Бес смертный

      7 апреля 583 года.              Поднырнув под чужую руку, с трудом держащую тяжелый меч, Чонгук зашел вражескому королю за спину и резким движением, опережающим скорость грузного альфы, снес ему голову, разрезая плоть и кость заточенным лезвием. Тяжело дыша и пристально смотря на упавшее тело с отлетевшей от него головой, Чонгук морщился, сильнее прижимая левую ладонь к боку, явственно ощущая под прилипшими на засохшей крови пальцами очертания ребер и органов, обнажившихся из-за едва задевшего его доспехи малого пушечного ядра. Уперев лезвие своего меча в окровавленную землю, Чонгук опустился на колени, опираясь на рукоять и прислоняясь к ней лбом, чувствуя контраст горячей кожи и холодного металла.              Слыша вдалеке звуки продолжающейся битвы между воинами, не знающими, что один из королей пал, Чонгук нервно усмехнулся, пуская в разум мысль о том, что и второй может лечь рядом, даже не успев сообщить миру о своей победе. Попытавшись двинуть ладонью, Чонгук болезненно зашипел от натянувшейся кожи, понимая, что лекарь ему нужен не только для того, чтобы зашить рваную рану, но и чтобы убрать пристывшую к оголенному боку руку. Бросив взгляд на пространство, усыпанное телами бойцов, которых ему пришлось единолично убить, дабы добраться до короля Армина, Чонгук про себя сокрушался тому, что он войдет в историю как король с самой нелепой смертью: завоевать весь юго-запад материка и погибнуть при взятии последнего известного им цивилизованного королевства.              Вздохнув и попытавшись встать, опираясь на меч, сильнее ушедший в землю, Чонгук на болезненном выдохе открыл глаза и замер на первом движении, видя, как меж падшими воинами плавно двигается черный силуэт, подходящий к каждому из них и вытаскивающий их души при помощи наточенной косы, вплетая их в туман, стелящийся за ним. Узнавая в черном одеянии бога смерти Вантэ, он не сводил взгляда с великого господина подземного мира, утешая себя мыслями о том, что быть забранным руками самого владыки — это конец, достойный земного короля. Слыша шелест темной струящейся ткани громче, чем лязг мечей, Чонгук едва дышал, когда Вантэ остановился перед ним и плавно опустился, тьмой из-под глубокого капюшона вглядываясь в его душу.              — Моя очередь? — глухо спросил Чонгук, в обречённой усмешке поджимая уголок губ.              — Нет, — ответил ему Вантэ, чуть склонив голову к плечу. — Я лишь хотел посмотреть на того, кто приносит мне столько подношений.              — И работы, — на выдохе произнёс Чонгук, бросая взгляд за спину Вантэ.              — Не без этого, — с беззлобной ухмылкой в тоне озвучил тот, — но именно благодаря тебе я смог восстановить баланс жизни и смерти, — видя замешательство на покрытом кровью и потом лице, он пояснил: — Когда наш с Намтэ омони создал этот мир, то он дал нам с братом только семь искр новых душ. В тот момент мы допустили большую ошибку, спустив на землю сразу всех, создав им тела первых альф и омег, потому что для их детей у нас не осталось душ, и они все рождались мертвыми. Только когда один из омег погиб, и я забрал его выросшую душу в Хайбэ, человеческий род смог продолжиться, но я разорвал его созревшую душу на кусочки, отдавая ее по частям в новые тела детей, которым приходилось на протяжении всей жизни с основ выращивать в себе душу, наполнять ее новым: когда-то хорошим, когда-то плохим, — пожав плечами, безразлично отметил Вантэ, сразу продолжая: — В последние десятилетия вы научились лечить множество болезней, из-за чего Хайбэ стремительно пустел: люди жили дольше и лучше, рожали много детей, но душ на них не хватало. Мне приходилось либо отрывать всё меньшие и меньшие кусочки души, что порождало людей жадных, алчных и злых, потому что нельзя из крохи человечности стать благодетелем, либо вообще не давать души, — сказал он, видя в сосредоточенном взгляде черных глаз понимание причин той самой волны мертворожденных детей. — Теперь же, благодаря твоим завоеваниям, Хайбэ полон человеческими душами, — довольным тоном завершил Вантэ, издав тихий смех.              — Мы знаем другую историю сотворения мира, — в замешательстве проговорил Чонгук, вглядываясь в тьму капюшона, стараясь смотреть в ту его часть, где должны были быть глаза бога.              — Которую вы сами придумали, — ответил тот, выпрямляясь в полный рост и смотря на Чонгука сверху вниз. — Зачем бездетной паре знать, что можно убить кого-то из родных, чтобы увеличить шансы на рождение живого ребенка?              — Но зачем тогда вы это рассказали мне? — спросил Чонгук, наблюдая за тем, как отошедший от него Вантэ продолжил собирать человеческие души, краем лезвия своей косы вытаскивая их из тел.              — Все поклоняются моему брату, считая, что это он дает вам жизнь, хотя Намтэ занимается только природой и ее плодородием, — ответил тот, повернувшись темнотой своего капюшона к Чонгуку, упирая в кровавую землю длинную рукоять своей косы. — Но, думаю, я нашел того, кто сможет это изменить.              — Мне продолжить расправы и убийства? — с неуверенной растерянностью в голосе уточнил Чонгук, отвлекаясь на новый отблеск человеческой души, сгущающей туман у ног божества.              — Что ты, — выдохнул тот, спуская с губ бархатный смех, скатившийся будоражащей волной по плечам и спине Чонгука, — топить этот мир в крови не нужно, достаточно обычной справедливости к виновным, но свой красивый храм мне бы хотелось.              — Весь Сонёндан будет вам поклоняться, — без колебаний заверил Чонгук, слыша в ответ лишь довольный пересмех, растворяемый криками спешащих к нему верных воинов.                     *****              10 октября 583 года.              — Ваше Величество, — с придыханием выговаривал маркиз Сорин, сидевший за массивным столом напротив Чонгука, — я так благодарен вам за то, что вы прибыли столь скоро и помогли погасить этот бунт, — восхищенным тоном продолжал он, недовольно морща нос на следующих словах: — Крестьяне хуже животных, не понимают, что нельзя кусать руку, которая их кормит.              — Вы напугали крестьян мной, — с едкой усмешкой выдал Чонгук, беря в пальцы кубок с недавно налитым в него терпким вином, прекрасно зная, что его окрестили «Бесовским королем», — обещая им, что по сравнению со мной, ваше правление покажется им царством небесным, — обозначил он, смотря на морщинистое лицо альфы, недовольно сжавшего губы. — Восстание было ожидаемым. И либо вы слишком глупы, чтобы это понять, либо… — озвучил Чонгук, прерываясь не ради драматичной паузы, заставившей маркиза и его приближенных замереть за праздничным столом, а из-за мрачного силуэта, который, судя по отсутствующей реакции, видел только он.              Вантэ стоял у дальней стены, скрестив рукава черной мантии на груди, и молчаливо выжидал, заставляя уже сердце Чонгука ускорять свой ход, а его самого спешно соображать о причинах появления опасного божества. Бросив взгляд на удерживаемый им кубок с вином, Чонгук усмехнулся своей догадке и, поднявшись со своего места, направился к маркизу, плечи которого поднимались все выше от усиливающегося напряжения.              — Нужно отметить подавленный бунт, — осведомил того Чонгук, протягивая ему свой кубок и пуская на губы глумливую улыбку.              — У м-меня свой, — заикаясь и натянуто улыбаясь в ответ, протянул Сорин, подавшись за своим кубком, где, как Чонгук успел заметить, вино было светлого оттенка.              Убеждаясь в своих предположениях, Чонгук поднял взгляд на Вантэ, судя по направленной в его сторону бездне капюшона, смотрящего на него, и выплеснул содержимое своего бокала в лицо маркиза, видя, как жидкость попала тому в рот, нос и глаза. Отступив назад, позволяя взвившемуся с места и опрокинувшему стул альфе вскочить на ноги, Чонгук с безразличием смотрел на его попытки протереть лицо ладонями, от чего разъедающее шипение охватило не только его голову, но и верхние конечности.              Громкий крик сотрясал стены трапезной недолго, в одночасье сменяясь глухим звуком упавшего тела и продолжающимся шипением, уничтожающим мышцы и обнажающим белые кости.              Уловив ранее слышимый и не забытый тихий шелест ткани, Чонгук уже через мгновение увидел перед собой Вантэ, забравшего душу маркиза, и шагнувшего к нему ближе.              — Мне сейчас подождать остальных, — вопросительно начал он, опустив тон голоса до довольного грудного урчания, — или они будут первыми, кого ты казнишь в моем прекрасном храме?              Про себя радуясь, что великое божество оценило его подарок, Чонгук приказал своим воинам арестовать присутствующих господ и доставить их в столицу: ярое желание порадовать бога смерти буквально разрывало его грудную клетку изнутри.              *****              17 марта 584 года.              Проснувшись от звука, которого не должно было быть в его покоях, Чонгук открыл глаза и скосил их в сторону, пальцами нащупывая рукоять короткого кинжала, всегда хранимого под подушкой. Услышав очередной звук переворачивающейся страницы, Чонгук метнул взор в сторону балкона, резко выдыхая и задерживая дыхание, не позволяя легким вновь расшириться от объема воздуха: у ограждения стоял Вантэ, изучающий увесистую книгу. Почувствовав жжение в груди, Чонгук тихо вдохнул и хмуро свел брови на переносице, ясно помня, что в прошлые разы мрачный бог появлялся тогда, когда он был в шаге от того, чтобы оказаться в Хайбэ.              Когда же двери его покоев тихо отворились, пуская внутрь звук осторожно передвигающихся тел, Чонгук с трудом сдержал внутри звучную усмешку, крепче берясь за свое оружие, давая незваным гостям время себя проявить. Уже привыкшие к темноте глаза Чонгука смогли без усилий разглядеть в лунном свете слишком бледные для их мест лица, а уловив гавкающую тональность шепота на неизвестном ему языке, он окончательно убедился, что устранить его пожелал кто-то из трусливо боящихся его нападения диких северных народов.              Зная, что племенные жители слыли искусными охотниками, Чонгук не хотел давать им преимущества и, не став ждать их действий, напал первым, перерезая глотки двух альф быстрыми движениями.              — Души готовы, мой господин, — вставая с постели, игриво протянул Чонгук, спуская ноги на пол, морщась от ощущения влаги под ступнями и утирая предплечьем капли той же крови с лица.              Захлопнув книгу, отчего спавшие на ветках соседних деревьев птицы испуганно взвились в сторону Луны, Вантэ двинулся в комнату и, кинув фолиант на сидение дивана, мимо которого проходил, подошел к Чонгуку. Задержавшись рядом с ним лишь на мгновение, одарив его невидимым, но наверняка оценивающим взглядом, Вантэ едва заметно кивнул каким-то своим мыслям и подошел к убитым, размазывая их кровь подолом своей накидки. Забрав серые, практически неразличимые в темноте души, Вантэ вновь повернулся в сторону балкона, желая покинуть покои земного короля, как тот заговорил, не совладав со своим любопытством:              — Я должен был умереть в каждую из наших встреч?              — У людей нет никакой судьбы, — ответил ему Вантэ, остановившись и повернув голову вбок, о чем свидетельствовало положение его массивного капюшона. — Как и нет никаких Мойр, которые прядут нити вашей жизни, разрезание которых приводит к смерти, — рассказал он, напоминая о популярном среди смертных мифе. — Поэтому твоя смерть произойдет только тогда, когда ты сам этому позволишь случиться.              — Но вы уже в третий раз меня спасаете, — продолжил Чонгук, игнорируя то, что уровень крови у его обнаженных ног стал выше и уже накрыл мизинцы. — Лекарь буквально заталкивал в меня выпавшие наружу органы и с усилием растягивал кожу, чтобы зашить раны, причитая трясущимися губами, что с таким не выживают, — напомнил он, сразу продолжая: — Яд бы я не распознал и не проснулся бы от шума тех, кого даже звери замечают только тогда, когда уже поздно, — настойчиво твердил Чон, уверенно смотря на темный силуэт на фоне балконной арки.              Цокнув языком, в звуке которого Чонгук слышал больше смеха, чем раздражения, Вантэ подтвердил его догадку о своем настрое, когда заговорил:              — Жрецы в моем храме, конечно, молодцы, — начал он, сыто растягивая довольные слова, — я никогда не слышал такие хвалебные оды в свою сторону, но их ценность ничто по сравнению с важностью моего главного Беса, — повернувшись к Чонгуку и направившись к нему, Вантэ продолжил, остановившись рядом с ним, вновь пачкая свои одеяния в начавшей густеть крови: — Я могу забрать твою душу в любой момент, но пока я хочу, чтобы ты жил, — произнес он, растворяясь в темноте, передумав исчезать за пределами взора черных глаз.       *****              1 сентября 584 года.              Решение напасть на северные племена в середине весны, когда они уже практически доели свои запасы и не успели накопить новые, Чонгук считал одним из самых правильных своих решений. Расправившись с несколькими крупными общинами без собственных значительных потерь, Чон двинулся дальше к вечно белым горам, желая истребить всех скрывающихся там последних дикарей и проверить легенду о том, что в пещерах холодных скал сверкают драгоценные камни.              «Украшу трон в его храме самыми красивыми самоцветами», — думал Чонгук, вырезая очередную горстку людей, защищающую разлом в горе, искренне веря в то, что в этот раз там будет не просто место их укрытия. «Хотя бы потому, что я не вижу тут омег», — размышлял он, играючи снимая головы с плеч сильным, но неумелым альфам.              Почувствовав досаду, что Вантэ уже в который раз не появился и души с поля боя собирали маленькие бесовские сущности, Чонгук старался перекрыть глухое раздражение в груди радостью, что они нашли месторождение драгоценных минералов. В воображении рисуя образы обновленного храма, Чонгук надеялся на то, что это-то Вантэ точно заметит. Приказав начать закладывать около этих гор крепость, Чонгук отдал ее под управление своего верного военачальника и дальнего родственника Чон Хосока, наказывая тому не допускать кражу и пропажу камней, предназначенных в первую очередь для великого божества.              Пробыв несколько месяцев в новой крепости, которая даже в таком виде была неприступна для племен, вооруженных копьями и стрелами, Чонгук оставил под предводительством Хосока часть армии, обещая по возвращении направить им на смену других, которые также приведут мастеров и рабочих, способных наладить и обустроить жизнь на новом месте, а сам двинулся в столицу, предчувствуя, что вернуться ему нужно до начала суровых северных зим, дабы его противники и завистники не сочли его канувшим в белых снегах.              «Интересно», — думал Чонгук, бросив беглый взгляд на свою седельную сумку, где была первая партия пока не ограненных бриллиантов. «Если я подарю ему колье, то сможет ли оно удержаться на его костяной шее?» — примеряясь к вариантам, предполагал он. «Или ему придется надеть его поверх савана, чтобы то не повисло спереди тонкой линией?», — хмурясь, размышлял Чон, рисуя в голове образы того, как увесистое украшение соберет ткань и некрасиво очертит линию шейных позвонков. «Лучше диадему…», — изменив ход мыслей, мысленно разговаривал он сам с собой, останавливая своего скакуна вместе с потоком мучительной беседы, потому что увидел на ближайшей развилке того, чьего появления так желал, лишь через десяток счастливых секунд осознавая: появление Вантэ — это предвестник его возможной смерти.              Жестом велев воинам проверить территорию, Чонгук повёл коня к тёмной фигуре, ожидающей его на перепутье у высокого каменного указателя, где в рисунках диких племён были угрожающие предупреждения, требующие вернуться в те земли, из которых пришли: они их расшифровали ещё в тот раз, когда шли с мечом на их народы.              — Дата смерти была бы, конечно, красивой, — тихо начал Чонгук, уже зная, что бога смерти видит только он, — но умирать в свой день рождения не хочется.              — Так и не умирай, — потешаясь над ним, проговорил Вантэ, смеясь своим уже привычным глубоким голосом. — Выбери правильную дорогу и вернешься домой целым и невредимым.              — Ваше появление — это уже подарок на мой праздник, — выдал Чонгук, опустив взгляд на бездонную тьму, видневшуюся в прорези капюшона Вантэ, поднявшего в его сторону голову, — но, возможно, вы пожелаете сделать более прозрачный намек в качестве пожелания счастливого завершения последнего дня моего тридцатого года.              — Они прячутся в реке, ожидая, когда вы разобьете лагерь на ночлег на поляне около её изгиба, — ответил Вантэ, продолжая зачаровывать мрачной бездной земного короля, неспособного отвести взгляд и посмотреть вправо, куда и ведет дорога, тянущаяся ближе к воде.              — Их много? — спросил Чонгук, помня эту местность и прикидывая возможность открытого боя.              — В реке всего десяток, — ответил Вантэ, сразу же продолжая: — но на том берегу целое племя, — заметив замешательство на сосредоточенном лице Чонгука, он вздохнул и выдал: — Иди другой дорогой, твои воины устали от долгого похода и работы в шахтах, они не способны сражаться в полную силу.              — И оставить целое вражеское племя в живых? — негодуя уточнил Чонгук, плотно сжимая челюсти и переводя взгляд на обсуждаемую опасную тропу. — Что им помешает дойти до новой крепости и напасть на них? Там тоже уставшие воины, — указал он, вновь переводя взгляд вниз.              — То, что они больны, — спокойно пояснил Вантэ, никак не реагируя на эмоциональный всплеск Чонгука. — Мои бесы уже сопровождают многих из них. Не пройдет и двух недель, как половина племени умрет, но сегодня они еще сильны и бодры, в отличие от вас.              Тяжело вздохнув, не желая вслух признавать свое отступление, Чонгук повернулся к настороженным воинам, выжидающе смотрящим по сторонам, и указал сворачивать налево, к чуть более длинной, но, как оказалось, более безопасной дороге.              — Благодарю, мой повелитель, — проговорил Чонгук, переступив через бунтующую гордость, затыкая ее страхом, что Вантэ может впредь не появиться перед ним.              Не услышав ответных слов, Чонгук лишь увидел едва заметное колыхание капюшона в кивке, прежде чем образ Вантэ растворился, оставив за собой темный дым.              *****              13 октября 584 года.              Выйдя из расположенной непосредственно у его покоев купальни, облачившись в тёплый тёмный халат, Чонгук остановился, видя на диване в своей спальне Вантэ, который совершенно в несвойственной богу манере сидел на мягких подушках, подогнув под себя ноги, о чём можно было лишь догадываться по острым углам, очерчиваемым тканью.              — Неужели и сейчас мне угрожает смертельная опасность? — с усмешкой спросил Чонгук, на всякий случай доходя до кровати и вытаскивая из-под подушки привычно спрятанный кинжал.              — О, да, — насмешливо протянул Вантэ, — тебя ждёт именно смертельная опасность, если ты превратишь мой прекрасный храм в этот ужас, — закончил он, разворачивая к Чонгуку доселе лежавший на его бёдрах лист, в котором Чон узнал свои эскизы по украшению святилища.              — А что не так? — не скрыв обиды в тоне, поинтересовался он, отбрасывая кинжал на постель и направляясь к Вантэ, садясь в соседнее с ним кресло.              — Золотой алтарь и золотой трон, усыпанный бриллиантами? — скептически спросил Вантэ, отчего Чонгук сам дорисовал в своей голове его изогнутые брови, обрывая себя мыслями о том, что у скелетов нет волосяного покрова.              — Мрамор, из которых сделаны алтарь и трон, — начал свои объяснения Чонгук, подавшись чуть ближе, заглядывая в свои же наброски, — уже начал терять свою белизну из-за напитавшей их крови. Это, конечно, созвучно с идеей смерти, но не придает величия храму. Я же обещал поклонение, а не страх, — убеждая и уверяя, настаивал Чонгук, заглядывая в темноту капюшона, словно он мог в ней что-либо разглядеть.              — Перерождение душ, — хмыкнул Вантэ, откладывая лист на низкий деревянный стол и на пол спуская ноги, за которыми потянулась плотная черная ткань. — Это же надо было такое придумать, — выговорил он, посмеиваясь и подпирая, судя по контурам ткани, тыльной стороной ладони подбородок, ставя согнутую руку на подлокотник. — Теперь люди приходят в храм и благодарят меня за то, что их любимый одед переродился в их сына.              — Куда сложнее было придумать, как связать образ скелета с жизнью, — проговорил Чонгук, бросая взгляд на край рукава черной мантии, из-под которого не было видно костлявой кисти, о которой рассказывалось во всех легендах о Вантэ и которую скульптор воплотил в статуе, украшающей главный зал храма бога смерти. — Но мне как-то на глаза попались дети, которые бежали к своему омме, неся в руках едва живых котят, больше похожих на скелеты, обтянутые плешивой кожей, и объяснение пришло само: мы начинаем свою жизнь с собственных костей и заканчиваем ее ими же.              — Какая богатая у тебя фантазия, — произнес Вантэ тоном, настроение которого Чонгук не смог определить, отчего расслабленность исчезла из его тела, и он напряженно выпрямился в кресле, осматривая ровные линии плеч и спины божества, словно в них можно было прочитать нужную сейчас подсказку. — Ладно, — снисходительно выдохнул тот, опуская темноту своего капюшона в сторону листа на низком столике, — пусть будут золотой трон и алтарь, но давай уменьшим количество бриллиантов, а то звезд на небе меньше, чем блестящих камней здесь.              — Может быть, покроем ими крышу храма? — игриво предложил Чонгук, наваливаясь весом на правый подлокотник, упирая в него согнутую руку и опуская на кулак подбородок, продолжая: — Чтобы даже звезды завидовали этой красоте.              — Не стоит, — смеясь, отказался Вантэ, — так ты только привлечешь внимание нашего омони, а этого Намтэ тебе точно не простит.              — Он злится, что ему я не построил храм? — хмыкнув поинтересовался Чонгук, только в тот момент хмуро понимая, что обижать бога плодородия, наверное, было глупо.              — Нет, — мотнув головой, выговорил Вантэ, — ему твой храм не нужен, как и поклонение, он от этого успел устать, — пояснил он, останавливаясь на подъеме фразы, тем самым признаваясь, что передумал рассказывать то, что собирался озвучить в самом начале.              — Ваш омони, — напомнил Чонгук, не желая прекращать этот разговор, но меняя тему, на ту, которую могут поддержать.              — Да, — отозвался Вантэ, кивая и поворачивая голову к Чонгуку. — Он меняет планету за планетой, оставляя на ней своих детей, надеясь на то, что, увлекшись такой интересной игрушкой, мы не вспомним о нем и не потребуем его внимания. В свое время Намтэ чуть не разрушил эту планету, создав огромных ящериц, которые своими сражениями вызывали землетрясения, цунами и извержения вулканов. Наша планета так сверкала на фоне остальных, что омони пришлось к нам вернуться и уничтожить всех его динозавров метеоритом, — тихо посмеиваясь, рассказывал тот, вспоминая потрясенно-испуганное лицо брата. — Тогда-то он и отдал нам семь душ, раз мы отказывались самостоятельно их создавать, так что можно считать, что все люди на этой планете наши очень дальние родственники, — сказал Вантэ, продолжая под недоуменный взгляд Чонгука: — От первородных семи душ, которые фактически были нашими братьями, уже мало что осталось, лишь слабый отблеск первой материи в каждом человеке, в остальном же кусочки их душ уже давно переплелись и превратились в совершенно новые сущности. Поэтому если ты блеском крыши моего храма привлечешь нашего омони, и он вновь уничтожит всех метеоритом, то Намтэ вернет тебя к жизни и отомстит за всех своих выведенных за столько лет животных и птиц, которых он любит куда сильнее, чем даже меня, — веселясь от спектра эмоций, стремительно отражающихся на лице Чонгука, не успевающего перестраивать, казалось, устоявшуюся картину мира, Вантэ смеялся, хлопая ладонью, а точнее рукавом черной мантии по диванной подушке.              — Я, значит, тоже кусочек первых душ? — с неуверенным любопытством спросил Чонгук, рисуя себе в фантазии лукавый излом чужих губ, будто те просто скрыты тьмой, а не то что не существуют.              — Да, — выдал Вантэ, не став вдаваться в детали и повторно уточнять про то, как мало от них уже осталось. — Но я, признаться честно, поражаюсь, как мне так повезло и в момент твоего рождения я столь удачно зачерпнул великолепные качества в реке человеческих душ.              — Вы мне льстите, мой господин, — проговорил Чонгук, чувствуя, как спирает в груди и перехватывает его горло от осознания такой приятной оценки.              — Я лишь хвалю себя, — дразня Чонгука, обозначил Вантэ, сдавая свой довольный настрой, грудным пересмехом, — ведь искренне считаю тебя одним из лучших моих творений.              *****              19 января 585 года.              — Ваше Величество! — моля, кричал омега, вырываясь из рук стражей, ведущих его к алтарю. — Я не виновен! Я не убивал его!              Переведя взгляд на усыпанный драгоценными камнями золотой трон, расположенный за алтарем, где восседал Вантэ, облаченный в свой извечный черный саван, Чонгук вопросительно изогнул бровь, зная, что тот поймет его без слов.              — Я отвечаю за жизнь и смерть, — выпустив воздух через нос, ответил тот, махнув рукой, отчего длинный рукав мантии взлетел вверх и опал на подлокотник трона, — а не за справедливость, — подначивая Чонгука, протянул Вантэ, тихо посмеиваясь, — так что решай сам.              Отведя взор от того, кого видел только он, Чонгук кивнул палачу, мгновенно вскинувшему топор и омывшему алтарь в храме бога смерти красным цветом, завороженно наблюдая за тем, как голова омеги покатилась к подножию трона, где Вантэ поманил чужую душу, и та выпорхнула из открытого в крике рта, направляясь через воронку в Хайбэ.              — Для успокоения твоей души, — сыто протянул Вантэ, поднимаясь со своего места и обходя тела всех казненных преступников, — он был виновен, — продолжил он, равняясь с Чонгуком, — и не только в этом, — добавил тот, выходя за пределы храма, спускаясь по мраморным ступеням, которые он не позволил заменить на золото, убеждая, что сюда кровь не дотекает.              Лишь бросив взгляд на жрецов, упавших на колени и воздающих молитвы Вантэ, пока стража уносила тела и головы, Чонгук изобразил глубокий поклон статуе бога смерти, невольно цепляясь взглядом за костлявую ладонь, держащую поставленную на длинную рукоять косу, и спешно двинулся за его реальным воплощением, идущим к расположенному по соседству королевскому дворцу.              Не снимая с себя теплые вещи, Чонгук следовал в них до своих покоев, зная, что потерявшееся в толпе божество, уже сидит на балконе его личной комнаты и с наслаждением наблюдает за редкими для южных мест снежинками, тающими быстрее, чем формировался хотя бы тонкий снежный покров. С того обсуждения изменений в убранстве храма что-то изменилось, и Вантэ перестал быть для Чонгука символом скорой возможной смерти, потому что тот появлялся рядом с ним постоянно, иногда, разумеется, позволяя Чону избежать будущего движения собственной косы, вытягивающей душу целой и не поврежденной.              За последние месяцы Чонгук успел изучить все привычки и пристрастия своего божества, поэтому взяв припрятанную в покоях новую, буквально вчера доставленную книгу, направился на балкон, аккуратно кладя ее на стол рядом с молчаливо-задумчивым Вантэ, по расположению капюшона которого Чонгук сделал вывод о его любовании видневшимся вдалеке слегка подмерзшим водопадом.              Положив рукав, длина и ширина которого скрывала костяные пальцы, на переплет, сделанный из человеческой кожи, Вантэ довольно промычал, видя в имени автора того, чьи выдуманные миры и сюжеты ему нравились.              — За книгу спасибо, — постепенно убирая из тона расслабленность и меланхоличность, проговаривал Вантэ, наполняя голос привычной твердостью, — но от разговора тебя это не спасет.              — Я что-то сделал не так? — отыгрывая озадаченность спросил Чонгук, отходя к ограждению балкона и смотря на раскинутый внизу город, не имея ни малейшего желания вести беседу, на которую Вантэ намекал уже не первую неделю.              — Тебе нужен омега, — твердо указал Вантэ, пристально вглядываясь в напряженную спину Чонгука, тотчас передернувшего плечами. — Род Чон должен быть продолжен, ты обязан кому-то оставить свое королевство, — напирал он, не слыша ответа, но видя несогласие в позе альфы. — Ты столько лет завоевывал эти территории только для того, чтобы после твоей смерти их растащили мелкие маркизы да князья? — повысив тон, требовательно спросил Вантэ, поднимаясь на ноги и делая шаг к Чонгуку.              — Так не забирай меня, — предложил Чон, поворачиваясь к Вантэ, резкостью своего движения заставляя того остановиться. — От тебя же зависит то, когда я умру. Пусть я буду бессмертным королем, буду править вечно, мне тогда и наследник не будет нужен.              — Если бы я мог, то я бы именно так и поступил, — через несколько секунд тишины ответил Вантэ, делая еще один шаг к Чонгуку, отвернувшему от него обозленно-расстроенное лицо. — Дело не в душе, а в смертном теле. Я не забирал твою душу, давая время лекарям залечить раны, но я ничего не могу сделать со старением, — пояснял он, обходя Чонгука, становясь перед ним, пытаясь направить его взгляд в темноту под капюшоном. — Предлагаешь мне не забирать твою душу даже тогда, когда твое тело начнет гнить?              — А какая разница, что будет с Сонёнданом после моей смерти? — хлестко спросил Чонгук, смотря в привычную тьму и представляя, что смотрит в человеческие глаза, а не в провалы в черепе. — Я же этого все равно не увижу и не узнаю.              — Зато я увижу, — настаивал Вантэ. — Я считаю, что я тоже причастен к возвышению Сонёндана, — обозначил он, понижая тон голоса, зная, что подобное звучание отражается мурашками на коже Чонгука. — Я не хочу видеть его падение, не хочу, чтобы твое имя забыли, я хочу, чтобы и через века тебя вспоминали как великого короля.              — И для этого мне нужен омега? — едким тоном выдал Чонгук, колко усмехнувшись.              — Для этого тебе нужен наследник, — переиначил его слова Вантэ. — Хотя бы объясни мне, почему ты так категоричен? Ты же не монах, я знаю, что у тебя были омеги, почему сейчас ты отвечаешь «Нет»?              Отвернувшись от Вантэ, Чонгук вернулся к перилам и уперевшись в них руками, опрокинул голову на грудь, кусая губы и чувствуя, как горло жжёт от рвущегося наружу злого, нервного смеха.              — Почему? — вибрирующим от переполняющих его эмоций голосом переспросил Чонгук, выпрямляясь и слегка поворачивая голову вбок, когда услышал шелест тёмного одеяния за своей спиной. — А потому что тот омега, от которого я бы хотел наследника, не сможет мне его родить.              — Я положу жизнь в чрево любого омеги, — уверял Вантэ, стоя за спиной Чонгука. — Даже если все лекари мира будут говорить, что он не может родить, я сделаю так, чтобы в его утробе был твой сын.              — А если у него нет утробы? — выдал Чонгук, поворачиваясь и не сводя гневного взгляда с непроглядной темноты, оказавшейся от него в нескольких сантиметрах.              — Как у него нет? — в замешательстве заговорил Вантэ, так и не оформив свой вопрос до конца, лишь слегка покачивая тканью капюшона.              — А у скелетов она есть? — кривя губы в горькой улыбке, спросил Чонгук, смотря на Вантэ, внутренне сокрушаясь и крошась на осколки от понимания, что даже не может увидеть его реакцию.              — Он умер? — тихо уточнил Вантэ, не озвучивая последующие вопросы из-за громкого раскатистого смеха Чонгука, в котором не было ни капли веселья.              — Не знаю, — отсмеявшись, выдохнул Чонгук, подходя вплотную к Вантэ, мысленно отмечая, что впервые находится к тому так близко. — Можно ли бога смерти назвать мертвым?              — Чонгук… — едва слышно прошелестел голос Вантэ, еще на последнем звуке прерванный Чоном:              — Не стоит, — резко оборвал его альфа. — Я всё понимаю, мне не нужно, как маленькому ребенку, разжевывать элементарные вещи. Я сам знаю, что я дурак, раз влюбился в бессмертного бога, саван которого прячет лишь омежьи кости, — выдохнув, с воздухом выпуская из себя злость, отдавая тело во власть усталости, Чонгук продолжил: — Я не собирался в этом признаваться, потому что боялся тебя потерять, боялся, что даже если я встану у обрыва, ты не появишься. Поэтому давай просто сделаем вид, что этого разговора не было. Я доживу эту жизнь твоим верным бесом, а после моей смерти ты разорвешь мою душу на мелкие кусочки и отправишь в Хайбэ.              Не став дожидаться ответа от Вантэ, Чонгук обошел его и спешно направился в комнату, замирая около входной арки, когда за спиной раздался четкий голос:              — Нет, — заявил Вантэ, поворачиваясь к обернувшемуся Чонгуку. — Если ты меня любишь, то ты возьмешь замуж омегу, на которого я укажу. Ты проведешь с ним только одну ночь, после которой он от тебя понесет, — твердо выговаривая каждое слово, продолжал он. — Большего я от тебя не потребую.              — Ты и так требуешь невозможного, — неверяще выдохнул Чонгук, потрясенно смотря на Вантэ.              — Даже ради меня? — спросил Вантэ, выжидающе замирая и безмолвно наблюдая за бурей, отражающейся в черных глазах.              Не став упрекать Вантэ в том, что он использует нечестные методы, Чонгук молча отступил назад и, покинув сначала покои, а затем и замок, направился в конюшню, желая привести в порядок свои чувства в окружении лесной тишины.       *****              7 апреля 585 года.              Закрыв за собой тяжелые двери чужих покоев, Чонгук стремительным шагом двигался в сторону своей спальни, чувствуя нестерпимый зуд на коже от желания смыть с себя любые следы омеги — его законного супруга. С грохотом открыв и закрыв двери своей комнаты, Чонгук на ходу скидывал вещи, оставляя их на полу, и, зайдя в купальню, с головой погрузился в объемную ванну, заранее подготовленную слугами по его приказу.              Вантэ все же настоял на своем. Чонгук понимал, что им манипулируют, что играют на его же чувствах, но с каждым днем его оборона истончалась, особенно под натиском нежности и кокетства, которых в поведении и в голосе Вантэ стало с избытком. По ночам крича от бессилия, а днем самолично отрубая головы преступникам в храме своего бога, Чонгук повиновался его слову и желаниям, объявив смотр кандидатов.              Все желающие породниться с королем должны были сначала прислать письма с описанием своих сыновей и их портретом, к которым Чонгук даже не прикоснулся, отдавая советнику в качестве одобренных те свитки, которые ему преподнес Вантэ. Когда же с юга пришла весть, что к границе движется вражеский флот, Чонгук в то же мгновение собрался и, приказав армии следовать за ним, уехал вперед всех, лишь краем глаза увидев прибывших в качестве возможных супругов омег, вышедших его проводить.              Вантэ исправно появлялся на поле боя, собирая души павших, заходил перед ночью к Чонгуку, рассказывая ему про то, что происходило в столице и никогда — про омег, желал ему спокойной ночи и растворялся, уже не слыша и не видя, как бесовской король буквально умирал от разъедающих его чувств.              Отбив морскую границу всего за две недели, потопив все корабли и убив всех прибывших воинов, Чонгук не спешил возвращаться в столицу, начав собирать вещи только тогда, когда Вантэ оказался рядом с ним на пристани и посетовал, что без него во дворце скучно.              Вернувшись во дворец, полный ожидающих его омег, Чонгук морально готовился к тяжелому периоду, когда каждый из них будет добиваться его внимания и расположения, но в королевских покоях его уже ждал один-единственный свиток с именем омеги, которого Вантэ выбрал ему в супруги. Только после объявления своего выбора, обозначив для озадаченных омег, что всё время его отсутствия за каждым из кандидатов пристально следили и докладывали ему, Чонгук увидел своего будущего мужа, который был действительно красив и статен.              — Может быть, ты в него влюбишься, — сказал Вантэ в тот же вечер в королевских покоях.              — Может, — бросил Чонгук, отыгрывая безразличный тон, но внутри кипя от злости из-за слов Вантэ, но стоило ему заметить, как напряглись плечи под черной тканью, он выдохнул, отпуская гнев, и добавил: — Как ты можешь даже думать о подобном, когда я не только мир заставил тебе поклоняться, но и сам покорился тебе?              Церемонию союза назначили на дату второй годовщины победы над королем Армином, которая знаменовала завершение масштабного похода по завоеванию, тем самым совмещая сразу два важных для Сонёндана праздника.              — Зачем ты очерняешь годовщину нашего знакомства таким траурным событием? — спросил Чонгук у Вантэ, впервые появившегося в этот день только за несколько минут до церемонии.              — День еще не закончился, — абстрактно ответил тот, кивая в сторону алтаря своего храма, куда уже подводили суженого короля.              Про себя отметив ироничность ситуации, когда для одного супруга — это церемония союза в храме бога жизни, а для другого — казнь на алтаре смерти, Чонгук озвучил свое согласие взять омегу рода Пак в супруги, при этом ни разу не посмотрев на Вантэ, сидевшего на своем золотом троне.              С остервенением водя грубыми щетками по коже, натирая ту до красноты, Чонгук смывал с себя запах, смазку и поцелуи законного супруга, от которого ушел сразу же как только закончилась сцепка. Пустив по помещению гулкий раскатистый рев, Чонгук с силой ударил ребром кулака по каменному полу, зная-понимая, что следы девственной пленки на своем члене он так быстро и простым мыльным раствором не смоет.              Стараясь не смотреть на свой пах, где еще были видны следы случившейся связи, Чонгук набросил на себя черный халат и перешел в спальню, останавливаясь через несколько шагов.              — Доволен? — не сдержавшись, едко выдал Чонгук, смотря на черный силуэт Вантэ, едва различимый в свете небольшого количества свечей, рассеивающих тьму около постели.              — Доволен, — тихо ответил тот, сделав шаг на более светлую часть комнаты. — В его чреве уже зреет твой ребенок, через полгода он родит крепкого альфу с прекрасной основой для души.              — Великолепно, — не меняя недовольного тона, заметил Чонгук и резко добавил: — А теперь уходи.              Когда черные рукава поднялись вверх, Чонгук хотел повторить свою просьбу, думая, что тот продолжит спор, но подавился своими словами, увидев, как темная ткань собралась на локтях, обнажая белоснежные предплечья, тонкие кисти и длинные пальцы.              — Я могу подарить тебе ребенка, — проговорил Вантэ, расстёгивая множество пуговиц на своей накидке, — но я никогда этого не сделаю, — продолжил он, вытаскивая последнее крепление из тканевого плена и слегка раздвигая полы плаща, при этом делая едва заметный шаг в сторону Чонгука, чей взгляд упал вниз, видя между краёв одежды обнажённые ноги, состоящие из крови и плоти. — Потому что я не могу от смертного родить бессмертного ребенка. А я не готов обрекать себя на вечную муку, в которой я буду забирать души наших детей, внуков, правнуков, рвать их на кусочки и потом терять их в потоке человеческих душ. Если ты хочешь, — выдал он, замолкая и дожидаясь того, что взгляд Чонгука поднимется на уровень его глаз, — то я буду твоим. Но никогда не проси меня о ребенке, — обозначил Вантэ, видя, как часто вздымается грудь Чонгука. — Если тебя это не устраивает, то ты можешь вернуться к своему супругу, я выбрал для тебя луч…              Оборвавшись на полуслове из-за стремительно двинувшегося в его сторону Чонгука, Вантэ остался стоять на своем месте, готовый принять любое его решение, с облегчением выдыхая и расслабляя плечи, когда их губы столкнулись в до боли жадном поцелуе.              Запустив ладонь под капюшон, пятерней утопая в мягкости чужих волос, Чонгук несдержанно простонал в их поцелуй, не веря в реальность происходящего и допуская, что он просто сошел с ума, теряясь в ощущениях даже тогда, когда второй рукой он забрался под распахнутую одежду и очерчивал соблазнительные изгибы, скользя по бархатной коже.              — Я люблю тебя, — заполошно шептал Чонгук, отрываясь от чужих губ и своими собственными касаясь щек, носа, век, задыхаясь от эмоций, порождаемых в нем трепетом щекочущих его кожу ресниц.              — Ты еще даже не видел моего лица, может, не понравлюсь, — тихо посмеиваясь, выдохнул Вантэ, глухо простонав, когда рука Чонгука обвила его по талии и крепко прижала к телу альфы.              — Я любил тебя, думая, что под саваном белые кости, — озвучил Чонгук, сжимая пальцы в мягких волосах, слегка запрокидывая его голову и спускаясь с поцелуями к шее, мысленно рисуя для нее колье, которое мечтал подарить давным-давно. — Ничего не может быть хуже этого.              — Какие низкие у тебя ожидания, — все еще веселясь, вымолвил Вантэ, пуская с губ протяжный стон, когда Чонгук размашистым движением языка огладил его ключицу. — Сними с меня капюшон, — указал он, стараясь сохранить уверенный тон, но выдавая себя легкой дрожью в пальцах, лежащих на талии Чонгука.              Оторвавшись от сладкой кожи, вкус и запах которой Чонгук не мог узнать из-за бурлящих в нем эмоций, он выпрямился, смотря еще в непроглядную тьму, и, выпутав пальцы из шелковистых локонов, изнутри дернул капюшон, скидывая его на омежьи плечи, тотчас замирая на середине вдоха и широко распахивая глаза, очаровываясь и любуясь утонченными чертами лица.              — Ты самый красивый омега из всех, кого я видел, — хрипло озвучил Чонгук, сглатывая, смачивая пересохшее горло, продолжая неотрывно скользить взором по темным волнистым волосам, широким бровям, по припухшим от поцелуев губам, изогнутым в робкой улыбке, и вытянутым до острых углов глазам, в карем оттенке которых он тонул быстрее, чем в зыбучих песках.              Заметив в слабом отблеске свечей темные родинки на прекрасном лице, Чонгук подался ближе с трепетом оставляя поцелуй на каждой из них: на губе, на щеке, на кончике носа и около нижнего века, где пятнышко спряталось в линии ресниц.              — Вантэ, — позвал его Чонгук, скидывая с его плеч черные одежды, притираясь щекой к щеке, а взглядом прикипая к ровной линии спины и округлым изгибам упругих ягодиц.              — Тэхён, — поправил его тот, заставляя отодвинуться и посмотреть в свои глаза. — Меня зовут Тэхён, — уточнил он, видя озадаченность в черных глазах. — Имя «Вантэ» дали мне люди, а не мой омони.              — Тэхён, — счастливо выдохнул Чонгук, кладя ладонь ему на щеку и целуя, сразу после подхватывая его на руки и неся к своей постели, с бережностью опуская на холодные простыни.              *****              8 апреля 585 года.              — Почему ты носишь этот саван? — спросил Чонгук, целуя лежащего на животе Тэхёна в плечо и проводя ладонью по изгибу спины, пояснице и неприкрытой одеялом части ягодиц, взглядом отмечая каждый след, оставленный на белоснежной коже своими губами, зубами и пальцами. — Будь ты правда скелетом, то это было бы хотя бы оправдано, — пояснил он, заметив покрывшуюся мурашками кожу и натягивая одеяло Тэхёну до лопаток, ложась рядом с ним на соседнюю подушку и всматриваясь в разморенные страстной ночью глаза.              — Это тоже оправдано, — ответил Тэхён, выдыхая и приподнимаясь на локтях, переводя взгляд на чуть повернувшегося к нему Чонгука. — Я уже не помню, в каком году это было, — выдал он, озадаченно сведя брови, — возможно, тогда люди даже еще и не вели летоисчисления. Люди о нас уже знали, потому что нам все равно приходилось вмешиваться в их жизнь, да и подземный Хайбэ я тогда еще не создал, поэтому мы с Намджуном обитали на земле, где-то рядом с людьми, периодически перемещаясь от племени к племени. Я забирал души умерших только тогда, когда те оставались одни, — сказал он, бросив взгляд на Чонгука, в мимике которого он видел понимание истоков древней традиции оставлять покойника в одиночестве на целую ночь перед погребением. — Но с одним омегой всё пошло не по плану. Он был очень красив, но умер от укуса змеи, не успев созреть для отношений с альфами. Те, конечно, были очень злы и расстроены и решили не оставлять тело, а караулить меня, чтобы вымолить для того воскрешение, — фыркнув, озвучил Тэхён, подчеркивая абсурдность этого желания. — Я ждал, что они устанут и уснут, но прошло уже несколько дней, а они все еще дежурили у тела, которое уже давно было пора закопать или сжечь. Мне пришлось идти к ним напрямую, — уловив хмуро-вопросительный излом бровей Чонгука, он ответил на неозвученный вопрос: — Я тогда еще не додумался, что могу скрывать себя от людского взора, к моему стыду, я научился это делать только когда встретился с тобой. Тогда же я просто вышел на главную площадь, неся на плече свою косу, вот только…              — Вот только увидев тебя, они забыли про того омегу и возжелали тебя? — догадался Чонгук, помогая Тэхёну с формулировкой.              — Да, — обречённо выдохнув, подтвердил он. — Они устроили бойню между собой, из которой никто живым не вышел. Те же, кто в драке не участвовал, перерезали себе шеи, когда увидели, что я забираю души павших, видимо, подумав, что так могут быть со мной. В итоге в деревне остались лишь омеги и дети, поэтому мне пришлось самому убить остальных, дабы скрыть правду о себе. С тех пор я появлялся перед людьми только в мантии, при этом создавая иллюзии, — обозначил он, поведя рукой, которая до предплечья превратилась в голые кости, а после прикасаясь острыми фалангами к лицу, на нижней части которого появилась маска, повторяющая образ нижней части черепа. — Я так привык скрываться, — продолжил он, развеивая морок, — что даже перед братом перестал снимать свои одеяния.              — Почему мне признался только через два года? — поинтересовался Чонгук, подавшись ближе к Тэхёну, целуя и прикусывая его руку чуть выше локтя.              — Не знал, как правильно поступить, — признался тот, вновь ложась и притираясь кончиком своего носа к чонгуковому.              — Думаешь, ты принял правильное решение, заставив меня взять замуж другого? — обозначил он, откатившись от Тэхёна, ложась на спину.              — Уверен, — в тон своим словам, ответил Тэхён, перебираясь ближе и размещаясь на груди Чонгука, слегка скребя ту ногтями и касаясь ее губами. — Если бы церемония твоего союза была бы этим вечером, — начал он, поддевая пальцем подбородок альфы и разворачивая его лицо к себе, — то смог бы ты сегодня у алтаря сказать «Да»?              — Нет, — без колебаний ответил Чонгук, приобнимая Тэхёна по талии и теснее прижимая к себе. — Я никогда не простил бы себе, что смыл с себя следы твоей невинности смазкой нелюбимого омеги.              — Вот о том и речь, — проговорил Тэхён, приподнимаясь и подаваясь ближе к Чонгуку, целуя его в губы. — Ты не смог бы мне изменить, даже ради наследника.              — Не верю, что ты согласен быть любовником, — понуро выдыхая, проговорил Чонгук, пальцами поглаживая углубление по линии позвонков.              — Я же сам всё это сделал, — отозвался Тэхён, пожав плечами.              — Что мне теперь с ним делать? — спросил Чонгук, удобнее поправив подушку под головой.              — С Чимином? — уточнил Тэхён, не нуждаясь в словесном подтверждении, видя нужные эмоции в черных глазах. — Ничего. Поговори с ним и расскажи правду про то, что тебе от этого союза нужен только ребенок. Позволь ему любовника…              — Чтобы потом у меня было множество наследников без моей крови? — недовольно выдал Чонгук, перебивая Тэхёна, посмотревшего на того со снисходительной улыбкой.              — Я не позволю ему понести от другого, — объяснил Тэхён свое спокойствие. — Поговори с ним, и ты узнаешь, что не только ты сегодняшней ночью был опечален этим союзом.              — Что ты имеешь в виду? — недоуменно уточнил Чонгук, смотря в хитрые карие глаза.              — Неужели ты думаешь, что я выбрал бы тебе в пару того, кто может в тебя влюбиться? — тихо посмеиваясь, риторически выдал Тэхён. — Чимин любит другого. Того, кто по статусу ему не подходит, поэтому они никогда бы не смогли быть вместе. Его возлюбленный, Юнги, простой сапожник с рынка, призови его во дворец, и вы оба найдете счастье в этом союзе.              — Всё продумал? — не скрывая потрясающего восхищения, уточнил Чонгук, взглядом оглаживая черты прекрасного лица Тэхёна.              — Всё, — лаконично ответил тот, забираясь на Чонгука, седлая его и занимая рот поцелуем, отвлекая от идеи продолжить этот разговор.              *****              10 апреля 585 года.              Спускаясь по темным ступеням Хайбэ к серой реке, Тэхён смахнул с лезвия косы забранные души и, превратив руку до предплечья в ее костяную форму, разрезал те на кусочки, отбрасывая их в тягучий поток, целясь в разные места, перемешивая сущности, чтобы при следующем рождении снизить вероятность воплощения человека со слишком большим количеством настоящих воспоминаний из прошлой жизни.              — Судя по тому, что некоторые души валяются на берегу, а навстречу мне ползло несколько бестелесных оторванных рук, — раздалось за спиной Тэхёна под звук шагов по тем же темным ступеням, — ты все же оставил дела Хайбэ бесам, а сам увлекся своим смертным.              Тяжело вздохнув, Тэхён скинул капюшон и обернулся к брату, чей недовольный взгляд упал на следы, оставленные альфой на его шее: разумеется, он видел то, о чем ему говорил Намджун, и понимал, что ему придется искать неупокоенные души, которые бесы не донесли до Хайбэ, и по могилам выискивать кусочки души, которые остались в телах из-за неаккуратного вытаскивания тех из умерших, но обсуждать это с братом ему явно не хотелось.              — Его зовут Чонгук, — недовольно отметил Тэхён, испаряя свою пустую от душ косу, — и ты это знаешь.              — Чонгук, хорошо, — поправил себя Намджун, не выказывая особого энтузиазма. — Лучше скажи мне, ты всё ему рассказал?              — Нет, — сквозь зубы процедил Тэхён, проходя мимо альфы, поднимаясь по ступеням и двигаясь в сторону подземного дворца, пока мелкие бесы в страхе отпрыгивали от разозленного господина.              — Собираешься ждать, когда придет его время? — следуя за братом, спрашивал Намджун. — Думаешь, что перед смертью он согласится на подобное? Тэхён, — повысив голос, позвал его он, догоняя, хватая чуть выше локтя и разворачивая к себе, — мне до сих пор дурно даже от этой мысли…              — Ничего, — прервал его Тэхён, выворачивая руку из захвата, — у тебя будет достаточно времени, чтобы смириться.              — Так может, и ему ты это время дашь, — давил Намджун, бросив слова в спину уходящему брату, вынуждая того вернуться.              — Надеешься, что он узнает, впадет в ужас и откажется? — хмыкнул Тэхён, обличая задумку брата. — Тогда и тебе в этом не придется участвовать, да? — продолжал он, одаривая того резким взглядом. — Не думай, что я испытываю радость от этого. Мне противно не меньше твоего, но я не знаю других способов оставить Чонгука рядом с собой.              — Думаешь, он простит тебе твою измену? — сурово выговаривал Намджун, смотря в глаза брата. — Простит тебе ребенка от другого?              — Сколько драмы, — с едкой насмешкой в голосе отбил Тэхён. — Это случится только, если он согласится.              — Почему тогда моё согласие ничего не значит? — сокрушаясь, выпалил Намджун. — Я повторюсь — я против!              — Наш первый с Чонгуком ребенок будет омегой, — обещающе обозначил Тэхён, усмехаясь комичному замешательству на лице брата. — Ты же тоже хотел семью и тоже не хотел видеть, как я разрываю твоих детей на лоскуты, а так у тебя появится на это шанс, если ты, конечно, ему понравишься.              — Тэхён, — обреченно протянул Намджун, запуская пальцы в светлые волосы и зачесывая их назад, — он будет мне одновременно племянником и, бесы вас побери, внуком.              — А ты просто не думай об этом, — выдал Тэхён, кивком головы указывая наверх. — Так же как не думаешь о том, что все люди на этой земле произошли от родных братьев, и о том, что на каждой новой планете наш омони оставляет пару альфы и омеги.              — А если не получится? — растеряв все силы на сопротивление, выдохнул Намджун. — Если новая душа прибудет слишком быстро? Ты же лишь предполагаешь.              — Тогда я отправлю Чонгука в том же виде на новое перерождение и выгадаю время для другого плана, — твердо заявил Тэхён, мрачно смотря на альфу, острым взглядом требуя прекратить споры.              — Ты обезумел от этой любви, — высказал Намджун, смотря в глаза брата и пугаясь того пламени, которое в них пылало.              — Возможно, когда-нибудь ты меня поймешь, — выдохнул Тэхён, разворачиваясь и уходя в сторону дворца, оставляя брата на берегу туманной реки.              *****              13 июля 605 года.              — Ты всё так же молод и прекрасен, как и двадцать лет назад, — проговорил Чонгук, любуясь Тэхёном, примеряющим у зеркала очередной подаренный комплект украшений, но на этот раз с сапфирами глубокого синего цвета, которые он привез из последнего совершенного им военного похода на восточные земли. — В то время когда я с каждой секундой лишь старею и становлюсь всё ближе к потокам Хайбэ, — закончил он, прижимаясь к тому со спины и оставляя поцелуи на шее омеги, давно пахнущего их смешанным ароматом. — Может, воплотим в реальность выдумку с перерождением? — спросил Чон, скользя ладонями по контурам подтянутой фигуры. — Давай найдем Чонину супруга, а когда тот понесет, то ты переместишь мою душу в его чрево. Правда, главное, чтобы там не оказалось омеги, — посмеиваясь, предложил он, с опаской поднимая взгляд на Тэхёна, видя в отражении, как тот напряженно замер и опустил взгляд, пряча его за веером черных подрагивающих ресниц. — Что, я озвучил страшную глупость, да? — с горечью в голосе озвучил Чонгук, отпуская Тэхёна и отходя от него в сторону балкона, с которого можно было наблюдать за шумными улицами столицы.              — Нет, не глупость, — через силу проговорил Тэхён за его спиной, не решаясь подойти ближе. — Но я рассматривал это как запасной вариант, — признался он, ожидаемо встречая на себе озадаченный взгляд черных глаз обернувшегося к нему Чонгука.              — Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил тот, подмечая непривычную нервозность в словах и поведении Тэхёна.              — Намджун настаивал, чтобы я рассказал тебе об этом еще двадцать лет назад, — начал тот, осторожной поступью двигаясь к своему альфе и складывая раскрытые ладони на его груди, чувствуя под ними ускоренный стук сердца. — Но я не смог. Не хотел, чтобы ты думал об этом все оставшиеся годы твоей жизни.              — Рассказывай, — требовательно озвучил Чонгук, положив ладони на талию Тэхёна, не давая тому и шанса отойти от себя.              — Я могу родить бессмертного ребенка, — начал тот, осторожно подбирая слова, — но только от себе подобного, — заметив, как зло поджались губы Чонгука и нахмурились его брови, Тэхён поспешно попросил: — Выслушай меня, пожалуйста. Прошу, — добавил он, тонкими пальцами поглаживая камзол альфы. — В таком случае наш омони отправляет в утробу омеги новую душу. Та, конечно, прибудет достаточно быстро, но не мгновенно, — объяснял Тэхён, пытаясь поймать взгляд черных глаз, ощущая резкое, раздраженное дыхание на своих губах и давление пальцев на коже. — Я успею отдать бессмертное тело твоей душе. У тебя останется твоя же внешность, твои воспоминания, только…              — Только мне нужно будет стать твоим сыном, рожденным от твоего брата, — срываясь на низкий вибрирующий рык, выпалил перебивший его Чонгук, распахивая глаза и смотря на замершего в его руках Тэхёна.              — Только формально, — объяснял Тэхён, утыкаясь носом в щеку Чонгука, не находя в себе сил выдерживать его взгляд. — Никто об этом знать не будет. Я прилюдно заберу тебя как бога войны, хочешь, объявлю своим супругом, — продолжал он, ластясь к Чонгуку, осыпая едва ощутимыми поцелуями его лицо, а пальцами сжимая крепкие плечи. — Смертный бес станет для всех бессмертным королем Хайбэ, — убеждал его тот, обнимая за шею и запуская пальцы в темные с проседью волосы своего возлюбленного.              — Только я буду младенцем, — цокнув языком, напомнил Чонгук, позволив Тэхёну коснуться уголка его губ своими, но не отвечая на ласку.              — Недолго, — пояснил тот, прижимаясь плотнее к торсу Чонгука. — Мы не люди, мы растем значительно быстрее и можем остановить свое взросление на любом возрасте.              — Сколько тебе лет? — любопытно спросил Чонгук, тотчас мотнув головой и озвучивая иное: — Ты должен будешь переспать с собственным братом…              — И это единственное ужасное во всей нашей истории, — резко хватая ртом воздух, выдал Тэхён. — Я хотел, чтобы ты был моим единственным альфой, — дрогнувшим голосом произнес он, — но на кону стоит вечность с тобой, — закончил он, к концу фразы низводя слова до шепота, осекаясь, когда по щекам покатились слезы.              Обняв Тэхёна, прижав его к себе и спрятав его слезы в изгибе своей шеи, Чонгук успокаивающе поглаживал того по спине.              — Намджун на это согласен? — спросил Чонгук, когда мышцы под его пальцами перестали подрагивать, с трудом представляя, чтобы тот альфа, с которым Тэхён познакомил его пятнадцать лет назад, с восторгом воспринял подобную идею.              — Он был в ярости, — глухо ответил Тэхён, подтвердив догадки Чонгука. — Убеждал меня, что ты не простишь мне эту измену. Говорил, что ему противно даже думать о подобном.              — Если он не согласен, то зачем мы это обсуждаем? — спросил Чонгук, приподнимая лицо Тэхёна за подбородок и большим пальцем вытирая оставшиеся влажные дорожки. — Думаешь, я смогу его уговорить?              — Он уже не так уж и против, — произнес тот, собственной ладонью убирая следы своих эмоций с лица, сразу поясняя: — Я предложил ему сделку, пообещав, что первым нашим с тобой совместным ребенком будет омега, который, возможно, станет его супругом, позволив и ему обзавестись семьей, которую я не отправлю в поток душ. Я уверен, он согласится, — озвучил Тэхён, поднимая осторожный взгляд на альфу, — если ты согласишься, — видя смятение в черных глазах, Тэхён на выдохе произнес: — Если ты против, то, значит, твоя душа будет единственной, которая будет раз за разом проходить через перерождение в новом теле, но в таком случае я не могу обещать тебе ту же внешность, это я смогу проконтролировать только в своем теле.              — И своими руками создать вероятность того, что ты меня разлюбишь из-за, скажем, горбинки на носу? — негромко смеясь спросил Чонгук, отвечая на свой же вопрос: — Да ни за что на свете.              — Что ты такое говоришь, — возмущенно начал Тэхён, вскидывая на того прищуренный взгляд, но обрывая слова из-за игривых искр в черных глазах. — Подожди, — неверяще выдохнул он, — то есть…              — На кону стоит вечность с тобой, — повторил его слова Чонгук, прежде чем прижал свои губы к его, подтверждая свое решение поцелуем.              *****              1 сентября 605 года.              Идя меж испуганно-притихших людей, Чонгук уверенно двигался к храму, куда ему приказал явиться бог Вантэ, громогласно разнося свое требование над столицей. Поднимаясь по мраморным ступеням, направляясь к омеге, вновь облаченному в черный саван, Чонгук не мог не заметить человеческую руку, державшую смертоносную косу, что, впрочем, не укрылось и от взора людей, стоящих к храму ближе всего и пустивших по толпе потрясенный шепот.              Чонгук знал, что его ждет. Он уже успел объяснить всё Чимину с Юнги, предупредив, что после его смерти к ним вернется возможность иметь детей. Успел попрощаться с сыном, передав Чонину все дела и научив всему тому, чему не успел за прошедшие годы, обещая присматривать за ним, но не вмешиваться, заранее оправдывая перед тем годы молчания, которые ему все равно придется потратить на собственное взросление.              Оказавшись у алтаря, Чонгук встал на колени, опуская голову перед великим божеством, и проговорил:              — Я слушаю вас, мой господин.              — Встань, — приказал тот, сразу продолжая: — Такие, как ты, ни перед кем не должны склоняться.              Поднимаясь, Чонгук не сдержался и бросил на Тэхёна насмешливый взгляд, намекая на события недавней ночи, но промолчал, позволяя тому отыгрывать заранее спланированный, хоть и не отрепетированный спектакль.              — Ты верой и правдой служил мне большую часть своей жизни, — звучно заговорил Тэхён, позволяя голосу бога смерти Вантэ разлетаться над столицей, вынуждая людей боязливо замереть, едва дыша. — Твое земное время закончилось, но я считаю несправедливым направить твою душу на новый виток жизни, заставляя начинать всё с начала. Ты достоин равноценной награды за свои достижения, — озвучил он, выдерживая паузу. — Своим решением, поддержанным моим братом, я дарую тебе бессмертную жизнь и нарекаю богом войны, — протягивая тому вторую человеческую ладонь, он спросил: — Согласен ли ты, Чон Чонгук, разделить со мной эту вечность?              Усмехнувшись, Чонгук демонстративно осмотрел бога смерти, задерживая взгляд на протянутой к нему руке, и выдал:              — Я считаю, что достоин большего, — твердо обозначил он, не реагируя на потрясенный ох от толпы за его спиной.              — Чего ты хочешь? — спросил Тэхён, крепче сжимая пальцы на рукоятке косы, морально готовясь к тому, что должно случиться дальше.              — Вас, мой господин, — без колебаний обозначил Чонгук, уверенно смотря в темноту капюшона, от которой успел отвыкнуть за последние десятилетия. — Я готов разделить с вами эту вечность только как с супругом, — добавил он, когда гул толпы немного стих, порождая тем самым новую волну шумного потрясения. — А еще у бога смерти и у бога войны обязательно должен родиться омега, который станет воплощением любви в этом мире.              Опустив протянутую ладонь, заставляя присутствующих испуганно умолкнуть, Тэхён усмехнулся и выдал:              — Земные государства ты завоевывал иначе.              — Ими не правил самый прекрасный омега этого мира, — понизив голос, обнажая перед людьми не остывшую с годами страсть, ответил Чонгук, шагая в сторону, начиная обходить золотой алтарь, двигаясь к омеге.              Подойдя практически вплотную, Чонгук всматривался в темноту глубокого капюшона, попутно протягивая руку к спрятанной тканью тонкой талии, резким жестом прижимая к себе великое божество, отчего в рамках продуманной неожиданности верхняя часть одеяния скатилась с темных волнистых волос, демонстрируя людям красоту омеги, которой они смогли насладиться лишь в течение мгновения между тем, как бесовской король накрыл чужие губы в поцелуе, и тем, как Вантэ ударил основанием рукояти косы по полу, растворяя их пару в тумане.