Красная нить

— Так нормально?.. Пик задумчиво пробует как следует подёргаться, прежде чем дать ответ. — Затяни-ка потуже. — Ещё?! Валет вскрикивает тоном, доходящим почти до режущего, и король закатывает глаза и щёлкает зубами. — Всё нормально, давай. Неохотно, но шестой тянет верёвку посильнее, что у самого мышцы едва гореть не начинают; руки накладывают новые сплетения ровно и крепко, чтобы не было возможности даже дёрнуться, сорваться с цепи и позволить себе лишнего. Зонтик тогда очень удивился, когда король пришёл к нему с крайне необычной, но оттого до любопытства заманчивой, просьбой. Пик, конечно, среди них — тот ещё выдумщик-затейник, но как правило всё-таки не в делах постельных: они вообще в принципе мало обсуждали свои дела постельные и не были прямыми приверженцами чего-то из разряда вон выходящего. Зонтик — ванилька, а Пик не видел в этом смысла — самоутвердиться? Похоже, до недавних пор. Ну, какой-то опыт в макраме треф имел, силу тоже, вроде бы, приличную… — М-мне тебя сфотографировать? Чтобы ты посмотрел. — Мне всё равно, как это выглядит, — Пик ведёт подбородком, как бы говоря: «Лишь бы крепко было». И смотрит таким взглядом, говорящим «Растреплешь хоть одной живой душе — все костяшки тебе переломаю», но слова не звучат вслух. А Зонтик и никогда не скажет: даже под страхом смерти, даже если Пик его сильно обидит, даже если они больше не будут вместе. Только валет, кажется, сходит с ума, стоит ему только наконец увидеть, что он только что сделал. Зонтик не мог отвести глаз. Аквамариновые омуты широко распахиваются, и всё, что он может сделать, чтобы скрыть, что начинает шумно дышать, как паровоз, — слегка прикрыть рот ладонью. Сердце настойчиво и очень осязаемо вышибает рёбра, стучит с силой молота по наковальне, а колени его чуть подгибаются, пока шестой бесполезно пытается не захлебнуться не только в собственной подступающей слюне — во всех эмоциях. Он слепо убеждает себя, что пальчики прокрадываются по верёвкам, оглаживают их текстуру, чтобы проверить натяжение, но это даже близко не так. Кричащий красный, вне всяких сомнений, идеально подходил Пику; каждая мышца, каждая линия его спины была плотно скована, когда джутовая верёвка своими рёбрышками обвивала поджарое, ладно скроенное тело — Зонтик как-то забывал, что в теории должен быть почти таким же: просто Пик следил за мускулами лучше, — как живая змея. Его спина накрыта огромными толстыми узлами почти полностью, и в голове невольно встаёт ассоциативная картинка подранного красного плаща, что вечно окутывал профиль короля. Тёмные колючие волосы распластаны по лопаткам, и вкупе с колтунами в форме рожек его образ выглядит совсем уж дьявольским. Контраст между глухим, тёмным оттенком его кожи и насыщенным, ярким алым цветом верёвки вызывал дрожь восхищения; это было сочетание силы с эстетикой. Его руки, мощные и уверенные, были прочно связаны. Пику шёл этот узор; Зонтик плёл стрекозу, но, видимо, где-то всё же напортачил: спутал петли, продел не туда или затянул не так — и на полотне появились уже чисто авторские рисунки, создающие отличающийся тугой орнамент. Король отнюдь не сидел покорно: его тело рвётся наружу, словно он бешеный дикий зверь, и Зонтик действительно верит, что в восьмом столько силы, что плетение на верёвке может попросту лопнуть, поддаваясь его мощи. Его кисти плотно сжаты за спиной, ногти впиваются в ладонь, а сухожилия натягиваются между костяшек, что даже через такой тонированный скин начинают проглядывать вены. Для Пика в рьяной борьбе — мрачное удовольствие; он упивается этим адреналином. Его возбуждение почти осязаемо, и он задыхается. Чувствительность, и без того в принципе повышенная, сейчас совсем взлетает до небес, и мелко торчащее волокно от пряжи свитера на твердеющих сосках сильно колет, как иголка. При каждой вибрации пиковских мышц он чувствовал, как напряжение растёт, а внизу, где его тело отозвалось на призыв, жгучие ощущения захлёстывали. Казалось, Зонтик кончил одними только глазами — и правда, наверное, бельё сильно влажное, и там особенно преет, а сзади всё так и пульсирует, сжимается и разжимается несколько раз, жжёт где-то прямо под копчиком. Король разъярённо дёргается в очередной раз, но уже не для бравады — вполне натурально, напоминая, что он, вообще-то, здесь. Зонтик всё же фотографирует, с разных сторон и разных ракурсов. Он покажет Пику, просто попозже… В конце концов король тоже своего рода ценит искусство. Он обходит его фигуру спереди, и легче совсем не становится, ведь плетение, держущее спину, парой веревок врезается у короля под грудью — Зонтик не то поскальзывается, не то оступается и запинается, в шаге от того, чтобы упасть в краткосрочный обморок или вообще позорно пустить кровь носом. — И, значит… — он оттягивает от шеи край шарфа, сейчас не мягко опоясывающего — наоборот, ощущающегося, словно туго затянутый ошейник, и осторожно спрашивает, скрывая, как горят связки, — Ты хочешь, чтобы я сделал всё сам? Пик демонстративно окидывает пространство оценивающим взглядом. А затем со скучающим видом наклоняет голову. «Как видишь, у меня связаны руки». Юмор у короля как всегда так же сух, как песок, и колет глаза, как песчаная буря. Пик обожает его раздевать, Зонтик знает, но сейчас восьмой лишён даже этого. Он чувствует, что должен продать себя Пику как можно лучше — и не важно, что король сам попросил: ему же морально тяжело отдавать свою свободу, значит, и Зонтику необходимо действительно постараться! Он развязал шарф, чтобы открыть себе лучший доступ дыханию: его чуть ли не самый любимый и нужный предмет одежды ощущался сейчас страшной удавкой. Прикрыл глаза, вспоминая своё ощущение от голодного взгляда на себе, представляя, как Пик склоняется к нему, исследуя каждый сантиметр его тела. Как каждый нерв на его коже отзывался на прикосновения, когда тот начинал снимать, иногда едва не сдирать с него одежду — единственную преграду между не тлеющими, полыхающими огнём телами. Как Пик смотрел на него, и в его глазах читалось самодовольство и удовлетворение. Сейчас… Как же это пошло — делать всё самому, без стойкого и сильного лидера, который будет вести за собой, без его власти. Король всегда знал, как обращаться с ним, как действовать, чтобы вызвать подъём страсти и смятение. И это подстрекает. Это разжигает в нём непреодолимое желание. Зонтик наматывает всё своё самообладание на кулак и, подцепив перекрещенными руками полы своего висящего свитера и майки под ним, стягивает через голову. Он пищит, когда ткань задевает его особо чувствительные зоны, пока быстро и рвано прокатывается по телу. Валет с непривычки жмётся и гладит ладонями осиротевшие плечи… Без рук Пика на себе так холодно. Он присаживается на корточки перед королём — резинка штанов особенно резко натягивается и впивается в живот — прижимается губами, чтобы поймать бьющую жизнью венку на шее, и восьмой как раз отлично улучает момент, чтобы сцапать клыками обнажённое надплечье. Валет приподнимает таз, подцепляет резинку штанов вместе с трусами и осторожно стаскивает, перешагивая через них, чтобы остаться перед своим королём совсем оголённым. Дикие красные — глаза у Пика всегда загораются, когда вспыхивают эмоции, — радужки, потемневшие от желания, словно угли, почти физически ощутимо вонзаются в него, хищнически следят за каждым движением, двигаясь медленно, в такт рукам. В них пылал жар, жаждущий разгореться, и можно было поклясться, что даже по-кошачьи узкие зрачки расширились раза в два-три, став почти круглыми. Сожрать Зонтика хочется всегда, но в момент близости, когда свобода ограничена, а чужая похоть выглядит так соблазнительно сладко, особенно сильно. Шестой выдыхает так тяжело и сильно, что тепло из его рта долетает до Пика, хотя между ними пока сантиметров двадцать. Валет водит по грудным мышцам открытой ладонью, как будто оценивая силу, что кипит под мышцами, ведёт до изгиба плеч и вцепляется пальцами в толстую смуглую кожу. Король давит ухмылку, заставляя выглядеть себя напускно зло-сурово, когда замечает (не то чтобы это как-то скрывалось), как полный жизни смущённый член Зонтика уже рвётся в бой. Подушечки пробегаются вниз до самого ремня; бляшка стучит о пол, и руки шестого волнительно трясутся, пока он пытается подцепить подстриженными (или хорошо обкусанными) ногтями молнию с пуговицей. Он разводит ширинку в стороны, чуть приспускает брюки, затем — трусы, и король впервые выходит из своего мятежного амплуа и тихо, губами только, прыскает, глядя на в десяток раз сильнее зардевшееся лицо валета — видимо, из-за путов кровь отливает от всех важных мест и вместо этого приходит, куда нужно. А Зонтик затаив дыхание заворожённо любуется им, как в первый раз: каждым краснеющим от напряжения, тёмным сантиметром рельефа из пульсирующих жилок, величиной и обхватом, редкой подушкой жидких лобковых волос; бессловесно восторгается тем, как член едва прижимается к низу натянутого по струне живота с призрачным намёком на белое, вредно отказываясь истечь первой смазкой. Выливает просто возмутительно огромное количество лубриканта на руки; прижимает шершавый язык против особенно толстой вены, упоённо нализывает, гладит, целует, ни упустив ни миллиметра, остающегося сухим, трепетно сосёт головку. Подогнать-то его нечем; Пик до побеления стискивает челюсть, чтобы не материть шестого за то, какой же он, что б его, медленный. Зонтик, как он есть, молодец: завязал хорошо. Сколько ни дёргайся — ни вырваться, ни сорваться. Отчего-то чудится Пик сам себе могучим драконом, величественный исполином, посаженным на цепи, которого укрощает, нет, не принцесса — прекрасный рыцарь. Воображает, что было бы, будь шестой чуть более властным (или хотя бы позволял себе больше): как бы вытягивал эту всю его стойкость, щекоча у пикового не только ту тонкую грань терпения, но и раздражённую кожу, игрался бы на пиковских нервах, заявлял каждое своё движение более самодовольно и жадно, стремясь задушить на корню этот строптивый порыв сильнейшего короля — и есть в этом что-то захватывающее и одновременно с тем непривычное. Восьмой ловит себя на мысли, что такой Зонтик заводит его не меньше — пусть совсем-совсем по-другому. Но в этом и прелесть. Его Зонтик не властный. Мышцы уже немного гудели и слегка немели от недюжего сопротивления, Пик клянётся, не сдерживай он себя в угоду порчи имущества — выдрал бы всё тут с мясом к чёртовой матери; кожа густо покраснела и разогрелась от трения во время движений. Раздражённая воздействием, она зудела и полыхала, просила прохлады от зонтиковских пальцев или — от них же — ещё больше внимания. Верёвка кусала; вдавилась во вздутую грудь, нарочито подчёркивая и окаймляя каждую выписанную мышцу, что уже начинало казаться, что у восьмого там воздушный шар. А Пик всё бодался, прекрасно осознавая, насколько оно бесполезно. Зонтик случайно хватает взглядом эту картинку и ежесекундно бросает занятие, только чтобы впериться призакрытыми в возбуждении очами в сексуально блестящий от натужного пота бронзовый торс. Пик раздосадованно скрежечет зубами от потери на члене этого горячего рта, но едва ли он успевает по-настоящему разозлиться, ведь вместо него основание ствола пережимает рука. Хватка у Зонта всё же мужская, крепкая. Руки сильные, но трепетные не хуже, чем у любой женщины; абсолютный баланс маскулинности с нежностью. Но ни одна женщина достоверно не знает, какую силу к мужскому достоинству можно приложить, а вот Зонтик — да. Давление превосходное, почти до закатывания глаз — почти. Его голое тело приподнимается; собственный зонтиковский член случайно — Пик знает, Зонтик намеренно пока так делать не умеет — прокатывается против его собственного, и король невольно облегчённо стонет, глубоко и гортанно. Они едва касаются только головками и немного ниже, пачкаясь предэякулятом (ведь валет буквально течёт, но не то чтобы сам Пик не на подходе), но этого достаточно, чтобы ресницы у пикового задёргались, а искорки повылетали из глаз — как жалко. У него нет возможности самому облапать Зонтика во всех причинных и не только местах — Пику сегодня разрешено трогать только глазами, — кисти нетерпеливо ёрзают где-то сзади, возможно, уже натёртые в запястьях до посинения или содранные даже в кровь, король не чувствует; а шестой, казалось, даёт этих прикосновений так болезненно мало. Впрочем, это забывается, ведь валет льнётся к нему низко, что Пик запросто может воткнуться носом в бирюзовую копну, приласкаться к запаху, и упоительно целует пиковскую грудь чуть ли не взасос — а может и взазос, Пик совсем не против, даже в восторге, — легонечко скребёт ровными зубами и много-много лижет ободок затвердевшего тёмно-коричневого бисера. Ещё, ещё, шлифует его, выводит круги, закорючки и одному Зонту известные буквы, ощущается, как наждачная бумага, и всё равно что трахает языком его сосок, пока мышца под ним просто деревенеет. Розовое тело елозит против пиковского, и король требовательно рычит, клацает клыками и даже огрызается, но шестой отстаёт от него только тогда, когда обласкает так и второй — грудь королевскую он просто обожает, — а ещё подёргает слегка верёвку, пробьётся под тугие жгуты пальцами, чтобы напрямую коснуться раздражённого пресса. А Пик сколько воюет уже сам с собой в собственной неадекватной импульсивности, пока исконно прекрасного заземления — плоской ягодицы под его грубой ладонью, чтоб мигом всё дерьмо из башни вылетало, — у него нет. Хорошо взлохмаченная бирюза вдруг уходит у него из-под носа и спешно ныряет обратно к члену; Зонтик изгибается кошкой, что восьмой может просчитать цепочку из выступающих косточек позвонков, стирает колени о пол и наклоняется, чтобы взять столько, пока не поцелует основание своей руки, всё ещё покоящейся на королевском члене. Давится, но водит языком и глотает, как самую вкусную конфету — для Зонтика, пышущего привязанностью, в некотором смысле это реально так, — слюна обильно течёт по стволу и собирается на тёмных волосках, стекает по яйцам к промежности, холодно лижет первым касанием. Прыгать, он, конечно, пока что не умеет, да и брать сильно глубоко побаивается, но ни капли это заслуг его не умаляет: очень уж старается ублажить. Член у Пика стоит колом твёрдый, от непреодолимого желания втрахаться во что-нибудь тугое почти болезненно, и выглядит как будто бы даже больше, чем он в возбуждении бывает обычно; а шестой его только целует и облизывает, медленно заглатывает, постепенно опускаясь вверх и вниз, до своей хватки рукой, нервно стиснувшейся, как в последний раз в жизни. Вторая его ладонь аккуратно прокрадывается между ног, оставляет сверкающие скользкие пятна смазки там, где имеет случайность задеть по пути живот и ляжки; ствол Пика дёргается, когда от него отскакивает, как шар для пинг-понга, сдавленное и чавкающее «О! Умфхм…» внутри горла, а глаза у трефа всё-таки закатываются. И он брызгает первыми слезами, когда во рту у него член, а в чреслах — пальцы, поочерёдно выскальзывают то один, то два, растягивая просящее розовое кольцо. Для расчувствовавшегося и сильно заведённого Зонтика плакать во время секса нормально и не считается чем-то нетипично странным, но сейчас прозрачные грозди и ни слижешь, ни даже рукой не утрёшь. Самому так хочется вонзиться внутрь и копаться в этих горячих недрах, наблюдать, как сфинктер голодно сжирает пальцы, просит ещё (но немного, иначе угрожающе белеет и приносит боль), а стоит убрать — обнажается чёрной дыркой в жгучее нутро и медленно-медленно затягивается обратно. Пик полуразочарованно, полуголодно стонет вслух только от фантазии и всерьёз задумывается над тем, что в следующий такой их раз нужно хотя бы поставить зеркало. Следующий раз. Мысль поражает, как разряд молнии, и проходится электричеством сквозь тело, что под воздействием статики даже мокрые волосы начинают дыбиться. К двум другим неохотно вталкивается третий; Зонт качает себя на пальцах, но и лицо, и шея, и даже немного грудь его такие багровые от напряжения, что он не может дышать, так что с оглушительным чпоком пулей соскальзывает с члена, так и не дожав, не дав Пику кончить в первый раз. Его рука ослабевает и пару раз надрачивает, чтобы размазать смазку по стволу. Почти обессилевший, он ползком приподнимается вверх, чтобы прильнуть грудью к груди — королю практически на физическом уровне больно от того, что он, такого крупно трясущегося и беззащитного, не может к себе прижать; пиковский пенис точнёхонько вонзается между ягодиц и застревает там. Шестой тяжело дышит, лицо у него всё зарёванное, красное, будто его несколько часов подряд пытали, из носа течёт, а мокрая чёлка вплотную прилипла к лицу, когда он смотрит на Пика из-под полуприкрытых глаз, а король только и ждёт, когда он уже полезет в пасть к тигру. Буквально. Пик не верит ни в Рай, ни в Ад, но всякий раз, видя своего любовника таким, он клянётся, что до со всех сторон греховного дьявола вроде него снисходит сам божественный лик Господа. Или, во всяком случае, хотя бы один из его чистейших ангелов. Они наконец-то целуются, и пока Зонтик самозабвенно мякнет, мяукая в замок губ, Пик обкусывает его со всех углов. Уста обрушились друг на друга с такой силой, что у шестого неиллюзорно потемнело в глазах; влага скапливалась, капли скользили по подбородкам, сбегая блестящими струйками к валету на шею, бёдра или грудь. Шаткое дыхание становилось всё более прерывистым, и руки Зонтика искали опору, обнимая восьмого крепче за затылок и шею, закручивая и без того не ухоженные волосы в тугие, в перспективе болючие колтуны; потное тело прижималось сильнее, напирая со всем своим весом — для короля сущий пустяк. Треф поймал этот гнетущий пульсирующий взгляд налитых кровью глаз и без сопротивления открыл рот так широко, как только смог. — Ещё! Ещё! М…в… Ах… Пик! Зонтик не смог проглотить непристойный скулёж, когда открыл себя, и ствол всё же протолкнулся внутрь, опускаясь вглубь до дна; наконец-то у Пика появилась возможность сделать хоть что-то: он мог кусать, облизывать и целовать плечи, которые шестой так заботливо подставил, уткнувшись ему в шею, мог влиять на темп толчков и слегка подбивать его бёдрами, одобрительно рычать на каждое выстонанное имя, шёпотом повторяющееся, как мантра, при каждом толчке, а при особо приятном, глубоком — в высоком крике, глазами впитывать, как валет дёрганно качает себя, умоляя о разрядке, пока роняет, как и слёзы, стон за стоном — и восьмой набросился на неё с животным рвением. Легче от этого, правда, совсем не стало: всё тело напряжено и раскалено до предела в предвкушении оргазма, кровь в жилах бурлит, как лава в жерле действующего вулкана, и ему не нужно так уж много толчков, чтобы взорваться, сметая с собой по пути всё, что под него попадётся. Апогей близится, и каждый миг тянется, как резинка, готовая вот-вот лопнуть. Он чувствует, как каждое прикосновение проводит электрический ток через его тело, обнажая кончики нервов; в ушах нарастает шум, как перед грозой, а в голове кружится только одно — голод. Он неистово брыкается, сопротивляясь верёвкам, и их протест натяжения крадёт дыхание — это лишь раззадоривает, как красная тряпка быка. Мысли сливаются, теряются в вихре наслаждения, и уже нет ничего важнее, чем предвкушение того момента, когда всё сорвётся с места. Тело благоухает потом и желанием, а вокруг кружит горящий воздух, обжигающий и притягательный. Пик знает, что остался всего шаг до безумия — только вязь держит его слишком крепко, — и в каждом толчке чувствует, как границы между реальным и эфемерным стираются. Сердце бьётся в унисон с ритмом его дыхания, заставляя его замирать и звать к действию — так хочется освободиться, отдаться полностью этому выбросу чистейшей эйфории. Зонтик высоко всхлипывает: он почти на грани, его гиперчувствительность едва не причиняет боль, а каждое пиковское дёрганье становится только всё более настойчивым. Эмоции вырываются наружу, и семя выстреливает, как поток воды из прорвавшейся плотины. Свобода ощущается словно наркотик, и Пик хочет рваться вперёд прямо как птица, но конечности его полностью истёрты и потрачены — ничего, под джемпером всё хорошо спрячется. Король порывался самостоятельно просто размять затёкшие руки, но не успел он толком поднять плечо, как тут же был «схвачен» Зонтиком. Странный он, конечно: сделал минет, позволил Пику себя трахнуть, де-факто никакого участия в самом сексе не принимающему, так ещё, будучи сам наверняка уставшим, делает ему массаж. Прям вот так, нагишом. Пик его за это всё и ценит. Нежные пальцы аккуратно берут в свои объятья запястья, начиная с легких нажатий, постепенно усиливая давление, разгоняя кровь по возвращающейся к жизни конечности, прорабатывают каждый сантиметр, пока Пик не почувствует, как его руки наполняются новыми силами. Каждая мышца массируется с заботой, как будто это бесценная драгоценность; ласковые кисти бережно касаются его спины, пальцы скользят вниз по позвоночнику, втирая успокаивающий и заживляющий крем от раздражений в каждую складочку, в каждую красную, а где-то и даже синюю — ну не надо было так затягивать, но разве ж Пика чем-нибудь проймёшь? — полосочку. Каждое прикосновение словно волна, накрывающая берег: оставляет за собой лёгкость и умиротворение. Зонтик обессиленно падает где-то между пиковских лопаток, прижимаясь к ложбинке на спине щекой, и король тянет руку за себя, чтобы почесать его по голове и неловко приобнять. — Мне было без тебя одиноко… — глухо и стыдливо бормочет он куда-то в косточку пиковской лопатки. Пик ровняет своё дыхание, проглаживает языком нёбо, чтобы немного смочить. «Ты был безумно возбуждён». — П-Пик!.. Зонтик обиженно трескает его ладонью по спине, и король тихо хохочет — звук безумно редкий, но восьмой слишком устал, чтобы сдерживаться. Мозолистая рука находит одну из ладоней, обнимающих его за торс, и накрывает её, слегка поглаживая тыльную сторону большим пальцем. Король поднимает голову, словно ищет что-то на потолке. — Значит в следующий раз свяжешь так, чтобы руки были свободны. Зонтик не успевает в полной мере удивиться и распознать смысл предложения, как уже ойкает в потрясении, потому что ловким манёвром вдруг оказывается опрокинутым на лопатки. «Я тебе ещё должен». — Ой, Д-да ладно… Валет как будто (несмотря на всё, что он делал до этого) только сейчас осознаёт, в каком он положении, и нервно отводит взгляд, смущённо алея. Из хорошо оскорблённого ануса у него слегка подтекает, а вокруг губ ярко-красный ободок, но Пик игнорирует эти сюжеты. — Нехорошо отказываться, раз уж я предлагаю. И выглядит это ужасно жутко, когда король чёрной тенью нависает над ним, глаза отливают кипящим красным, а в мрачном оскале светятся острые как бритва нечеловеческие клыки, что Зонтик почти боится. Но в следующее мгновение руки и губы Пика на нём везде: на щеках, лбу, шее, плечах, сосках, груди, с внутренней стороны бёдер. В его глазах сверкает жадность; восьмой голодным одичавшим зверем обходит его по кругу, поглощает, как жаждущий воду в пустыне, будучи, кажется, сейчас более изголодавшимся до любвиобильности, чем за всё время, что у них было до этого. Ничего испорченно пошлого — лишь благодарные чмоки и растирания, но Зонтик жмётся и блеет, ворочаясь от прикосновений, ведь это внимание к нему и есть всё самое драгоценно смущающее. — Мне нравится, когда ты смущён, — тихо шепчет король, усмехаясь, как кот, заполучивший сметану; его голос напоминает шорох шёлка, облизывает покрасневшую кожу ушей. И валет поднимает голубой взгляд, в котором проскальзывает искра непокорности, но красочный стыд всё же берёт верх. Когда губы короля снова касаются его шеи, он чувствует, что окончательно теряется: остаётся лишь вожделение, обещающее поглотить его целиком.