in ashes

Ишвар горел. Эта страна в действительности была запустелой. Обдуваемая со всех сторон пустыня простиралась на многие мили вокруг и казалось, что здесь ничего нет. Горячий песок оседал на лице, воду им выдавали строго по предписанию, поэтому одежду они не стирали — она насквозь пропахла гарью, припорошенная порохом и потом от взмыленных, напряжённых тел. Песок и кровь. Какаши был на позиции, нагретый металл покалывал пальцы сквозь шершавую ткань бинтов. Он знал, что это мелочи, незначительные детали, которые он должен учитывать. Какаши осторожно провел пальцем вдоль спускового крючка — вес винтовки всегда был приятной тяжестью. Он наблюдал. Война затянулась на долгие месяцы, ещё до того, как его отправили сюда для участия в реальных боевых действиях вместо протирания штанов в военном училище на западной границе. Какаши был лучшим снайпером на курсе — нужно быть глухим или слепым, чтобы не замечать его выдающихся навыков, но Какаши это знал и без одобрения стервятников из высшего руководства. Он умел по-военному складывать рюкзак в возрасте пяти лет, в семь он уже держал в руках оружие, в восемь он бы дал фору любым инструкторам по выживанию в экстремальных условиях. Отец хорошо обучил его. Действительно хорошо, прежде чем пустил себе пулю в висок. Он почувствовал, как напряглись его руки и решительно отбросил ненужные мысли. Снайпер, замешкавшийся хоть на секунду — это мёртвый снайпер. Какаши учили не думать, а доводить свои действия до автоматики, ощущать себя частью идеально отточенного механизма. Это было тем, что он тоже умел делать слишком хорошо. Тяжесть жетона на его шее показалась ему непосильной ношей, но лишь до того момента, когда всё его внимание вернулось к тому, что он видел перед собой. Бесконечную пустыню и дым. Он знал, зачем он здесь. Едва ощутимое разочарование осело где-то в рёбрах, когда Какаши впервые увидел, с каким самоубийственним, животным отчаянием ишвариты бросались в бой — многие безоружными, — чтобы быть скошенными пулемётной очередью. Одиночные, глухие выстрелы они были не в состоянии распознать в гуще из разорванных тел и криков. Какаши никогда не промахивался. Он перестал считать их на первой сотне. — Хатаке, меняемся, — треск рации не мог отвлечь его от наблюдения за точкой, он осмотрел периметр в последний раз и отчеканил чёткое «так точно». Они сменяли друг друга каждые четыре часа на позиции в полуразрушенной часовне, обветшалой и обсыпанной пылью и землёй. Здесь не было никого, кроме военных, уже очень давно, и всё равно они раз за разом отмечали активность в нескольких милях к югу отсюда. Ишвариты, если и готовились к контратаке, могли полагаться лишь на Божью волю. Гай отмечал это со снисходительностью, присущей привыкшему ко вкусу победы человеку, когда они собирались у костра, чтобы сварить бобы или покончить с остатками сухпайков. Провизию привозили раз в две недели. Какаши неизменно отмахивался от разговоров о божественном — он знал, что Бога нет, а оставшиеся очаги сопротивления составляли партизаны. Какаши снялся с позиции, осторожно сложил винтовку в чехол — она была максимально эффективна и удобна, считалась одной из лучших моделей, отпускаемых в производство в Аместрисе, но легко забивалась песком и грязью и клинила при неумелом обращении. Для него управляться с оружием было так же просто и понятно, как езда на велосипеде, как взмах палочки дирижёра. Он полностью контролировал это, он знал, что это в пределах его возможностей. Задерживал дыхание, затем спускал курок. Каждый вдох — ауфтакт перед выстрелом. Он спустился вниз только после того, как его напарник сменил его. Хатаке знал, что явное преимущество на стороне аместрийской армии, но всегда был точен и последователен в действиях и должен быть убедиться лично, что ничего не выйдет из-под контроля за эти доли секунд. Они разбили лагерь в нескольких сотнях метров от часовни, и он направился туда, пряча уязвимые участки кожи от ветра и бури под накидкой. Его майка потемнела от пота и липла к телу, солёные разводы белели на ткани. Признаться, холодный душ это действительно то, от чего бы он не отказался в этот момент. Он задумался, чем ему занять время, отведённое для отдыха. Контакты со своим отрядом он сводил к минимуму. Его распределили сюда одним из последних, и, признаться, он был в недоумении, встретив в Ишваре вездесущего Гая, а также Ямато, уже успевшего дослужиться до капитана и обогнать Какаши в звании. Ямато был той ещё прилипалой, когда они проходили обучение, и всегда дышал Какаши в затылок. Даже сейчас он улавливал нотки благоговейного восхищения, когда Ямато обращался к нему. Ирука, как он и предполагал, остался в Аместрисе в качестве инструктора для новобранцев. Какаши мог поклясться, что не одна треть присутствующих здесь с большим удовольствием отсиделась бы в тылу — что ж, он не мог винить их за это.  Но каждый раз, следуя по кругу в своих рассуждениях, что-то неизменно наводило его на мысли об одном конкретном сокурснике, которого он с трудом мог выносить все те годы, проведенные в стенах учебки. Он был самой настоящей занозой в заднице, и Какаши не скрывал своего ликования, когда того перевели на последнем году обучения — настолько невыносимым он был. Какаши считал, что таким не место в армии — ему, его нелепым детским мечтам и непомерным амбициям.  И сам Хатаке, впервые за многие годы, испытал несказанное, искреннее удивление, когда услышал об успехах парнишки с небезызвестной фамилией. Конечно, речь шла об Обито Учихе, сироте, в то же время принадлежавшему к роду влиятельнейших людей Аместриса. В этом и была прелесть этого человека — он являлся сам собой сплошным противоречием, был чересчур эмоционален и, о Боги, худшего стрелка Какаши мог представить только в самом кошмарном сне. Но наличие связей, непоколебимое упорство и немного удачи творили чудеса. Несомненно, это всегда были Учихи — любители военного ремесла, промышлявшие алхимией. Более того, вся восточная армия служила под началом Мадары Учихи, который, насколько Хатаке мог судить, приходился Обито двоюродным дедом. Сам Обито тоже бредил о чудотворной силе и могуществе, что давали простому смертному эти знания. Это была наука, и, хоть Какаши тоже считал себя своего рода учёным, в алхимии ничего не смыслил. Винтовка — куда более понятный и доступный метод для достижения цели. «Ведь он здесь», — каждый раз повторял он про себя. Ему ничего не стоило найти этого человека и убедиться самому, насколько же сильно всё изменилось, но что-то неизменно останавливало его. Они никогда не были близки — редкие моменты озарения приводили к слаженной работе только в моменты реальной опасности. Но было кое-что, что заставляло Хатаке тянуться к этому шкодливому подростку: он был одним из немногих, кто знал правду об его отце и никогда не осуждал. Конечно, Учиха всё знал, и Какаши хотел бы ненавидеть его за это, хотел бы затолкать эту правду как можно дальше и никогда не вспоминать, но втайне был ему…благодарен. Он никогда не был силён в оценке своих чувств, но, кажется, это была именно она. Благодарность, смешанная с горечью потери. Его отец Сакумо Хатаке был военным. Это он научил его всему необходимому, так как был твёрдо уверен, что сын пойдет по его стопам. Так и произошло, но армия никогда не прощает своих сынов за ошибки — особенно за ошибки фатальные. Сакумо слишком дорого обошлась его слабость, и он покарал себя сам прежде, чем до него добрались бы заседатели военного трибунала. Тот дождливый вечер каждый раз выпадал из памяти Какаши, но момент, когда он собственноручно оттирал кровавые разводы на полу, он помнил с фотографической точностью.  Возможно, это было не так уж плохо, позволить своим мыслям увести себя далеко в прошлое, от которого он пытался откреститься, а самому затеряться среди песков Ишварской пустыни. Это был жестокий, дикий край, возможно, здесь самое место таким, как он. Затеряться среди песков и умереть. Какаши с улыбкой отмечал, насколько же это предсказуемый финал для него. Он был человеком, чей род навсегда запятнан слабостью и позором, и он сделал бы всё, чтобы изменить это, изменить память о своём отце. Даже если посмертно. Даже если он уйдёт вслед за ним. На подходе к блиндажу Какаши дал сигнал дозорным и беспрепятственно прошёл вниз, к небольшому поселению, где расположился его взвод. Они укрепились на этой точке более десяти дней назад, но приказа продвигаться дальше не поступало, поэтому они ждали. Ждали и ждали, когда жаркий, ветреный день сменится чертовски холодной ночью. Какаши никогда не бывал в пустыне прежде и он даже представить не мог, насколько возможным оказалось отморозить себе задницу, сидя на позиции после захода солнца. Солдаты начали откровенно скучать без дела, слоняясь по окрестностям. Кому-то даже удавалось мародёрить — в это было трудно поверить, потому что ближайшие города Ишвара полыхали в огне, стёртые с лица Земли аместрийской армией. Конечно, простому взводу, в котором служил Какаши, такие разрушения были не под силу, но было у них ещё кое-что — универсальная боевая единица в лице государственных алхимиков, спущенных сюда, как свора собак. Какаши пока ещё не доводилось встречаться ни с одним из них, хотя слухи расползались так же стремительно, как разгонялась песчаная буря. Он имел дело всего лишь с одним алхимиком во времена своего обучения, и этот опыт закончился тем, что тот случайно поджёг его спальный мешок, когда попытался развести огонь без огнива или спичек. Какаши слабо улыбнулся этому воспоминанию о той жизни, которой он лишил себя достаточно жестоким образом. — Эй, Какаши! — этот вечно бодрый голос принадлежал такому же вечно бодрому человеку, на девяносто девять процентов сотканному из энтузиазма. Наверное, Хатаке узнал бы его из тысячи голосов армейского хора Централа. Гай. — Ну как оно, а? — Всё чисто, — Какаши всегда отвечал чёткими, рублёнными фразами, как будто отчитываясь перед начальством. Этим он, вероятно, раздражал всех вокруг. — Знаешь, дорогой друг, не представляю, как вы умудряетесь торчать там часами, не двигаясь с места. Быть снайпером удивительно скучная штука, что скажешь? — Гай добродушно рассмеялся, похлопав его по плечу. Доставать лейтената Хатаке было одной из его самых прославленных привычек, хотя ни одно из его подшучиваний обычно не имело смысла — он просто заполнял собой гложущую пустоту в груди Какаши. Просто чтобы было не так тоскливо ждать смерти, отстреливая врагов пачками. — Как и любое другое занятие в этом сраном пекле, — Какаши вытер пот со лба. Взмокшие волосы облепили его лицо, а каждый вдох требовал в два раза больше усилий из-за маски на его нижней половине. — Что верно, то верно, — Гай открутил флягу и сделал добротный глоток словно в подтверждение слов сослуживца. Какаши проследил взглядом за подёргиванием его кадыка. — Но, вероятно, скоро что-то будет. К югу отсюда ещё остались поселения, и, уж поверь, сдаваться они не собираются. О, Какаши верил. Как и верил любой другой солдат, хотя бы раз столкнувшийся в открытом бою с ишваритом. У них не было такого современного оружия, да и алхимией они не обладали, но зато это были люди с чудовищной силой воли, шедшие на смерть, как будто это было так же просто, как завязать шнурки на ботинках. Они умирали в агонии, но рвались в бой, бились с яростью диких животных — Какаши никогда не видел ничего подобного. Их глаза горели злобой, красные, всегда красные, как кровь, что кипела в их жилах. Один их подготовленный боец стоил десятка аместрийских солдат. — Мы здесь ненадолго. — Ты как всегда прав, дружище. Пару часов назад поступил приказ ждать прибытия алхимиков для дальнейших указаний. Вероятно, всё решится в ближайшее время. Если верить рассказам об этих ребятах, они тут камня на камне не оставят. Какаши резко остановился, уставившись на Гая так, будто у него вдруг отросла вторая голова. Алхимики здесь, с этой стороны фронта? Их использовали для подавления сопротивления в более мятежных частях страны, но раз такую военную мощь решили перебросить для нужд их кампании, вероятно, власти решили сжечь Ишвар до основания. Хатаке не хотел выглядеть излишне удивлённым, но эта новость не могла не будоражить. Это значило, что… — Шестой полк уже выдвинулся сюда, прибудут в районе семи часов! — выпалил появившейся из ниоткуда связист, числившийся у Гая на особом счету. В первую очередь он отчитывался перед ним, а не непосредственным руководством, но так, чтобы никто не придал этому значения, приправляя новости слухами и сплетнями, которые разносили новобранцы. Какаши был впечатлён тем, что этот щуплый юнец продержался так долго. — Вот, о чём я говорил! Нас ждёт отменное шоу, Какаши. Связист заговорщически закивал. — Да, а вместе с ними те самые государственные алхимики! Под командованием подполковника Учихи… Обито, кажется…Да, всё верно, алхимики будут здесь всего через три часа! Какаши ощутил, как напрягся каждой клеточкой своего тела, но внешне остался абсолютно непроницаемым, лишь поудобнее перехватил висевшую за спиной винтовку. Он не в первый раз слышал об исключительно талантливом Учихе, преуспевающем на службе, но он и подумать не мог, настолько его старый товарищ сведущ в алхимии, раз наловчился использовать её для выжигания целого государства. Хатаке представил, что уже через считанные часы столкнётся нос к носу с частичкой своего прошлого, которое он старательно пытался зарыть в пепел, и это было сродни удару поддых. Даже в чужой стране оно настигало его. Он понятия не имел, что должен говорить. Раз Обито дослужился до полковника, получается, Какаши попадает к нему в непосредственное подчинение. Он бы рассмеялся, если бы горло не саднило от сухости и пыльного воздуха. Трогательного воссоединения старых друзей не получится, ведь они никогда не были друзьями, и Какаши рассчитывал получать от Учихи только приказы без единого лишнего слова. Какаши давно смирился со своей функцией инструмента. Всё зависело от того, насколько исправно исполняли свои функции люди, с которыми ему приходилось взаимодействовать. Он не был готов признаться в этом даже себе, но где-то в глубине души он хотел бы надеяться, что речь шла о любом другом Учихе: а их в армейской иерархии было предостаточно. Хатаке помнил неподдельный шок Обито, когда выяснилось, что он, в общем-то, родовитый парень, что не могло не стать ещё одним поводом для хвастовства. Он всегда был таким, чересчур наивным, полным искренней, светлой мечты. Тот мальчик делился с Какаши самым сокровенным, потому что для него это было самым важным на свете — когда рядом с тобой человек. Человек, что разделяет и понимает. Какаши не разделял и не понимал и, наверное, должен чувствовать вину за это. Свои мечты он похоронил в возрасте одиннадцати лет вместе с телом своего отца в закрытом гробу. Время не остановилось, когда Какаши увидел его, и Земля не прекратила обороты вокруг Солнца — но что-то внутри него потрескалось и засвербило. Он узнал его сейчас и, разумеется, узнал бы при любых других обстоятельствах — эту безупречную улыбку, растрёпанные тёмные волосы, придававшие подполковнику немного залихватский вид. Какаши помнил, как именно напрягались мышцы его лица, когда он недоволен или вот-вот рассмеётся, но теперь он с интересом отмечал всё новые и новые черты в своём бывшем сокурснике. Хриплый глубокий голос, отдававший приказы, заполнял собой всё пространство вокруг, сведённые тонкие брови с залёгшей морщинкой выдавали человека за двадцать, а мускулистая, широкая в плечах фигура разительно отличалась от нескладного подростка, каким Какаши его запомнил.  Ему бы хотелось оставаться незамеченным как можно дольше, перекраивая свой разум для игры в рамках новой роли. Какаши стремился понять, кем теперь был этот человек перед ним, поэтому позволил их взглядам зацепиться друг за друга лишь единожды, но для него этого было достаточно, чтобы уловить, как баритон Обито дрогнул на выдохе.  — Похоже, мы теперь в Вашем подчинении, сэр. Какие будут указания? — Какаши дождался, как полагается, когда подполковник закончит раздавать поручения, и только после этого обратился к старшему по званию. Он всегда умел подчиняться и его никогда не волновало, чьи именно приказы он будет выполнять. Но всё же он ощутил слабое покалывание на кончиках пальцев, когда Обито встретился с ним глазами — в этот раз открыто, с ясно отличимым узнаванием во взгляде. Он тоже оценивал его. Какаши улыбнулся краешком губ.  Этот жест невозможно было уловить под маской, которую он носил даже в самый знойный день в Ишваре. Иногда ему казалось, что она срослась с его лицом, но так было проще — с возрастом он всё больше походил на своего отца, и это было кровоточащим напоминанием. Он хотел бы соскрести всю оставшуюся в себе человечность вместе с кожей, оболочкой, которую он так ненавидел. Тот мальчишка перед ним никогда не умел держать себя в руках, но Какаши ясно отметил, насколько завидной выдержанностью он обладал теперь. Ишвар менял людей до неузнаваемости, это было сродни некоему магическому, недоступному обычным умам велению, которое заставило их столкнуться вновь. — Разведка докладывает, что ишвариты концентрируются в нескольких милях южнее от места дислокации третьей дивизии. Господин Шимура приказал приставить к вашему взводу государственных алхимиков и провести зачистку, — голос Обито звучал ровно и уверенно, когда он говорил, обращаясь, несомненно, ко всем сослуживцам, но его взгляд был направлен на одного конкретного человека. Какаши недоверчиво прищурился, когда до слуха донеслось то самое слово, которое он так часто отрицал. — Как видите, мы уже здесь, отправляемся завтра на рассвете. Теперь свободны. Алхимики. Ну конечно. Было бы глупо рассчитывать на другой исход, учитывая то, что он уже узнал о нём. Какаши ещё раз скользнул по Учихе глазами, и серебро часов блеснуло в отражении его зрачка. Обито посмотрел на него в последний раз, теперь это был тяжёлый, чужой взгляд, и, одобрительно кивнув на единогласный возглас «есть, сэр!», отправился прочь в сопровождении долговязого кудрявого мальчишки. Он был его правой рукой, догадался Какаши, или ближайшим подчинённым. Заметно моложе, бледный, высокий и темноволосый, парень везде следовал за ним и держался на расстоянии пяти шагов. Какаши оскалился. Высшие чины любили держать молоденьких штабных в качестве личного сопровождения, а ещё они любили власть и статус, и никогда не упускали возможности этого продемонстрировать. Обито поразительно быстро перенял правила игры. Ишвар был крёстным отцом сотен молодых офицеров — высшее руководство не скупилось на повышения в званиях и завлекало юнцов наградами и жалованиями, но всё это становилось напускным и абстрактным, когда солдаты доставали лопаты. Всё было ясно, как день, но они снова и снова рыли горячий, сухой песок, в котором были навсегда погребены тела их товарищей. Многие из них быстро усыхали и были похожи на мумии в ошмётках военной формы. Хатаке втайне презирал кровопийц из верхушек Аместриса, потому что он слишком рано увидел, какая судьба уготована человеку, когда он добровольно надевает синий мундир. Подумать только, они все отправились сюда по своей воле, и таких желающих были тысячи и тысячи. Он сам был среди них, — и теперь ему нужно было что-то делать с пониманием, что человек, с которым он делил казарму и который должен был отсеяться ещё на первом отборе, уверенными шагами стремился к этой самой верхушке. Ты потонешь в крови, Обито. Какаши внутренне поразился, какой циничной и в то же время лёгкой оказалась эта мысль. И всё же это была истина, это было то, как работала армия, и даже такого невинного, очаровательного в своей простоте мальчишку она переломает и перекроит, разобьёт и соберёт заново, чтобы он никогда больше не походил на себя прежнего. Тень среди сотен других теней, без будущего и без прошлого. Послушный и последовательный армейский пёс, олицетворение абсолютной лояльности. Какаши стал таким уже давно, и теперь пришёл черёд Обито отречься от своих глупых детских желаний. Он ощутил прилив незнакомой, жгучей тоски, когда понял, что не хотел бы стать свидетелем этого. Ему оставалось лишь надеяться, что их пути разойдутся прежде, чем это произойдёт, или же кто-то из них встретит свою смерть в песчаной могиле. Тогда Какаши сделает всё, чтобы уйти первым.