Полюбить, так королеву

— Дорогая, — на лице ярла Торуга появилась заговорщицкая улыбка, — у меня кое-что есть. Элисиф любила эту улыбку больше всего на свете. С такой улыбкой Торуг преподносил ей подарки, или рассказывал приятные новости, или просто предлагал оседлать коней и прокатиться вокруг Солитьюда. — Сегодня на вечернем пиру у нас будет гость из Коллегии бардов, — Торуг выдержал паузу, дождался, пока Элисиф выдохнет с предвкушением, и патетически закончил: — Сам Жиро Жеман! — Потрясающе, — обрадовалась Элисиф. — Он нам споет свои лучшие песни? — Бери выше, он исполнит свою новую песнь, которую сочинил по моему заказу для тебя. — Как чудесно! — Элисиф захлопала в ладоши. — А это тебе для пира, — Торуг торжественно преподнес ей плетеную коробку, — будешь на нем самой красивой! В коробке очутилось платье. Роскошное, с изысканной отделкой, вышивкой и открытыми руками. Торуг твердил, что у Элисиф самые прекрасные руки во всем Скайриме, — и барды с ним соглашались. — А для себя ты купил что-нибудь? — заботливо спросила Элисиф. — О, для меня сегодня будет лучший подарок, о каком я не смел и мечтать… Сам ярл Ульфрик Буревестник из Виндхельма почтит наш пир своим присутствием! Элисиф оживилась еще больше. Ярл Ульфрик Буревестник! Герой, будто вышедший из древних сказаний! Человек, похожий на ожившую легенду, величественный Медведь и сын Медведя. Торуг только и говорил, что о нем и о его доблести. — Ты бы хотел быть похожим на него? — спросила как-то Элисиф. Торуг помедлил. — И да, и нет, — наконец признался он. — Подумать только, он учился у Седобородых на Высоком Хротгаре! Настоящий Язык, совсем как сам Талос. Хоть и не Довакин… Но, милая, герой хорош, когда он сражается с врагами. Но ярл… это совсем другое, милая. Это хлопоты о благоустройстве, о пошлинах, о цехах ремесленников и гильдиях купцов… Я потому и восхищаюсь ярлом Ульфриком так сильно, что он все успевает: и это, и ратные подвиги! — Когда-нибудь ты тоже так сможешь, — убежденно заявила Элисиф. У нее тоже был свой герой не герой, но образец для подражания: придворный маг Сибилла Стентор, мудрая и выдержанная. Когда-нибудь я тоже стану такой, думала юная жена ярла. Мы с Торугом станем лучшими королем и королевой за всю историю Солитьюда. Скоро. Непременно. Пока что им больше приходилось полагаться на советы Сибиллы и управителя Фолка Огнеборода, а в последние месяцы — еще и генерала Туллия: времена стояли неспокойные. Но неопытность Торуга и Элисиф объяснялась только их молодостью, а этот недостаток проходит удивительно быстро. Пир удался на славу. Песнь Жиро Жемана была лучшим, что приходилось слышать Элисиф, — и бард достойно воспел ее красоту и кротость. Дворцовый повар превзошел самого себя, а управитель придумал веселые развлечения. Но Торуг, конечно, смотрел только на Ульфрика, то и дело пытаясь с ним заговорить. А Ульфрик смотрел только на Элисиф. Он и правда походил на героя из легенд. Косматый, с меховой отделкой на куртке, в латных сапогах, которые не снял даже здесь, среди друзей, с суровым лицом. Пронзительные серые глаза смотрели исподлобья. Элисиф пыталась вызвать в себе восхищение, но испытывала только безотчетный страх. Ей сразу вспомнилось, что в легендах бывали не только герои, но и разбойники, и великаны, и вампиры, и даже драконы. И драугры — ожившие мертвецы из забытых гробниц. Не зря забытых. — Не нравится мне, — вполголоса произнесла Сибилла, появившись возле Торуга, — как он на нее смотрит. — Ну что ты, — Торуг улыбнулся. — Ярл Ульфрик — почтенный вдовец, он ей в отцы годится. И, знаешь, разве не смотрит весь Скайрим на нее с восхищением, а на меня — с завистью? — Я, — вмешался Фолк Огнебород, — смотрю на вас обоих с гордостью. Мое сердце радуется, видя, как щедро взысканы вы богами. Но Элисиф опустила голову. Взгляд Ульфрика был угрюм и неотрывен, и в нем пылало что угодно, только не восхищение. А когда он поворачивался к своему ближайшему сподвижнику — пожилому, тяжеловесному, свирепому и дикому даже на вид Галмару Каменному Кулаку — и что-то говорил ему, не отводя глаз от Элисиф, ей и вовсе становилось не по себе. И ее уже не радовали ни песни, ни яства, ни увеселения, — ничто больше не услаждало ее сердце под тяжелым взором виндхельмского ярла. После того памятного пира, впрочем, она быстро утешилась и вскоре снова улыбалась мужу и подданным. Подумать только, со смехом говорила себе Элисиф, ведь я выплакала все глаза, когда узнала, что меня просватали! Кто же знал, что моим суженым окажется не грузный и властный старик, а добрый, молодой, красивый Торуг! А Медведь Виндхельма совершенно вылетел у нее из головы. И если бы Торуг время от времени не заводил речи о его мужестве и храбрости, Элисиф бы и думать забыла о том, что на свете существует Ульфрик Буревестник… И она забыла о нем — до той поры, когда он вошел в ворота Солитьюда не как гость, а как противник, вызвав Торуга на бой. Как в древних легендах… События того дня Элисиф помнила урывками. Сибилла Стентор отпаивала ее зельями, которые готовила в лаборатории сама, никому не доверяя рецепты, и яркие, неправдоподобные сны мельтешили перед глазами. В этих снах не появлялись ни ее муж, ни Ульфрик, ни Братья Бури — те самые Братья Бури, которых Торуг иногда, наедине с ней, ставил в пример солдатам Туллия. Там были драконы: они летали над головой, издавая призывные кличи, и требовали выйти и сражаться. Но рано или поздно от снов приходится просыпаться. Почему он вызвал ее мужа на бой, если тот никогда не был Ульфрику врагом? Торуг истово поклонялся Талосу. И ненавидел Талмор. Не было никакой причины. Да этого и быть не могло, решила Элисиф. Этого не было. Не было! И она почти весело выбежала в зал, ища глазами мужа. Но в зале стояли только Фолк Огнебород, молчаливый хускарл Болгейр и Сибилла. — Мой супруг, — спросила Элисиф, — он куда-то уехал? Что-то я не могу его найти… Сибилла и Фолк обменялись быстрыми взглядами. — Мне снились такие странные сны, — продолжала Элисиф. — Представляете, как будто над Скайримом снова кружат драконы! Что бы это значило? — Ты ничего не помнишь? — спросила Сибилла. — Ах, ну да, это зелье так действует. Твой муж, король Торуг, он… его больше нет. — Что? — Убит Ульфриком Буревестником. Ульфрик убил его Криком. Ты же присутствовала при этом. Фолк перебил ее, видя, что Элисиф вот-вот упадет, или закричит, или убежит куда-нибудь: — Если слухи не лгут, драконы вернулись. Мне доложили, что дракон сжег Хелген. — Ульфрика пленили и должны были казнить, — раздраженно вмешался Болгейр Медвежий Коготь. Его грубый голос странным образом успокаивал Элисиф, точно привнося нотку вещественности в ее дробящийся и зыбкий мирок. — Как раз в Хелгене и должны были. Но из-за проклятого дракона он бежал. Удрал! Легат Рикке говорит, драпал как последний трус, бросив своих дружков! Тьфу! Элисиф села — не на трон, а на скамью рядом, сжав руки. Память возвращалась. Она вспомнила, как Ульфрик Буревестник бросил вызов ее мужу, похваляясь своей силой. И как Торуг принял этот вызов, отлично зная, что идет на смерть, — но он не мог показать себя слабаком при ней, при Элисиф. И Крик… его она тоже вспомнила. Раздирающий уши, — да нет, раздирающий саму душу. Ужасный. Оглушительный. Горечь душила ее. Зачем, зачем я не остановила его, с тоской думала Элисиф. Надо было запретить ему соглашаться на эту дуэль. Надо было самой выйти и опозорить Ульфрика. Лучше бы я сама умерла, чем теперь вот так, без него… — Элисиф, — произнес Фолк Огнебород. Помедлил. — Ты теперь ярл Солитьюда, Элисиф. И, может быть, станешь Верховной королевой Скайрима. — Да, — глухо отозвалась она. — Торуг бы хотел этого. — Да… — Можешь рассчитывать на нашу помощь, ярл Элисиф, — пробасил Болгейр. — Да, — снова прошептала Элисиф. Она зажмурилась, чтобы не плакать на виду у всех. Ярлам плакать не пристало. Болгейр доложил, что схватили пособника Ульфрика, который впустил — а потом и выпустил — того в Солитьюд, какого-то Роггвира. «Ему отрубят голову, ярл, не волнуйся», — заверил он. «Избавь меня от этих подробностей», — проговорила Элисиф тихим, безжизненным голосом. Ей нужно было собраться с силами. Нужно было вникать в то, чего и Торуг толком не знал. Пошлины. Гильдии купцов. Цеха ремесленников. Городское благоустройство. Нужно было как-то наладить дружбу с Легионом — потому что только мечи Легиона могли удержать ее в кресле ярла, не говоря уж о троне Верховной королевы. Генерала Туллия, седого и деловитого, Элисиф немного побаивалась, не без оснований полагая, что тот считает ее легкомысленной малявкой. Что ж, она и была такой… до того дня, когда Ульфрик вошел в ворота Синего дворца. Сама она, тоже не без оснований, считала Туллия солдафоном. — Вы, короли, или как это… ярлы Скайрима, сами не можете управлять своими городами, — выпалил он ей при первой же встрече. Она обиделась, в основном за Торуга. Потом Туллий, едва сдерживая раздражение, рассказал ей кое-что про другие города. Про Рифтен, в котором Лайла Рука Закона не могла справиться с ворами, про Морфал, где ярл-провидица Идгрод Черная плавала в своих видениях, про Фолкрит, в котором молодой Сиддгейр искренне считал, что быть ярлом означает целыми днями сидеть и бездельничать. О ней самой он не сказал ни слова, и все же у Элисиф осталось ощущение, что ее отчитали как девчонку. Впрочем, Туллий вскорости действительно отчитал ее — за недостаточную защиту города от драконов. Но тогда ближе всех к сердцу это принял Фолк Огнебород. — Ох, — бубнил он, — да, нужен запас воды… запас бронебойных стрел… Нам нужен герой, ярл Элисиф, — наконец озвучил он. — Тот, кто не побоится выйти против дракона. — Но разве молодцы генерала Туллия не смогут нас защитить? Я ведь выходила в Мрачную крепость. Они там тренируются целыми днями… — Они обучены сражаться против людей и чудовищ, — пояснил Фолк, — но дракон! Крылатое страшилище, которое дышит то огнем, то морозом! Как, как против него сражаться с обычными луком и стрелами? — А как против них сражались в старину? — Криком, — неохотно пробормотал Фолк. Элисиф передернуло. Больше она об этом не заговаривала. — Мы должны дать Балгруфу более четкий ответ, — настаивал Галмор. Огромные кулачищи, стяжавшие мужчинам его рода прозвище «Каменный Кулак», сжимались от гнева. — Одолеть его, а то ишь ты, нейтралитет он блюдет! А потом идти на Солитьюд. — Солитьюд, — повторил Ульфрик. Взгляд его затуманился. — Убить этих… — Только не Элисиф, — перебил Ульфрик. — Да, только не ее, — покладисто ухмыльнулся Галмор. — Женщина лучше всего понимает силу. Йорлейф прокашлялся. — Разумнее было бы, ярл Ульфрик, — начал он, — не убивать короля Торуга, а победить его Криком. Так бы королева увидела твою силу — но не держала бы на тебя сердце за убийство ее супруга. — Ты шутишь? — Ульфрик резко развернулся. — Йорлейф, я ценил твои советы, но сейчас ты порешь какую-то дичь! Мне нужна Элисиф! Как я заполучу ее при живом-то муже? — Она могла бы просто уйти к тебе… — И оставить в Синем дворце приданое и титул? Ну нет! Мне нужен Солитьюд — и она! Ульфрик прошелся туда-сюда. — Щенок, — с презрением произнес он. — Что она в нем нашла? — Отыщешь Зубчатую корону, — напомнил Галмор, — и в твоих правах уже не будет сомнений. В это время во дворец бесцеремонно вломился каджит. Это было так неожиданно, так нелепо, так невероятно, что на краткий миг все, кто был во дворце, утратили дар речи. Каджит! В Виндхельме! Каджит в орочьей броне и с зачарованным эбонитовым топором, с самоцветным обручем на башке, — тоже с каким-то зачарованием. За ним шагала крепкая рослая нордка. — Кто пустил это… — начал Галмор. — Да ты, видать, или смелый, или глупый, если являешься к ярлу без вызова, — рыкнул Ульфрик. — Я тебя знаю? Каджит оскалился. — Вспомни Хелген, — ответил он. — А, — Ульфрик поморщился. — Тебя должны были казнить. Помню. Каджит развернулся к Йорлейфу, уже не обращая на ярла внимания. — Я за наградой, — промурлыкал он. — Гора Антор более не представляет опасности. Йорлейф радостно засуетился, выплачивая хвостатой твари вознаграждение. — Это еще что за птица? — понизив голос, спросил Галмор. — Ворюга, — неохотно проговорил Ульфрик, — контрабандист из каравана. Его должны были казнить вместе со мной. Йорлейф уточнил: — Герой. Там, на горе Антор, он победил дракона. — И ты правда хочешь видеть его среди Братьев Бури? А как же «Скайрим для нордов»? — спросил Галмор. Спросил безнадежно, уже зная ответ. Когда Ульфрику нужны были руки, умеющие крепко держать зачарованный эбонитовый топор, он легко забывал собственные лозунги. Но пушистая тварь выслушала предложение, кивнула башкой — и убралась восвояси, помахивая хвостом. Нордка за все время не проронила ни слова. — Тан Вайтрана, судя по топору, — заметил Йорлейф. — Бабенка? То-то я смотрю, оружие у нее… — Я думаю, это его топор. — Драконоборец, — Ульфрик посмаковал это слово. — Должно быть, это его призывали Седобородые. Убийца драконов. Довакин. — Каджит? — Ну, и каджит, не без этого. Если его заполучить, народ побежит за нами вприпрыжку. Не за каджитом — за Довакином. — Ульфрик ухмыльнулся в усы. — Ты, Галмор, сам говорил, что с массами нужно обращаться как с женщиной, а женщина лучше всего понимает силу. А Довакин — это сила, которая может стать решающей. — Лишь бы его Легион не оприход… — начал Галмор. — Легион его чуть не казнил! Туда он уж точно не пойдет, — рыкнул Ульфрик. Брови его сошлись над переносицей. Йорлейф понял, что Ульфрик обдумывает, как бы Довакин не попытался занять его место. Убить его будет нелегко. Он угадал, но не совсем. Ульфрик думал, что Довакин может начать болтать о том, что случилось в Хелгене, — о том, как он сбежал, бросив своих людей, думая только о том, чтобы спастись от дракона. Но, в конце концов, с этими кошарами иметь дело проще всего: услышав звон монет, они и вовсе язык проглотят. Порешив на этом, Ульфрик вернулся к обсуждению: — Пора потребовать от ярла Балгруфа… В Солитьюде было неспокойно. Хаафингар лихорадило. Разбойный люд обживал все более-менее подходящие для этого руины и пещеры, все больше людей подавалось в шайки, бросая крестьянские наделы и мастерские. Война будто вытащила на поверхность все, что раньше жило только в воспоминаниях и рассказах путешественников, пришедших издалека. В лощинах селились великаны — на первый взгляд они мирно выпасали своих мамонтов, но вскоре выяснилось, что они не прочь и явиться в поселения людей. И без того бедные крестьяне оплакивали коров — а потом и людей: великанам было все равно, кого жрать. Маги, презрев привычные труды — составление лечебных зелий и зачарование предметов на удачу или здоровье, — обращались к запретной некромантии, оскверняя могилы и убивая людей ради своих опытов. В забытых гробницах зашевелились драугры, в развалинах старинного замка засели вампиры, что особенно беспокоило Сибиллу Стентор — что-то она знала о вампирах такое, что заставляло ее настаивать на их немедленном истреблении, но самым жутким ужасом для жителей оставались драконы. Груз ответственности, навалившийся на Элисиф, пригнул ее к земле. Фолк Огнебород даже не скрывал, что считает ее неспособной править, только маскировал это отеческой заботой. Они все относились к ней по-отечески. Болгейр, — он буквально запрещал ей куда-то ходить, даже выходить из дворца без сопровождения. Сибилла Стентор. Генерал Туллий. Элисиф сердилась на него: отец из него оказался так себе, и по возрасту — Туллий был старше нее, но не намного, и по характеру. И в то же время именно прямолинейный Туллий часто советовал ей самые полезные вещи. Не то что Сибилла! — Что, если ты подберешь себе достойного мужа? — как-то спросила она. — Что? — Элисиф подумала, что ослышалась. — Я никого, кроме Тор… — Не спеши, — маг примирительно подняла руки. — Тебе нужна опора и поддержка. Я и подумала. Ярл Балгруф — во всех отношениях положительный мужчина, солидный, взвешенный, он и поможет, и поддержит… — Он уже немолод. И у него трое детей. Старший сын, говорят, редкая дрянь. Если у нас с ним появятся дети, то его дети будут обижать моих. — Сиддгейр помоложе, — продолжала Сибилла, — только, знаешь, он не лучшая кандидатура… — Исключено. Я не желаю о нем слышать! У меня есть вы с Фолком, — раздраженно воскликнула Элисиф, — и… и генерал Туллий. Я всецело полагаюсь на него в вопросах обороны, ясно? И пожалуйста, больше не надо об этом! По полированным каменным плитам пола загрохотали латные сапоги. — Я за наградой, — бесцеремонно объявил нарядный каджит, подходя. Фолк Огнебород оживился и с видимым облегчением начал отсчитывать монеты. Сибилла Стентор тоже встрепенулась и заговорила о ненавистных вампирах. Каджит кивал головой, пообещав истребить их, затем повернулся к Болгейру — тот, правда, заверил, что заботится только о безопасности ярла, — а потом заговорил и с самой Элисиф. Он спрашивал о том, о чем не спрашивали остальные. О том, как она себя чувствует. И что думает о войне. И почему Ульфрик убил Торуга. Ничего особенного, просто беседа, какие бывают между двумя молодыми людьми, один из которых почему-то сидит в кресле ярла. Вопрос о муже причинил Элисиф почти физическую боль, и каджит поспешно перевел разговор на одежду и порекомендовал ей какой-то магазин… Второй каджит, в робе мага-ученика, дожидался его у выхода из дворца. Элисиф посмотрела на свое платье. Драгоценная ткань слегка полиняла, искусная вышивка начала истираться, а низ уже немного пообтрепался. Элисиф носила его не снимая, — это был последний подарок Торуга. — Надо заказать новое платье, — произнесла она. Глотнула воздуха. Каджит, имени которого она не спросила, будто напомнил ей: надо жить дальше. В тот вечер она впервые по-настоящему рыдала в своих покоях. Рыдала безутешно и горько, словно заново осознав, что Торуга больше нет, и вместе со слезами из нее выходило отчаяние. — Что ж, — сказал наутро Фолк Огнебород, — похоже, у нас появился герой. — Кто? — Герой. Такой воин, который совершает подвиги. Умелый боец, отважный и честный, искусный более других, и достаточно храбрый, чтобы убить главаря бандитов, и великана, и вампира, и даже дракона. Если не ошибаюсь, это тот самый каджит… — Какой? Мне не докладывали… По смущению Фолка Элисиф поняла, что ей многого не докладывали. То ли щадили и оберегали, то ли считали, что ей эти дела не по уму. — Я не верю в эту нордскую легенду, — отрывисто произнес генерал Туллий. — Какую? — О Довакине. Туллий покрутил головой. — Любопытный малый этот Довакин, — сказал он. — Предобрый, надо сказать… я слышал, как он помогает всем подряд. С драконами он сражался, это точно. Есть свидетели. Элисиф ждала. — Рассказывал про Виндхельм. — Туллий фыркнул. — Данмеры там ютятся в самом бедном Сером квартале, боясь и нос высунуть, а норды специально ходят туда, чтобы потешиться, оскорбляя их. Аргониане живут вообще в порту, платят им сущие гроши, обращаются хуже, чем с собаками. Каджитов даже в город не пускают, и они ведут торговлю под стенами Виндхельма даже в лютый мороз. Вот каков Скайрим, который хочет видеть Ульфрик! Вот каково будущее, которое он уготовил жителям всех провинций! — Между прочим, — вставил Фолк Огнебород, — учится в Коллегии бардов. — Воин-поэт, — Элисиф грустно улыбнулась. — Торугу бы понравилось. Герой из легенд, как в давние времена… И когда каджит в орочьей броне — впрочем, теперь на нем была уже другая броня, из эбонита, и от нее веяло даэдрической злобой, а орочья перекочевала к его спутнику, — заглянул во дворец снова, отчитавшись о победе над вампирами и над великаном, Элисиф именно к нему обратилась с просьбой: отнести к святилищу Талоса амулет Торуга. Ей казалось, что так будет правильно. На груди каджита она заметила точно такой же амулет. — Что-то наш друг Довакин давно не бывал в Синем дворце, — сказала Элисиф. Она сказала это Туллию, и тот нахмурился. — Легат Василика сейчас защищает форт Гринвол, — проговорил отрывисто, как всегда, когда ему не хотелось что-то рассказывать. — Василика? Так его зовут? И он дослужился до легата? — Да, — все так же нехотя ответил Туллий. — Он доблестный воин. Элисиф задумалась. Славно, конечно, что в Легионе такие воины… но и герой тоже нужен Солитьюду. Она размышляла, хорошо или плохо, что Василика вступил в Легион, и вдруг выпалила: — А какие у него отношения с легатом Рикке? Я имею в виду, если бы они… он легат, и она легат… вот бы они поженились! Она сказала — и почувствовала, что краснеет. Почему-то в компании генерала Туллия она так часто говорила что-нибудь невпопад. Но Туллий вздохнул с непонятным облегчением. — Я слыхал, он уже женат, — сказал он. — На том каджите из Коллегии Винтерхолда. Так что у нас, по сути, два воина вместо одного. Дж’Зарго — очень сильный боевой маг. — Это же прекрасно, — обрадовалась Элисиф. — А ты, генерал Туллий… не женат? Ей впервые пришло в голову спросить о таком. Туллий смешался, опустил голову и промямлил «нет». Элисиф приложила к щекам ладони — щеки горели, точно их обдало драконьим пламенем. Что такое Довакин и чего стоит его слово, Элисиф поняла только на Высоком Хротгаре, когда Седобородые добились перемирия. Как же тяжело оказалось подниматься, спотыкаясь на семи тысячах ступенек! Как же там было холодно! Платье, — то самое, подарок Торуга, — оказалось слишком легким, и Галмор косился на ее покрытые «гусиной кожей» руки с явным злорадством. Довакин — тот носил роскошное вышитое одеяние с длинными рукавами, теплое даже на вид, а его спутник — почти такое же, но скромно стоял за креслом Довакина и помалкивал. Хотя Элисиф уже знала, что Дж’Зарго за словом в карман не лезет. Довакин изредка оглядывался на него, точно ища поддержки, но его решения на удивление не устроили — и устроили всех. Седобородые тоже удивили: отшельники, удалившиеся от мира, оказывается, прекрасно разбирались в текущей ситуации. Но Элисиф тревожило не это. Тогда она не сумела сдержать свою ненависть к Ульфрику. Ей хотелось наброситься на него, выцарапать глаза, вырвать бороду, и никакой Крик ее бы не остановил. Остановил Туллий. Туллия заботили обычные для него вещи. Целостность Скайрима, влияние Империи, военное преимущество. А Ульфрик — Ульфрик снисходительно окидывал ее, Элисиф, холодными взглядами. Так же он смотрел на нее и тогда, на пиру. Только теперь в его глазах появилось еще и непонятное торжество. Как будто ему нужен был не Маркарт и не победа над драконами, одержанная чужими руками, — как будто он хотел что-то доказать лично ей. И Элисиф чувствовала на своем горле холодную, мертвую руку драугра, выбравшегося из забытых гробниц — или из забытых героических легенд прошлого. «Он ненавидит нашу семью, — думала Элисиф. — Хочет истребить наш род. Убил Торуга и задумал убить меня. Как же мне быть?» В душе Элисиф понимала, что стала участницей событий, которые случаются раз в несколько поколений. Она поднялась на Высокий Хротгар. Она повидала живых Седобородых. Она узнала, кто такие Клинки. И что-то ей подсказывало, что Туллий в душе не прочь был вытолкать взашей высокомерную Эленвен — а ту прямо-таки перекосило при виде Довакина. Но все это меркло под взглядом тяжелых и колючих серых глаз. Так смотрят на вещь, которую собираются сломать. Так смотрит драугр на незадачливого искателя сокровищ, пробравшегося в гробницу. — Туллий, — спросила она на обратном пути, — кто такой Партурнакс? — Кто-то из Седобородых, — не задумываясь отозвался он. — А что? — Клинки требуют, чтобы Довакин убил его, я слышала… — Это их дела. Довакин их ученик, он сам разберется, что делать. «Как ему объяснить, что мне страшно? Я никогда не видела такой ненависти. Нет никакой причины… Почему он хочет меня убить? Когда я думаю о других, страх становится меньше…» — Сдаться? — взревел Ульфрик, занося кулаки над головой Йорлейфа. — Ты, даэдров сын, предлагаешь мне сдаться? Йорлейф втянул голову в плечи и зажмурился. И невольно представил себе, что ждало Элисиф Прекрасную, если бы… В гневе Ульфрик — а он часто гневался — бывал особенно страшен. — Я… я подумал, — голос у Йорлейфа дрожал, и получилось какое-то блеяние, но он не мог молчать, — ты же все это продолжал только потому, что хотел Элисиф… ну, и… Женщины — они, знаешь, любят жалеть. Сдаться, показать, как ты мужественно держишься, потом постараться побольше проводить с ней времени… глядишь, за годик-другой она и растает… Главное, чтобы она поняла, что это все было из любви к ней… — Я продолжал, чтобы победить! Сорванный голос Ульфрика разнесся по дворцу. По совести, надежды на победу у них давно не было. Но и пути назад — тоже. К тому же проклятый Довакин каким-то образом сумел вызвать дракона, и тот начал кружить над ставкой Ульфрика, вызвав панику, а потом еще и выдохнул струю пламени — устроил пожар в обозе с продовольствием, сжег запас стрел. Опомнившись, Братья Бури похватали луки и открыли стрельбу, но ящер уже убрался. Ульфрик не подумал ни о Сером квартале, ни о каджитских караванах под городскими стенами, ни об аргонианах в порту. Единственная мысль, которая промелькнула у него, — Легион заплатил Довакину больше, чем предложил бы он. — И мне не нужна ее жалость, — Ульфрик сжал кулаки. — Я и только я буду ее господином. Или никто! Все, чего я хочу, — это убить проклятого каджита за то, что он отнял ее у меня. — Ну, ты мог бы обставить это как жест доброй воли. Установить мир, чтобы люди не погибали, спасти ценой своей гордости сынов и дочерей Скайрима… Элисиф бы оценила… — Что значит «спасти»? Кому нужны жизни слабаков? Каждое поколение должно поучаствовать в войне, — выкрикнул Галмор Каменный Кулак. — Наши предки улыбались нам из Совнгарда! Мы выйдем и победим — или примем последний бой и погибнем, как истинные норды! — Даже если я погибну, — рыкнул Ульфрик, — я убью его. Йорлейф вздохнул. Ульфрик в порыве гнева схватил его за шкирку, но наконец разжал хватку и понесся к своим солдатам, а Йорлейф потер шею и похрустел ей, вращая. Горло болело; на нем наверняка появились синяки от железных пальцев Буревестника. Преданность Йорлейфа это не поколебало, но ему пришло в голову, что Ульфрику не зря не везет с женщинами. Его первая жена не была ему ни опорой, ни поддержкой. Робкая, послушная, она думала только о домашних делах, а в Талоса верила так же простодушно, как и в сказки о любви, которые пел ей Ульфрик до свадьбы, мечтая о ее приданом. И когда она умерла, Ульфрик счел это предательством. Потом появилась она… ненавистная дрянь, нездешняя красавица с острыми ушками, и Ульфрик в плену, потеряв голову, выболтал ей все, что знал. Не знал он одного: Высокие эльфы тоже могут лгать о любви ради своей выгоды — или выгоды Талмора. А потом появилась Элисиф Прекрасная. Нежная, неискушенная, с крепким телом, точно созданным, чтобы нарожать с десяток сыновей Буревестников. Чужая жена. Чужая вдова. Сокровище для героя из легенд, каким в глазах Братьев Бури и самого Йорлейфа был Ульфрик… вот только близкие рядом с ним в этих легендах не выживали. Или уходили в другие легенды. Может, ей не сила нужна, а что-то другое, подумал Йорлейф. Например, котики. Все женщины обожают котиков, даже если это каджиты. Да хоть бы объяснился с ней для начала, борода! В тот день Василика, легат и Довакин, вошел в Синий дворец, одетый в нордскую меховую куртку. Такую куртку Элисиф до сих пор видела только на одном человеке — и едва сдержала крик ужаса, сообразив, что куртка-то надета на каджита. — Я за наградой, — привычно сказал он. — Убил, понимаешь, главаря бандитов… И с Потемой разобрался. Пока довольный Фолк ходил за деньгами, чтобы выплатить ему вознаграждение, Элисиф разглядела на нем амулет Мары. И кольцо святости брака. На Дж’Зарго были точно такие же кольцо и амулет. Значит, Туллий не ошибся. — Твой амулет, — сказала она и облизнула губы. Василика лукаво усмехнулся — Элисиф уже мало-помалу начинала разбираться в выражениях лиц каджитов, подмигнул Дж’Зарго, тот вытащил из поясного кошеля еще один и протянул Элисиф. — У меня для тебя хорошая новость, — сказал тем временем Василика. — Ульфрик Буревестник убит. Твой муж отмщен. Элисиф перевела дух. Ей вдруг стало легче дышать, точно костяная рука драугра из прошлого наконец-то отпустила горло. Легенды забытых гробниц больше не клубились темной тучей над головой, а Довакин… Довакин, как оказалось, творил собственную легенду у нее, Элисиф, на глазах. — Он не сказал, за что он нас с Торугом так ненавидел? — спросила почему-то шепотом. Василика удивленно покосился на Сибиллу Стентор, затем на Болгейра, решил, что это большой секрет, наклонился к Элисиф и тоже прошептал: — Он хотел показать тебе свою силу, чтобы ты вышла за него замуж. — Что? Элисиф вскочила с трона и прошлась туда-сюда, задыхаясь. — Сила — это сила духа, как у моего мужа Торуга, — крикнула она. — Сила — это твоя мудрость, Сибилла. И твоя рассудительность, Фолк. И твоя верность, Болгейр. Сила — это ты, Довакин. И… — она почувствовала, что снова краснеет. — И генерал Туллий, — напомнил Дж’Зарго. — Каджит помнит, ты говорила, что доверяешь ему, ярл. — И Легион, — поспешно, слишком поспешно сказала Элисиф. — Кто еще защитит нас от Альдмерского Доминиона? — Каджит прикроет тебе спину, — заверил Дж’Зарго, а Довакин хмыкнул и подкрутил ус. Элисиф смотрела, как они уходят, и хвосты у обоих колыхались туда-сюда одновременно, будто нарочно. У нее не было хвоста. Но она окончательно почувствовала себя живой. Как ей теперь жить, она по-прежнему не знала. А как жить всему Скайриму, больше не знал никто: ни Седобородые, ни Фолк, ни Сибилла Стентор. Никто не мог предсказать, каким окажется будущее, когда некому стало тянуть Скайрим в прошлое. Может быть, знал Довакин, но у него были более насущные дела: укротить вместе с Соратниками опасных хищников, приструнить разбойников, одолеть вампиров — говорят, около Рифтена даже создали какую-то Стражу Рассвета ради этого… Но кое-что Элисиф Прекрасная знала точно. И решилась. Надела амулет Мары. — Болгейр, — сказала она. — Мы отправляемся в Мрачную крепость. Не возражай, это же в нескольких шагах от Синего дворца. Мне нужно срочно увидеться с генералом Туллием.