Гнилая пенька

― Что скажешь? ― интересуется Рене, пропуская между пальцами, как потоки воды, ткань своей чёрной юбки. Неужели в Лионе за эти годы выдумали способ, как ткать ещё более нежный, почти невесомый шёлк, или у неё так сильно загрубели руки? ― Скажу, мадам скряга, что вы можете считать своё потревоженное скупердяйство отмщённым, ― ободряюще смеётся Оливье, приобнимая её со спины. ― Вы великолепны в этом платье, и я в самом деле начинаю жалеть, что купил его вам, несмотря на ваши протесты, потому что уже вечером меня будут просить предать вам записочки самого пошлого толка, принимая за вашего лакея. ― Да вы настоящий трубадур, ― губы Рене румянит благодарная улыбка, но на то они и супруги, чтобы даже в опустившихся на разговор сумерках из любезностей различать самую суть. ― А если ты о Версале, то, честно говоря, заметно, что король впал в благочестие перед смертью, а у его сына… у короля, ― как бы не запутаться четырнадцатилетнему мальчику в отцовской мантии, хотя бывший дофин царствует уже дней сорок, ― ни матери, ни жены, ни сестры, ни даже фаворитки. Траур, не до празднеств, но траур по королеве Анне был совсем другим. Угрюмо здесь, голо, будто птицу оставили без перьев, хотя тебе, как фрейлине Её Величества, должно быть виднее. ― Я не знаю, я ничего не знаю, пока не поговорю с королём, ― мямлит Рене, накинув на свою растерянность, как на озябшие плечи, выпрошенное у мужа мнение. ― Не надо было нам приезжать, можно было сослаться, в конце концов, на то, что я не оправилась от родов. Вот зачем он нас пригласил? ― спрашивает она уже у своего отражения. Пускай богобоязненность покойного монарха и ощипала его любимое детище, однако таких пугающе ясных зеркал не сыскать во всей Европе. Напудриться? Нарумяниться? Или её нездоровый вид получится обменять на окрылённое страхом взрослой женщины самолюбие подростка? «Ваше Величество, у вас ломается голос и никак не пробьются усы, но я трепещу и послушно склоняюсь перед вашей волей». ― Уж точно за нами прислали карету не для того, чтобы опять отправить в ссылку, ― усаживается Оливье обратно возле окна. ― Глянь какой вид! ― А вдруг он винит меня в смерти матери? ― отворачивается Рене от мужа, угнетённая великолепием пейзажа за окном. Чего бы она не отдала за то, чтобы сейчас рвать промокшие от дождя травы, ведь куда приятнее быть человеком даже в самых диких зарослях, чем безмозглым мотыльком в самом роскошном саду, перевитым паутиной... ― Это для придворных Мария-Терезия просто ни с того ни с сего испустила дух, а вот королю этот спрут Бонтан внушил, что королева отравилась из-за меня. Мадам де Ментенон вполне могла научить бедного сироту молиться за отпущения грехов его развратной матери, от неё и не такого ханжества стоит ожидать; хотя я всё же сомневаюсь, что Людовик рассказывал своему наследнику о том, что его матушка якобы покончила с собой, потому что я слишком грубо отказалась от роли Каллисто в еженощных спектаклях в её спальне. Но дофин должен был догадаться о том, что между смертью королевы и моим изгнанием есть связь, даже если всё это время его держали в неведении, ― в который раз за последние дни она так сама с собой спорит? ― Наверняка он расспросил Александра перед тем, как меня приглашать, а тот, естественно, повторил свою старую ложь и выставил меня злодейкой хотя бы для того, чтобы отвести подозрения от себя. ― В дороге убить нас было бы куда сподручней. Король бы просто не стал ждать, если бы он желал твоей смерти. Он ещё слишком молод, чтобы быть терпеливым, а Бонтан напротив слишком много пожил, чтобы попусту рисковать. Выше нос, ты же мечтала вернуться в Версаль, да и для Мари лучше, что с нас сняли опалу. И пусть месье Бонтан только попробует что-то сделать, он увидит, чего стоит моя шпага, ― задорно обещает Оливье, и хотя Рене не понимает, ей больше хочется рассердиться на его шутливость или на его серьёзность, ничего иного, кроме как положиться на незатейливый оптимизм мужа, ей не остаётся. Увы, такое положение дел уже вошло у неё в привычку, и она даже полагала, что если бы тогда Оливье ― ещё не муж, не жених и даже не возлюбленный ― не отпоил её после всех интриг и козней своей простотой, одиночество, разочарование в жизни и человеческой природе уже бы втоптали её поглубже в каменистую бретонскую почву. Абсолютная убеждённость в том, что она бы умерла без него, показалась бы ей верным симптомом истинной любви, однако она не успела позабыть, как она мечтала умереть за Армана. Вероятно, разбитое сердце просто неспособно к любви в полной мере, как неспособен охромевший танцевать точно здоровый, сколько бы усилий и мастерства он не прилагал. Арман, Арман, её красавец-граф… Она располнеет, подурнеет, постареет, а он так и останется блистательным божеством, убитым потрясением в зените своей красоты. Чьи-то звёзды закатываются, а чьи-то гаснут в одно мгновение. Арман, Арман ― самый жестокий образчик благородства, добрейший из тиранов, честнейший из лжецов… Чете Зайлер было велено немедленно готовиться к аудиенции у короля, едва их подошвы коснулись скользкого мрамора дворцовых ступеней, однако Рене уже успевает посетить мысль, а не намерен ли король заморить их семейство голодом и ожиданием. Но вот наконец кто-то царапает дверь ― в Бретани такой звук за стенами издавали только мыши. ― Приветствую вас, мадам, ― до грубости буднично кланяется ей Александр, словно в последний раз он делал так вчера, словно ему совсем неинтересно, что с ней стало за время их разлуки. ― Надеюсь, вы отдохнули с дороги? ― прибавляет он потише, замечая у неё в руках белый свёрток. ― Да, благодарю, ― шёпот, ещё тише и получится шипение. Показать ему Мари, чтобы он знал, что несмотря на его козни, жизнь её состояла не из одних лишь сновидений о её бытности любимой наушницы господина королевского камердинера, или прижать дочку покрепче к груди и побыстрее вручить её служанке, пока Бонтан не придумал, какую службу ему может сослужить лет через шестнадцать хорошенькая сиротка? ― Простите, что отвлекаю вас от радостей материнства… ― дрогнул? Дрогнул! Даже поседел на свету в одно мгновение или за минувшие семь лет. ― Наслышан о том, что Бог благословил вас дочерью, прелестная девочка. ― Вы очень любезны, ― разворачивает Александра от спящей Мари к себе в глубину комнаты её отец. ― Извините, месье, я не сразу обратил на вас внимание, ― будто стараясь оправдать своё звание любезного собеседника, улыбается он развалившемуся на кровати Оливье. ― Увы, похороны Его Величества, восшествие на престол наследника, какими бы значительными эти события ни были, обернулись и самыми прозаичными хлопотами. Прислуга сбивается с ног, но я прослежу за тем, чтобы вам выделили лучшую комнату. ― Мне уже выделили комнату, но я предпочту ночевать здесь. Рене кажется, что от того, как она впивается взглядом в Александра, у него должна разболеться голова или хлынуть носом кровь. Нет, ссылка не превратила её в сварливую крестьянку, а маркизы умеют сдавливать в груди любые чувства и раздавливать жемчужными зубками правду. Но пусть в ней пробудилась гордость, спросонья её бьёт от страха дрожь. Легче скрыться от собственной тени, чем от Александра в этом дворце, однако она не закалила своё воображение размышлениями о подобной домашней сценке с участием месье Бонтана. Убийца королевы ― не певички, не чьей-то камеристки и не опальной фрейлины, а матери наследника ― печётся о спальне для её мужа. Всё равно что палач явился бы поменять ей простыни или вымыть полы. ― Как вам будет угодно, ― спустя несколько галопов ослепительных пятен перед её глазами глубоко кивает Александр, чтобы скрыть ухмылку. ― Прошу вас следовать за мной, я провожу вас к Его Величеству. Страх закипает в ней гневом, и злоба сбрасывает с Рене оковы боязливого оцепенения, как нюхательная соль цепи забытья. Он смеет потешаться над ними, он смеет интересоваться ею, её судьбой, тем, где спит её муж. Она была пешкой, которую он легко обменял на вражескую фигуру потяжелее, но не безликой, а самой любимой, самой драгоценной, самой смешной, а теперь его прелестная маркиза вернулась забавлять его, пока ему не придёт охота перегрызть верёвочки, за которые прежде было так легко дёргать. Он снова ведёт её, будто коня на ярмарку, представлять очередному Людовику Бурбону ― как она ненавидит его. У него всё такие же беззвучные шаги ― как она ненавидит его поступь. К его серым глазам и коже посерели и волосы, он весь словно из серебра ― как она ненавидит это металлическое создание, оплавить бы его в огне. Он ни разу не останавливается по дороге к королю, улыбается, отворяет двери, а она ненавидит каждый его вздох, и эта ненависть затмевает даже верноподданнический трепет перед государем. Хотя трудно признать в нетерпеливом, всклокоченном подростке короля Франции даже с высоты самого подобострастного реверанса, холодящего зависшее над самым полом колено. ― Господин и госпожа Зайлер, Ваше Величество, как вы приказывали, ― торжественно звенят их имена невыносимым голосом. ― Уж если вы сами вызываетесь, месье Бонтан, исполнять мои поручения, то я попрошу вас быть повнимательнее, ― чеканит Людовик. Мальчик, ребёнок, последние слоги каждого слова истончаются в его горле. ― Я велел вам привести герцога и герцогиню Марли. Ошибся? Разве Александр умеет случайно ошибаться, все его ошибки прежде с лихвой окупались… Уж не под гнев ли августейшего сироты он подвёл свою прелестную шпионку и её супруга-солдафона? ― Сир, я не посмел отнимать у вас возможность самому осчастливить герцога и герцогиню новостью о вашей щедрости, к тому же слово, даже если это королевское слово, любит бумагу, потому прошу простить мне мою оплошность, ― почти легкомысленно извиняется Бонтан, но что за тон? Так говорят снисходительные учителя со своими питомцами, а не камердинеры с правителями. Людовик, смущённый, а ещё более раздражённый своим смущением, что-то совсем не царственно бормочет о том, что он помнит о важности указов, подписей, и нетерпеливая судорога сводит его ладонь у его самого лица, словно он молит своего же слугу оставить его. ― Я жалую вам титул, ― будто жалуется король, дождавшись ухода Александра, и Рене впервые осмеливается поднять голову. Герцогиням ведь положена некоторая нахальность. У короля лицо и фигура худого недоедающего цыганёнка, который лишь по прихоти судьбы или какого-нибудь влиятельного сумасброда, что в конечном счёте одно и то же, наряжен в ощетинившейся на него чёрный бархат. Под воротником у него так часто дёргается горло, что можно решить, словно брильянтовую брошь прикололи через ткань прямо к коже. ― Сир, это огромная честь для нас, ― отвечает новоявленный герцог Марли за себя и жену, чтобы у той было ещё несколько мгновений на изучения их юного заступника. Похож на только вылетевшего из гнезда воронёнка, матушка Рене приручала таких быстрее всего. ― Титул наследный, сможете передать его своим детям, ― отступает за резной стул король и почему-то только из-за такого укрытия продолжает расточать им свои милости. ― У вас ведь есть дочь? Почему вы не взяли её с собой, она здорова? ― Нашей дочери пошёл лишь третий месяц, мы рассудили, что её присутствие может доставить Вашему Величеству лишние неудобства, ― объясняет Оливье, и пусть улыбка его не горчит насмешкой, Людовик всё равно теряется, словно над ним потешается целая толпа. Если сперва наестся полыни, то и нестерпимо сладкий мёд станет горьким. ― Да-да. А как зовут вашу дочь? ― торопливо интересуется монарх, силясь спрятать в этом вопросе свою неловкость. ― Мари, сир. Людовик ненадолго открывает рот, как птенец клюв, пробуя воздух, напоенный именем его матери, и впервые прямо смотрит на Рене. Конечно же, Ваше Величество, имя выбрано в честь покойной королевы, а ещё в честь бабушки Оливье, кормилицы Рене, Девы Марии и покровительницы одного разваливающегося монастыря у моря… ― Вы уже успели её покрестить? ― и не дав чете Зайлер сглупить и сказать правду, король с фальшивой небрежностью бросает: ― Если нет, то я бы хотел быть крёстным отцом. ― О, сир! ― наконец вступает Рене, когда восторг срывает печать с её онемевших уст. Не обидится ведь отставной сборщик налогов на то, что отныне крёстным Мари будет тот, для кого он эти подати и собирал, не так ли? ― Нашему счастью не было предела, когда Ваше Величество соизволило вспомнить о своих верных поданных, о которых позабыли даже друзья, однако мы и мечтать не смели о подобной милости. ― Людовик ХІІ по восшествию на престол объявил, что король Франции забыл обиды герцога Орлеанского, так вот, ― чуть запинается уже Людовик ХV, влекомый патетикой, которая может ярким пламенем осветить его речи, и всё же боящийся переусердствовать, обжечься, измарать свой титул копотью и выставить себя паяцем, ― обиды, пожалуй, благородно забывать, но король Франции не забыл об услугах, оказанных дофину. ― Уверена, ваш венценосный тёзка посчитал бы это достойным продолжением своего девиза, сир. Господь благословил французов мудрым правителем, ― лесть, но лесть диковинная для Версаля, простая точно обед пастуха лесть женщины и матери ребёнку, жаждущему похвалы за свои старания. Герцогскую чету гонят располагаться и чувствовать себя во дворце свободно, но гонят, чтобы поскорее вернуть одну лишь Рене ― слишком ещё юн государь, чтобы ожидание доставляло ему удовольствие или хотя бы не терзало его, как правильно заметил Оливье. Её, не насладившуюся ещё сознанием своей удачи, снова забирают от мужа и ведут к королю, только на сей раз её провожает какой-то лакей ― хотя Бонтан тоже вышел из лакеев… С другой стороны, и она теперь парвеню, герцогов на её родовом древе не сыскать, да видимо, слишком сильно её ударили оземь, что она, будто мячик, отскочила так высоко, хотя уж лучше пусть маркиза и гвардеец будут носить герцогский титул, чем сын хирурга. Версалю, кажется, дела нет до смерти своего создателя, и даже небольшой зал, где назло всем традициям король ужинал в полном одиночестве, беззастенчиво пышет не знающей ничего о смерти и горе роскошью. Вот и чёрный камзол скорбящего по отцу сына похож на маленькое пятно на здешнем богатстве, будто прислуга, как и сокрушался Александр, обленилась и не начистила золото как следует. ― Надеюсь, я не сорвал вашу встречу с кем-нибудь из прежних знакомых, ― холодно произносит Людовик, в глубине души и впрямь надеющийся на то, что его гостья не проклинает его каприз преломить с ним хлеб именно теперь, но не чающий услышать правду. ― Отнюдь, Ваше Величество, ― и хотя иначе Рене бы не ответила, даже если бы ей назначил встречу восставший из мёртвых, дабы повиниться перед ней, Арман, в её словах нет ни капли лжи. Пусть сперва новость о её триумфе хорошенько забродит, потом она явится пить пьянящую зависть двора, а вот унижать себя удивлением ― Рене? Что вы здесь делаете, Рене? Вы ведь в опале, Рене? ― она никому не позволит. ― Тогда угощайтесь, ― жестом усаживает её с противоположной стороны стола Людовик. ― Полагаю, ваши придворные многое бы отдали за право вновь наблюдать за вашими трапезами, сир, хотя уверена, они очень тронуты тем, что вы отказались от всякой пышности, дабы оплакать Его Величество, как подобает христианину. ― Я всегда ем в одиночестве, ― как-то извинительно пожимает острыми плечами Людовик и вмиг ожесточается на собственную робость: ― А почему вы упомянули придворных? Вы, как и месье Бонтан, считаете, что я должен есть при всех, хотя моя матушка уже наелась на публике? ― Нет, сир, ― горячо возражает Рене, встревоженная не столько вспышкой государя, сколько тем, что яд, Александр и королева так опасно перемешались в одной фразе. И если уврачевать мальчишеское самолюбие не так трудно, то, что врать о смерти Марии-Терезии, она не придумала. ― При вашем отце так было заведено, ― елейно продолжает она, ― но он сам изменил обычаю своего отца, и это ваше святое право сделать то же самое. А придворных я упомянула лишь потому, что опасаюсь их ревности. Любой бы хотел очутиться на моём месте. Ухмылка ― такие ухмылки достаются лишь как трофей в битвах с самыми горькими разочарованиями, и хотя Рене только что убеждала Людовика в том, что никто не смеет указывать королю, что ему должно, а что нет, она точно знает, что мальчишке не должно уметь так ухмыляться. Сомнения и просьба о прощении, которые он пытается смыть с языка водой, стоят ему поперёк горла, но произнести их вслух означает опять уронить себя, а монарху положено носить себя высоко-высоко, над вершинами гор и под самыми облаками, как бы не зябло на этой высоте сердце. ― Вам нужно опасаться не только ревности придворных, но и ревности вашего мужа. Очень скоро пойдут сплетни о том, что вы моя любовница. Дескать, у моего отца была мадам Бове, а у меня вы, ― вздыхает король, раздирая вилкой мясо в своей тарелке. Даже самый неопытный мальчишка не станет флиртовать с дамой с такой постной миной, но ужас всё же оставляет несколько шрамов на мыслях Рене. Вдруг его детская блажь иногда прибегать в спальню матушкиной фрейлины за эти годы утратила невинность, и Его Величество уже заранее щедр со своей метрессой? ― Мне, как и моему супругу, безразличны пересуды, а в остальном я полагаюсь на ваше благородство, сир, ― жаль, Рене уже приходится стараться, чтобы напустить на себя беззащитный вид, мужчины ведь так любят покровительствовать, миловать… ― Конечно, не волнуйтесь. А мой отец, по-вашему, поступал неблагородно с дамами своего двора… и женщинами вообще? ― спрашивает Людовик. Хочет поймать её на слове? Допрашивает? Проверяет её лояльность Бурбонам? Или он сам ещё не определился судить или оправдывать своего любвеобильного отца? ― Дамы, которых ваш отец привечал, и сами были рады его вниманию, ― это почти правда, если забыть о Бонне, которая и сама не знала, чего она желала, а забыть о Бонне легко, когда в бокале не ламбиг из гнилых яблок, а пахнущее дорогими южными фруктами вино, напоминающее жидкий рубин. ― Да и овдовев, Его Величество стал очень благочестивым, насколько мне известно. ― Правда? ― изумляется Людовик, словно это он, а не Рене только вернулся ко двору. ― Просто отец сделался благочестивым только в последний год, вероятно, когда он осознал, что уже не поправится, что, впрочем, не помешало ему наградить ребёнком фрейлину герцогини Орлеанской. Я подозревал, что она передаёт послания от господина Бонтана моему дяде и его жене, но потом я выяснил у неё, что она наоборот за ними шпионит для Александра за то, что он убедит меня дать брату или сестре титул и поместье к нему. Вообразите, он приторговывает моей добротой… ― взывает он скорее к своей опустевшей тарелки, чем к в упор смотрящей на него Рене. ― Мне иногда думается, что однажды я обнаружу, что всё младшее поколение придворных мои побочные братья и сёстры. Знаете, у помощника главного садовода есть внучка Полин, моя ровесница. Она учила меня играть на мюзете, а я провёл её в музыкальную комнату. Словом, я решил её полюбить, пока мне не сказали, что Полин моя единокровная сестра по отцу. ― Как это грустно, сир, ― сочувственно тянет Рене, припоминая, когда она в последний раз зачёсывала пробор не так, как нравилось Арману. ― Говорят, первая любовь существует, чтобы воспитывать наши чувства, однако её уроки бывают слишком жестоки и нередко отбивают всякую охоту чувствовать вовсе. ― Я ещё только хотел влюбиться в неё, но вы правы. Полин, наверное, тоже расстроена, что я отвернулся от неё. А не объявить ли мне её своей сестрой? Заодно щёлкну по носу всех этих лавальерских и монтеспанских ублюдков, которые возомнили себя частью королевского дома. Сестра Франции мадмуазель Полин де Жардинир, мадмуазель де Жардинир, ― словно проверяет Людовик придуманную мелодию на благозвучность. ― Мадмуазель Флёр-де-Лис, быть может? ― подсказывает королю Рене как сумасбродствовать изящнее. Видит Бог, не ей подвергать критике расточительность Его Величества, однако едва ли кто-то из его предшественников так разбрасывался титулами. ― Точно! Полин тогда перестанет на меня обижаться. ― Поверьте, сир, самым преданным друзьям хватает того, что их прощения вовсе добиваются. Полин оттает, даже если вы пошлёте ей вот таких марципанов, ― тянется Рене к башенке из светлых брёвнышек с куполом из диковинно разрезанного апельсина. Пугал ли её король? Трудно искать сочувствия и оставаться грозным, но всё-таки ей, с самого начала беременности не жаловавшейся на аппетит, почему-то не лезет кусок в глотку в его присутствии, а этот злосчастный марципан размером с мизинец она, кажется, не прожуёт и за неделю. ― Это марципаны из Валенсии, там их называют костьми святых из-за начинки. Богохульно, зато вкусно. Я так всегда говорил мадам де Ментенон. А вы всё такая же сластёна, Рене? ― уже с приличествующей его юности беззлобностью усмехается Людовик. ― Некогда я называл вас по имени вслед за матушкой… надеюсь, вы не сочтёте это за грубость? Я лишь желаю подчеркнуть, что я не забыл о вашей дружбе. Моя мать вас очень любила. Снова мать, снова её толкают к самому краю бездны… ― Да, мне будет даже приятно, если вы будете обращаться ко мне по имени, как это делала Её Величество, ― норовит развернуть его мысли в другую сторону Рене, будто понёсшую лошадь, ― и да, меня всё ещё может ободрить пирожное. ― Помню, вы как-то раз выиграли у матушки три пирожных в карты, она смеялась, что у вас такой довольный вид, словно вы выиграли миллион луидоров. По-моему, вы тогда отказались ставить больше нескольких монет, потому что хотели сшить себе парадное платье на деньги, присланные вашим отцом. ― Так всё и было, сир, ― бравурно хихикает Рене, хотя не веселье пригоняет кровь к её щекам. Так всё и было, только деньги были от Александра, и потратить она их хотела на дорогущий помандер для графа де Грамона, а в тот вечер после того, как дофина отправили спать, удача отвернулась от неё, и королева не совсем в шутку вместо уже съеденных пирожных попросила свою прелестную фрейлину о поцелуе в губы. Потом пошли тоскливые взгляды, вздохи, попытки лишний раз притронуться к жестокой маркизе де Ноай и прочие признаки любовной тоски у робких скромниц, хотя насторожиться ей стоило, когда королева вручила ей после Флоралий опять-таки не совсем в шутку розу и прошипела на ухо на испанском: «Rosa das rosas». Возможно, Бонтан смекнул ещё раньше. ― В моей памяти вы с матушкой почти неразлучны. Когда я думаю о ней, то рано или поздно мне на ум приходите и вы, ― вырывает король Рене из её воспоминаний и тут же топит в собственных. ― При её жизни меня никогда не занимала Испания, а сейчас… это вино тоже из Испании, мне нравится иногда воображать, что моя мать присылает мне из Мадрида гостинцы. Я даже свёл дружбу с испанским послом по глупости, уж очень он хорошо рассказывал о заморских владениях Габсбургов, о мадридском дворе, о королеве-регентше Марианне, которая каждый день упоминает меня в своих молитвах. Я и глазом не успел моргнуть, как Александру пришлось меня спасать от гнева отца и обвинений в интригах против Франции. Посол вдруг умер от удара, а наша переписка оказалась у месье Бонтана. Тогда он пообещал, что больше не позволит мне вредить себе, и с тех пор, я у него в руках. Сперва я боялся того, что он выставит меня предателем перед отцом, а сейчас я страшусь того, что со мной будет, если он окончательно переметнётся на сторону Орлеанских. Мне достаточно подавиться косточкой или заболеть оспой, и мой дядя Филипп из регента превратится в законного короля, ― как будто впервые осознав, что смерть уже давно взяла его след, растерянно выговаривает Людовик. Он сжимается, уставившись на мечущийся, как обессиленный больной в полусне, огонёк над ближайшей свечой. ― Ваше Величество… ― что сказать? Что вокруг правителей всегда теснятся жадные до власти негодяи? Что ей тоже страшно вот так внезапно обнаружить себя на поле раздора меж двух армий в то время, как она надеялась, что все битвы позади и остаток жизни она будет блаженно скучать? ― Вы не предадите меня, Рене? ― перебивает её король, подавшись к ней вперёд через стол. ― Вы и ваш муж, вы будете верны мне? Орлеанские ведь не дадут вам больше, чем я, вам нету смысла предавать меня. Не считайте, что я пытаюсь купить вашу преданность, ― устыдившись этого торга, прибавляет он, ― я бы и в память о матери и ваших прошлых заслугах не позволил вам состариться в ссылке, просто… Просто ему неведомо, как иначе собирать союзников, потому он подчиняется своей детской сентиментальности и старается окружить себя подобием семьи. ― Я так и не считаю, сир, хотя бы по той причине, что я не слишком выгодный союзник. Даже семь лет назад я была лишь дочерью обедневшего дворянина, которую Её Величество изволила по доброте душевной приблизить к себе. Вы можете положиться на меня и моего мужа, ― отставляет Рене бокал с вином, в котором Людовик едва не искупал своё жабо, так близко он к ней придвинулся, ― однако мы в состоянии предложить вам лишь свою преданность. Герцогиня Марли ваше творение, и пользы вам от неё будет не больше, чем от мадмуазель Флёр-де-Лис. ― Но вы взрослая, вы умная, ― в отчаянии настаивает Людовик. ― Была бы я умной, Ваше Величество, я бы не удивилась сегодня тому, как сильно вы выросли, потому что видела бы вас каждый день все эти годы, ― была бы умной, рассудила бы, что хорошим тоном будет отблагодарить за наивность ложью и расхвалила бы себя на все лады. Неужто тянет обратно самой потрошить рыбу? Ах, любезное пожелание господина Бонатна хорошо добраться до Бретани заменит свист и улюлюканье всех обитателей Версаля, которые могли бы выйти проводить её обратно в безвестность и сирость. В прошлый раз он тоже провожал её один, студил своим серым взглядом её карету, которая потом увезла её в самый серый край на земле. Нет, даже если её скрюченный труп повезут в Бретань, она воскреснет и воротится сюда. ― Однако я никогда не оставлю вас, Ваше Величество, ― клянётся Рене. Коварство и жалость наполняют её голос торжественной нежностью. Её Мари вырастет в богатстве и роскоши, а сватать её будут самые знатные женихи королевства: мать купит ей будущее выращенной, словно цветок в теплице, манерной, садовой добротой к этому ребёнку ― слишком умному, чтобы не бояться своих врагов, и слишком глупому или беспомощному, чтобы противостоять им. Во истину Рене не забыла, что это такое, хотя, в отличие от короля, у несчастной фрейлины не было шанса привязать к себе кого-то и объявить ему, что они утонут или выплывут только вместе. ― Вам нужны и более сильные союзники, сир, ― как и ей, если она не желает во второй раз отправиться в ссылку уже в Сену с мешком на голове. ― Месье Гуго ещё жив? ― не оттого ли ей первым пришёл на ум старый плут, что он был первым неприятелем Александра? Ведь король собирается воевать не с любимцем отца, а со своим дядей… ― Не знаю, ― откидывается на спинку стула Людовик. ― После отставки он всего несколько раз появлялся при дворе. Я знаю, к чему вы клоните, Рене, но на моих министров уже полагается месье Бонтан, потому я им доверять не могу. Все меня предают, все… Когда луна, верно, заинтригованная повестью о горестях дофина и юного короля, показывает своё лицо в окне, он наконец отпускает Рене. С мужем она уж совсем цинично шутит о том, что на их гербе будет красоваться носовой платок, потому что королю она нужна, чтобы плакаться в подол её юбки, но грусть всё равно тихонько, как это принято в Версале, скребётся в её душу. Если её отравят, какая-нибудь милая дама, которой Мари захочет поведать о своих печалях, тоже найдёт её жалобы утомительными ― такова уж бесприютная участь сироты. И нельзя судить бедного воронёнка за то, что ему вздумалось свить гнездо внутри своей клетки. Назойливый лунный свет не пропускает настоящую темноту к их кровати, однако уже при потушенных свечах, Оливье рассказывает ей, как ребёнку сказку, о том, как он встретился со своим приятелем гвардейцем Роже, и как тот возмущён, что Орлеанского после Фландрии держали подальше от армии, хотя грядёт война с Испанией, потому что король Испании совсем хилый, а Людовик его наследник. ― Пусть бы он что ли наобещал своим друзьям земель в Испании, если ему приносит такое удовольствие всем раздавать титулы, ― заходится от хохота под её щекой грудь Оливье. По старой памяти он мнит жену необычайно хитрой, и потому спешит подкормить её гений сведениями о неизбежности войны с австрийцами, которые станут оспаривать права Людовика на испанский престол или в случае его смерти и воцарения Филиппа пойдут войной на Францию с трёх сторон. Трогательно, конечно, что Оливье так гордится ею, однако Рене сама не отпускает свои мысли дальше дворцовых интриг. Хватит, это незамужней девицей она карабкалась наверх, не боясь разбиться, сейчас надо помнить своё место, не то о её осколки слишком многие порежутся. Привычка, с головой выдающая в ней законченную провинциалку, будит её на рассвете. Двор скорбит по почившему королю, но утешаться можно не только молитвами, так что, вероятно, она единственная уже проснувшаяся придворная дама, которая к тому же идёт проведать свою новорожденную дочку ― в Версале все младенцы это дети короля, впрочем, крёстная дочь тоже дочь, для Мари могут сделать исключение из правил. Эхо смакует шорох её шлейфа, и кажется, дворец дрожит от её шагов, как музыкальный инструмент от прикосновения, кажется, они заполняют каждый его уголок, и её бывший покровитель упивается каждым стуком её каблука. Неужели её семь лет терзала мечта вернуться в этот лабиринт с Бонтаном вместо Минотавра? Разве она настолько глупа? А теперь за один день помудрела или всего лишь испугалась? По дороге обратно она сталкивается с плетущейся куда-то под руку с двумя чуть более трезвыми, чем она, придворными Катериной. У той нет сил свести вместе глаза, чтобы признать Рене, а у Рене нет желания признать в этой развязной особе сестру Армана. Вдруг для потрёпанной, измятой Катерины огрубевшая тень нежной и воздушной возлюбленной её брата тоже оплеуха от неумолимого времени? Вдруг у неё засаднило бы внутри, рассмотри она, кто перед ней так же, как у Рене, чувствующей, что её рука немеет под весом ещё очаровательной в своём легкомыслии Катерины, а сердце под весом её благоговение перед графом де Грамоном, ведущем непутёвую сестрицу под вторую руку. Неужели это было так давно? ― А я тоже слишком увлеклась шампанским… ― эти стены ещё хранят скрежет её кокетства? Версаль многое видел, но быть может, зазывающая из полуобморока кавалера в свою спальню наяда в сползшем набок венке была ему в новинку, и потому запомнилась больше других? Арман тогда помог ей выпутать шпильки и ленты из причёски вместо спящей горничной и накрыл одеялом, которое она в отчаянии отшвырнула. Для неё так и осталось загадкой, ушёл бы он тогда без её девичества или хотя бы поцелуя, не вцепись она в его рукава, бормоча что-то о том, что она не желает с ним прощаться. Весьма унизительная тайна для женщины, хотя Арман всегда обращался с ней так, словно в то хрустальное утро на рассвете ему отдалась нимфа или фея, а не одна из дюжины фрейлин Её Величества. Рене прячется от набросившихся на неё голодной стаей сантиментов в парке, тем более её слезливое настроение как нельзя лучше подходит для знакомства с впечатлительной отроковицей ― герцогиня Марли и герцогиня Флёр-де-Лис ведь из одного поколения аристократии, им нужно держаться вместе. Полин, между нет в Версале нет, но её сурового вида дед обещает прислать её, как только та воротится из города от матери, куда прикажет мадам. К качелям? Единственное не изуродованное величием и вкусом покойного короля место в парке, девочке здесь будет приятно, да и Рене тоже охота убаюкать свою тревогу. Подумать только: смастерённые Оливье качели были едва ли не её единственной забавой в ссылке, дворец же полнится развлечениями, а Рене всё равно тянет покататься, будто она до сих пор в Бретани. ― Мадам, ― окликает её со спины отнюдь не Полин. Как он её отыскал? Неужто парк нарочно создавался таким открытым, без единого укромного уголка, чтобы Бонтан, вооружённый подзорной трубой, легко находил из дворца любого, пожелавшего прогуляться? Нет, она слишком далеко ушла. Он крался за ней или у него на каждом дереве по шпиону? ― Месье Бонтан? ― оборачивается Рене, и хотя страх сильнее сжимает её ладони на верёвках, словно Александр может сбросить свою бывшую протеже с её парящего в воздухе трона, вчерашних глумливых любезностей с неё хватит, и продолжать в том же тоне она не намерена: ― Только не лгите, что после безвременной кончины государя вы нашли утешение в пеших прогулках и случайно меня встретили. ― И в мыслях не было оскорблять ваш ум такой несуразной ложью. Я ведь и сам учил вас отличать, когда человек врёт. Признаться, мне пришлось вас поискать, но я бы не простил себе, если бы не успел поговорить с вами с глазу на глаз в первые же сутки вашего пребывания в Версале. Позволите? ― Что позволю? ― Раскачать вас посильнее, ― приближается Александр к вкапывающей носок туфли в землю, будто якорь в дно, Рене. ― Вы ведь пришли покататься, а качели совсем остановились, куда же это годится? Он кладёт руку чуть повыше её собственной, и мир послушно начинает раскачиваться без её позволения, но и не вопреки её возражениям. ― Не бойтесь, пенька не гнилая, ― чего нельзя сказать о вашем нутре, месье! ― Помнится, одна фрейлина родом из Гаскони захотела поучить придворных дам, как ходить на ходулях по болотам. Было забавно, но вы ужасно боялись, что именно под вами ходули сломаются. Он ждёт. Она тоже ждёт. Из их ожидания можно сплести нить, которая будет растягиваться всякий раз, когда она будет улетать от него ввысь. ― Морской воздух вам на пользу, вы мало переменились, ― штопает молчание Александр. ― Вы тоже, ― проносясь мимо него, отвечает Рене. Ложь за ложь, выпад на выпад. ― А вы жестоки, Рене, ― он смеётся… уже Рене? Сам король Франции вчера просил у неё разрешения вновь обращаться к ней по имени, а камердинер его отца полагает, что ему не требуется благословения на подобную фамильярность. ― Вы расцвели, я увял, постарел, поседел. ― И всё-таки полагаю, в остальном вы себе не изменяете, ― она промёрзла в Бретани по его милости до самых костей, так что пусть не надеется на то, что она вспыхнет или погорячится. ― Только если опустить, что мне надоел индийский чай без ничего. Помните, ― чуть сильнее толкает он её назад, чтобы она дольше видела его спокойное, безмятежное лицо, ― вы жаловалась, что чай сам по себе слишком горький? Я добавлял в вашу чашку сливки и сахар, а потом мы с вами обсуждали последние новости, советовались? Можно вообразить, они были женаты! И когда это она давала ему советы ― он отдавал ей приказания, но она никогда не расплачивалась с ним советами. Рене даже открывает рот, чтобы напомнить Александру об этом, но холодный сладкий воздух набивается ей в горло и закупоривает упрёк в груди. Он решил выбить её из сил пустой болтовнёй? Не выйдет. ― Скольким предателям мы не позволили воплотить в жизнь их планы, сколько раз помогали Его Величеству. Чего стоит спасение дофина. Мы ведь с вами в одиночку тогда нашли и его, и похитителя. Страшно даже вообразить, что стало бы с наследником без нас, ― притворно охает Александр. ― Теперь он уже не ребёнок, а юноша, король, но сейчас ему требуется защита даже больше, чем прежде. Мы должны его защищать. ― Мы? Вы предлагаете мне дружбу, господин Бонтан? ― за какую же дуру нужно держать собственную ученицу, как он только что её назвал, чтобы всерьёз рассчитывать, будто она вновь примет его дружбу. Дружбу, плоды которой она пожинает до сих пор, дружбу, которая едва не стоила ей всего… ― Покровительствовать герцогине я не посмею. Он придерживает качели, но Рене с неожиданным для себя самой кокетством словно выскальзывает из объятий какой-либо устойчивости и определённости, то подныривая вперёд, то будто приглашая Александра полюбоваться, какие у неё маленькие туфельки на вытянутых ногах. ― Увы, месье, супруг ужасно избаловал меня, ― медленно качает головой Рене. ― Он ведь бывший швейцарский гвардеец, а как вам известно, они всегда отличались большой преданностью, вот я и привыкла верить людям, предлагающим мне дружбу. Разумнее считать вас своим врагом, а не другом, чтобы не сомневаться, на что вы способны. Не с этим подлецом и интриганом горевать о доблести, но Рене слегка уязвляет то, что её единственным оружием против него было это ржавое острие ревности. Ей, уже обласканной новым монархом, пора бы иметь что-то поизысканнее в своём арсенале, ведь её бывший покровитель наверняка мучился сознанием того, что какой-то солдафон делит спальню с его милой маркизой, а он лишь со своими тёмными мыслями, ещё когда она прозябала в ссылке. ― Откуда вам знать, на что я способен? ― снова подталкивает он её вверх. ― Вы не хотите простить мне историю семилетней давности, но разве вы можете утверждать, что вы были бы сейчас живы, не будь я к вам несколько привязан? ― Я не обладаю вашим тонким умом, потому не знаю, что было бы в таком случае. Я знаю лишь, что есть сейчас и что было прежде, ― скромно отмечает Рене, рассматривая слишком быстро движущиеся по небу для такого безветренного дня облака. ― Например, я знаю, что королеву отравили вы, а потом разыграли фарс с её самоубийством и безумной влюблённостью. ― Вы недооцениваете себя, Рене, если думаете, что ваша холодность не может внушить отвращение к жизни. ― Такими речами вы могли ввести в заблуждение покойного короля, но не меня, ― хотя бы ради того, чтобы дать Александру понять, что она давно разгадала его игру, стоило посетить этот раззолоченный бордель ещё раз. ― Его Величество не навещал свою жену неделями, а моей обязанностью было проводить с ней много часов каждый день, и ничего не предвещало беды до того дня, как вы подсыпали ей яд или приказали кому-то подсыпать ей яд. Положим, мадам де Ментенон тоже была вашей протеже, как и некто маркиза де Ноай. ― Была, но при дворе вы её больше не встретите, наши пути с ней разошлись, ― короткое, как удар шпагой, молчание, чтобы Рене, ещё раз зависнув перед падением, задалась вопросом, о ком он сейчас говорит. ― Мадам де Ментенон служит себе и своей вере, а я всегда служил Франции и королю, и что бы я не делал, я делал не по своему желанию, а ради блага Его Величества или даже по его приказу. Хваля её ум, он божился не принижать свою ученицу неумелой ложью, но чудовищность и уродство этого новорожденного обмана во стократ оскорбительней. Что за радость ей путаться в этих силках? С превеликим удовольствием она бы поверила в то, что виной её несчастьям всемогущий и уже мёртвый король, и вставила бы эту веру, как кляп в рот, в свой рассудок, дабы он не мешал сердцу обманываться насчёт кого-то из её прежних друзей, родни или даже тех, кого ей нравилось уважать ― но месье Бонтан не входит и никогда не входил в их число. ― Людовику XIV вы, быть может, ― подчёркивает Рене, ― оказали услугу, избавив его от постылой жены, которая оскорбляла его своей слабостью перед женскими чарами, но у ныне здравствующего Людовика XV вы отобрали любимую мать, а он и так из последних сил терпит ваше высокомерие. ― Подопечным свойственно сердиться на своих наставников, пусть те и желают им лишь добра. Не ворошите эту историю, Рене, ― почти просит Александр, но изгнанный из голоса гнев резче потянул его руку. ― Послушайте меня хоть раз, или вы выставите себя в очень неприглядном свете. ― Если бы вы сами не боялись ворошить эту историю, то уже давным-давно оболгали бы меня перед дофином, а вот у меня, месье, найдётся, что рассказать Его Величеству о вас, ― бросает Рене. Он раскачивает её всё сильнее и сильнее, и ей чудится, будто она летит на его раздражении, словно на крыльях. Если она заставила его сердится ― за годы, что он пользовался расположением Его Величества, боятся он скорее всего разучился ― значит, не так уж она бессильна перед ним, а те ниточки, за которые он дёргал её прежде, истлели. Как бы только голова не закружилась… надо закрыть глаза, тогда не закружится. ― Как же? Что вы могли такого заметить, если вас ничего не занимало, кроме графа де Грамона? ― доносится сбоку. Не открывать глаза, хмуриться, искусать губы в кровь, стереть кожу с ладоней о верёвки, но не открывать глаза и не удостаивать его своим негодованием. ― Никогда не забуду, как вы мчались за ним перед тем шутовским турниром, чтобы повязать ему свою ленту на плечо, а он только снисходительно улыбнулся вам и поклонился. Не открывать глаза. ― Надеюсь, чтобы предложить ему уже себя, вам не пришлось опять гнаться за ним?   Может быть, так оно и было, может быть, тоска и выдавливает из её груди всхлип, но она по крайней мере уязвлена не одна. ― Вы недостойны даже упоминать его имя, ― заявляет она, чувствуя, что уже попирает ногами небо. ― А ваш муж достоин, м? Она вдруг падает вниз, словно мгновенно отяжелевшая во стократ. Рене распахивает глаза, чтобы упереться близоруким взглядом в перекошенное злобой лицом Александра. Качели ещё трепыхаются в его и её ладонях, желваки дрожат на его впалых щеках, и её непривычные к неподвижности ноги, кажется, трясутся. ― Признайтесь, Рене, вы ждали в Бретани совсем не его, и пошли вам Арман даже одно-единственное письмо, вы бы не пустили Оливье на порог, ― шипит он ей на ухо, и она внимает ему так же, как семь лет назад, когда он нашёптывал ей поручения разной степени омерзительности. ― Вас бы я не пустила на порог, даже если бы узнала, что Арман хлопотал о том, чтобы меня казнили. Она резко отшатывается назад, чтобы отвоевать себе хоть шаг, подняться на ноги и уйти прочь, но вместо этого едва не теряет равновесие. Ссылку и клевету за давностью ещё можно было бы простить, если бы вдруг того потребовали обстоятельства, и месть стала бы слишком тяжёлой ношей, но за то, что он посмел уколоть её безразличием Армана, и то, что её унизительная неуклюжесть отрезвила его, Бонтан ей заплатит. ― Так значит, мира у нас не получится? ― уточняет, будто просит он её о сомнении, опускаясь на одно колено. Но прежде, чем Рене успевает взбудоражить этот фиглярский переход от властности к покорности, он протягивает ей слетевший у неё из-под юбки мешочек. ― Никогда, и имейте ввиду, я найду способ избавиться от вас, ― тем более теперь-то, когда ему известно, какой у неё истёртый, дешёвый кошель. Никто не должен был его видеть, никто, ни одна живая душа не должна была знать, что вместо вышитого подвесного кармана у неё к корсажу прицеплен кошель, который она в Бретани подвешивала к поясу точно мельничиха или рыбачка. А если Александр нащупал, что внутри были не только монетки, но ещё и труха из лепестков тёрна и прошлогодней мяты, то умереть ему в муках. Она вырывает кошель из его рук, нарочно стараясь не притрагиваться к его пальцам, словно на них пылает проказа, и плывёт куда-то по тропинке в яркую купоросную зелень. Стыд пляшет у неё по спине россыпью мурашек, а гнев лижет огнём нутро. Куда идти? К Оливье, он утешит её. Не сегодня, нечестно идти к мужу в этом дурмане мыслей об Армане. Неужели он её совсем-совсем не вспоминал? Неужели ни разу не захотел послать ей весточку? Впрочем, она сама вырывала у него письма к Генриетте: возможно, он стал не без её помощи сдержаннее в своих порывах, возможно, он боялся за сестру, за себя бы он точно не стал трястись, или Александр перехватывал его письма. Пропади он пропадом, ходить с ним по одним коридорам она не станет, она выгонит его отсюда или он её, но вдвоём им в Версале будет слишком тесно. ― Я тосковал по вам, дитя моё, ― зачем-то признаётся усевшийся на качели вместо неё Александр. Как это непохоже на него притворяться усталым, напускать на себя кротость… Нахватался от мадам де Ментенон, она-то уж умела изображать благочестие? ― Я тоже ждала новой встречи с вами, ― и это чистая правда, потому что как же отплатить месье Бонтану за все его уроки и доказать ему, что даже если она в свои тридцать лет дитя, то ему она тем не менее больше не принадлежит. Он хмыкнул за её спиной, она знает, что он улыбается, и чего бы не было в его улыбке больше ― снисходительности, азарта, иронии или грусти ― он в последний раз остался доволен исходом их столкновения. Она ещё научит его проклинать себя. Мысль о назначенном свидании с Полин догоняет её, лишь когда она возится со своим выпотрошенным кошелем и пытается покрепче привязать его к корсажу ― помощница ей бы не помешала ― но уже слишком поздно, да и как бы не перепугать своей свирепостью эту пигалицу. Братец её хотя и король и маленький мужчина, но и с ним стоит быть поприветливей, а не скрежетать зубами ― он ведь потому и возвысил матушкину фрейлину, что мнит, будто она отличается от остальных придворных приветливостью и добротой, хотя в Версале отличаться добротой это всё равно что уснуть среди штормовых волн. Неужто Людовик всегда будет так часто нуждаться в её обществе? Двадцать часов в Версале, а он в третий раз зовёт её к себе… Слава Богу, он хотя бы не сердится, что она припозднилась из-за соей прогулки, а не ждала с самого утра его приглашений, но, видимо, своего отца и тётушку Сюзанну, доживающих свой век под Парижем, она обнимет ещё нескоро. ― Я приготовил бумаги, ― взмахивает он точно веером несколькими листами. ― Ваш титул и земли. Мы с месье Бонтаном поспорили: я хотел подарить вам поместье в Шампани, а он настаивал на том, чтобы передать вам кое-что из имущества предателя Фуке, хотя мне подумалось, что вы найдёте это обидным. ― Сир, я не суеверна, ― торопится рассеять его опасения Рене, оценив злую шутку Александра. И после этого он предлагал ей союз? Наглости в нём больше или подлости? ― Вам отходит поместье в Шампани, как я изначально и решил. Почему вы решили, что я переменю своё решение из-за Александра? ― хмурится король, о котором она успела ненадолго забыть, лелея ехидство своего врага. ― Простите меня, я неверно истолковала слова Вашего Величества, ― снова обмирает она в низком реверансе. ― Кто правит Францией: я или Бонтан? ― Вы, Ваше Величество, ― мурлычет герцогиня Марли. Герцогиня ли? Возможно, она уже проиграла. Тогда выходит, ей не нужно никаких подножек, чтобы споткнуться? Выходит, она сама навлекла на себя и свою семью немилость монарха, которого она уже вряд ли переживёт. Король бредёт к стеклянным дверям крохотного балкона, но не открывает их, чтобы сырой весенний воздух остудил его ярость, а просто смотрит на дальнюю честь парка, где, наверное, дожидается загадочную незнакомку Полин. В профиль он точь-в-точь отец ― можно не чеканить новые монеты ― вот только выражение этой печальной растерянности он взял у матери. ― У меня к вам две просьбы: во-первых, встаньте, а во-вторых… во-вторых, хоть вы мне не врите, ― тихо вздыхает Людовик. Он не досадует на неё? Он и вовсе не досадовал на неё? Отменно же её перепугал его отец семь лет назад, гаркнув, что в день похорон королевы он советует ей отлежаться у себя в комнате, что теперь она не разбирает, когда от неё требуют честности, а когда раскаяния. ― Хотелось бы мне, чтобы все эти сады поросли деревьями, я бы охотился здесь, как мой дед, ― похоже, рассудив, что это слишком жестоко для правителя приказывать своей поданной разоблачать себя, касается своими короткими пальцами стекла Людовик. ― Дядя, может быть, подстроил бы какой-то несчастный случай, но, по-моему, это приятнее, чем умереть от яда в душной спальне среди толпы придворных, и даже приятнее, чем позорить свой род. Я всю ночь об этом думал после того, как мне приснилось, что меня снова держат взаперти на мельнице. ― В ваших силах всё переменить, ― ожесточается Рене. Не лгать? В таком случае в следующий раз голосок у неё напитается сиропом, когда король скинет с себя щупальца слуги! ― Едва ли. Мне не следует ссориться с Александром, или он помчится к дяде, и тогда… ― Что тогда? Вас убьют? ― подходит к нему ожившая Рене. ― Вы же только что говорили мне о том, что предпочтёте смерть бесчестию. ― Я не настолько смелый, Рене. Мне хватает храбрости , как я надеюсь, с достоинством наблюдать, как вокруг моей шеи затягивается верёвка, но самому сунуть голову в петлю… ― он отрицательно мотает кудрявой головой и вдруг лицо его светлеет: ― Может быть, вы были правы вчера, утверждая, что вы не очень умны, хотя я бы с вами поспорил, но отваги у вас как у Роланда. ― Неистовая Рене? ― словно передразнивает она саму себя, отступая от Людовика. Жизнь только налаживается, а она будто клянчит себе новые неприятности. Подбивает мальчика на войну, в которой она ничем не может ему помочь, и к которой она сама не готова. Тонкие кружева придворных интриг и пакости фавориток ― вот её удел, а борьба за престол и европейская политика слишком грубое полотно для неё. Оливье устанет слушать её сокрушения, дескать, она с самого начала догадывалась, что ничем хорошим их возвращение не кончится. ― Неистовая Рене, только я, увы, не Карл Великий, ― наконец кладёт на стол слегка измявшиеся в его руках документы Людовик. ― Родись Карл Великий в наше время, уверена, его бы одолевали те же тревоги, что и вас. О, в этот век ― преступный и постыдный ― не жить, не чувствовать ― удел завидный… ― с прежней лаской декламирует Рене. Подумаешь, Микеланджело изрёк это более столетия назад, их эпохе тоже подходит. Любопытно, остались ещё в Париже умелицы вроде сожжённой Монвуазен? Александр сколь угодно коварен, но яды одинаково убивают и дураков, и гениев. Преступный и постыдный век требует таких же средств, хотя что постыдного в том, чтобы отравить отравителя, если правосудию до него не добраться? Хотя к чему ей услуги каких-нибудь шарлатанок, не зря же она собирала лекарственные травы в Бретани? ― Что это? ― подымает с пола что-то белое Людовик. ― Лепесток? Ах, она ведь всё-всё вытрясла из своего кошеля, там остались только луидоры, как и положено придворной даме. Признаться королю, что она набивала сушёными цветами свои карманы, потому что там, куда её отправили, духи не продаются? Вдруг осознание собственной щедрости поможет ему открыть в себе ещё какое-нибудь достоинство, независимость, например, или стойкость, а то он весь сжимается, будто он уже отравлен, стоит ему ненароком вспомнить о ядах. Яд… а зачем ей марать руки? ― Скорее бросьте это в огонь, Ваше Величество. Хотя нет, отдайте мне, ― с притворной внимательностью разглядев находку Людовика, охает Рене. ― Боже мой, он ядовитый? ― судорожно стряхивает он в благородно подставленные ладони Рене истрёпанный лепесток терна. ― Смертельно, ― огонь соглашается с ней, недобро вспыхнув, когда в его пасть летит столь странная добыча. ― Этот цветок родом из Индии, даже не знаю, где такие можно купить. ― Из Индии? ― ну же, из Индии, как чай, из Индии… Ну же! ― А кто вам показывал такие цветы? Александр, да? ― Не живьём, в какой-то книге. Он говорил, что ему предлагали такие купить. ― То есть, он всё-таки выбрал дядю… А я уже не жилец? ― еле ворочает языком король, мгновенно бледнея так, что можно решить, будто по иронии его отравили по-настоящему, именно когда Рене вздумалось разыграть его чудесное спасение. ― Нет, яд действует почти мгновенно, но ничего здесь не пейте и не ешьте, ― с азартом, почти забавляясь, бросает его защитница в камин несколько апельсинов и гроздь винограда. ― Но если они взялись меня отравить, они могут отравить что угодно, воду, простыни, перчатки, ― в ужасе перечисляет король, пятясь к балкону. ― Я тогда сбегу к сестре и переночую у неё. ― А завтра, сир? ― с трудом тускнеет развеселившаяся Рене. Любой француженке больно сознавать, что её государь прячется у внучки садовода от какого-то ничтожного слуги! Хорошо бы ещё пустить слезу, хотя вполне достаточно и просто не рассмеяться. ― Ваш муж хорошо стреляет? ― уже куда спокойней спрашивает, впрочем, всё такой же синеватый и даже кажущийся ещё более тщедушным Людовик. Ужели сам? Не придётся даже сперва растирать ему ледяные виски и расстёгивать мешающий дышать жилет? Славно, очень славно. ― Великолепно, существуй настолько маленькие пули, он бы запросто попал прямо в глаз вороне в самом густом лесу, ― хвастливо замечает Рене. ― Мне не нужно в глаз вороне в лесу, мне нужно в лоб этой сволочи по дороге к дому деда Полин. Не знаю, уймёт ли его смерть моего дядю, но Бонтана я накажу, пусть это будет даже мой последний приказ! ― о, он бы завопил, если бы ему хватило голоса, но получается лишь просипеть. ― Уймёт, не сомневайтесь, ― даже если принц Филипп ничего не затевал против племянника, тем не менее осадить его будет очень полезно, а его, эстета и ценителя всего изящного, не может не поразить до глубины души такое варварство, как казнь между дворцовыми фонтанами. Казнь или убийство? Она оклеветала Александра, и видит Бог, ей могла дорого обойтись эта ложь, не впади Людовик в исступление, однако должна же была справедливая кара хоть когда-нибудь настигнуть даже такого интригана ― так почему бы не сейчас? Бонтан не желал смерти короля, но он убил его мать. Пусть даже он совершил это по приказу, пусть даже он вымаливал у своего венценосного друга негласное помилование для Рене, это всё равно честно хотя бы потому, что если Оливье вышибет часть мозга её бывшего покровителя на светлый щебень дворцового парка, ей будет куда спокойнее.