассматривая Бутхилла, уже одетого в свою кожанку. — Ты сегодня до утра?       — Нет, постараюсь сделать всё быстрее и вернуться к полуночи, — замечая, как хмурятся брови напротив, он улыбается. — Хорошо, не быстрее. Сделаю всё качественно и безопасно, а потом вернусь.       Аргенти удовлетворённо кивает, пропуская Бутхилла ко входу, чтобы тот мог обуться. Ждёт совсем немного, а затем подходит обратно, получая свой законный поцелуй — без него не пустит. Впрочем, Бутхилл без него тоже не уйдёт.       — Береги себя.       — А ты отдыхай, — Бутхилл разворачивается, словно забыл что-то, дожидается, пока Аргенти посмотрит точно ему в глаза, а затем касается губами кольца на пальце.       Тот лишь расслабленно выдыхает, полностью отпуская тревоги, а затем закрывает дверь за своим мужем. И только одно это осознание греет душу настолько, что тепла хватит на обогрев одной маленькой вселенной.       Их вселенной, скрытой за кадром.