Клубничный пирог

      Я с детства видел смерть.       Когда мне было восемь, на нашу родину напало соседнее государство. Родители спешно собирали свои пожитки, со слезами на глазах оставляли старую мебель и чёрно-белые фотографии на стенах. Денег у нас было немного, так что сбежать мы могли только к тётке в Либерио. Пусть это и концлагерь для элдийцев, но территория и количество военных сил внушали мнимое чувство безопасности.       Прощаясь с родным домом, мне приходилось обходить всех друзей, потому что многие были уже неспособны встать с кровати. Лучшему другу оторвало ноги, когда он бежал в детскую комнату за своей младшей сестрой. Враги напали на Марли внезапно, без объявления войны. Люди оказались не готовы.       У меня ещё был пёс по кличке Кольтер. Как подарили на день рождения, так мы с ним и спали в обнимку в одной кровати. Родители не смогли забрать его на эвакуацию. Обнимая маму, я видел, как он бежал за самолётом, жалобно скуля. Раздались выстрелы, пытаясь помешать побегу гражданских. Кольтер в последний раз заскулил и упал на влажную землю. Я тогда не плакал. Было чувство, которое не выразить какими-то слезами.       Это был мой первый раз. Он всегда особенный.       Когда мне было двенадцать, родители отправили меня в военное училище. В Марли быть воином и убивать дьяволов — престижная и высокооплачиваемая профессия. В армии у меня почти не было друзей. Все вокруг считали меня скучным. Я не отличался успехами, был слабым и безынициативным. Как ни удивительно, я любил дежурства по кухне. Только после того, как сослуживцы стали пробовать приготовленные мной блюда, меня начали замечать и даже уважать. Доверие ко мне росло с каждым днём.       Мой первый успех в жизни. И он тоже особенный.       В зоне боевых действий я в основном отсиживался в засаде и готовил товарищам — делать нужно именно то, что лучше всего получается. Только врагам-дьяволам было всё равно на мои кулинарные навыки. Они смогли засечь наш лагерь и кинуть гранату. Меня оглушило. Я ничего не слышал и не видел. На меня навалилось что-то тяжёлое. Тот, кого я ещё утром кормил жареной картошкой с грибами.       Весь мой отряд тогда погиб. Толстяк Джорджи, которого вечно задирали за лишний вес, был моим хорошим другом. Обещал даже моему фирменному клубничному пирогу спеть серенаду. Никто не воспринимал Джорджи всерьёз, а я его обожал. Потому что он обожал мою еду.       Впервые из-за меня кто-то умер. И почему-то мне было приятно.       Как единственного выжившего, в чём, очевидно, не было моей заслуги, командование выбрало меня кандидатом в исследовательскую группу на Парадиз. После смерти друзей во мне будто кипел тухлый рыбный суп. А ингредиентами были страх, паника и ненависть. На том острове с моей группой быстро расправились. Людям не тягаться с дьяволами. Я стал военнопленным, но, на удивление, я быстро к этому привык. Мне разрешили готовить. Глядя на довольные рожи врагов, я не испытывал былого удовольствия. Будто радовать врага — это благо, а не пытка, тоже мне!       Была лишь одна девчонка, которую я неосознанно ждал к обеду каждый день. Для неё я даже приготовил клубничный пирог, а ведь со дня смерти Джорджи я не притрагивался к клубнике. Её звали Саша Блауз. Пусть дьяволы и несут за собой тьму, но Саша стала моим светом.

***

      Я часто бывал на похоронах.       Всегда одно и то же. Пасмурный день (почему-то никто не устраивает похороны в ясную погоду), чёрные одежды, мрачные лица, слёзы и крики. Сценарий тоже один. Родственники и друзья зачитывали памятные речи, сквозь рыдания глотая окончания слов. Потом все молчали. А самые великодушные не могли смотреть на этот театр абсурда.       Мне всегда было спокойно и уютно видеть отчаянные мольбы матерей и жалкие ворчания отцов. Слёзы девушек и опущенные глаза парней. Будто мне было радостно, что усопшие не видят и не слышат этого торжества смерти.       Я не плакал на похоронах Джорджи. Я спокоен и сейчас, стоя перед чёрным могильным камнем. Микаса тихо всхлипывала, Армин гладил её по голове. Конни едва сдерживал слёзы, пока сопли стекали по его острому подбородку. Жан ходил из стороны в сторону, яростно шаркая ногами. На моём лице ничего не было. Было также уютно и спокойно. Чувство странного умиротворения растекалось по телу, словно обжигающее тепло. Сладкое, словно клубничный пирог. Наверное, внутри я себя ненавидел. За то, что стою здесь и молчу. Военнопленного позвали на похороны врага как близкого товарища, а я не испытывал ни толики благодарности. Будто это всё чья-то злая шутка.       Вернувшись в ресторан, где мне позволили работать и жить, я снял с себя траурный костюм, повесил его в шкаф. Ополоснулся слегка подогретой водой, переоделся в чистую одежду. На столе в крошечной комнате стоял клубничный пирог. Я обещал угостить Сашу как только она вернётся с задания.       Она вернулась, но пирог так и не попробовала. Нет чувства хуже для повара.       Отрезав кусок, я принялся лениво жевать. Спина была ровная, в руках нож и вилка. Я чувствовал себя на свидании, поэтому старался произвести впечатление. Только на кого… Стул напротив оставался пустым. Я в одиночку поедал своё лучшее блюдо. За окном стучал дождь. Пару раз сверкнула молния, освещая пустой стул. Наколов ягоду на вилку, я почти поднёс её ко рту, но из-за раската грома она дёрнулась. Половина спелой ягодки упала на пол и закатилась под стол. Я наклонился, встал на колени, взял упавшую клубнику. Пальцы, держащие её, нервно задрожали. Губы синхронно повторяли движения. Дождь усилился. Капли так сильно били по карнизу, что не было слышно даже собственного дыхания.       Только когда окно захлопнулось, я услышал чей-то истошный крик. Словно дикий зверь предстал перед самой Смертью. Только потом осознал, что кричал я сам.

***

      С похорон Саши прошло несколько дней. Я жил размеренной жизнью, не пытаясь что-либо изменить. Мне нравилось. Перед глазами стояла обманчивая картинка — ничего не было. Я по-прежнему пленный, но как только солдаты Разведкорпуса приходили толпой есть мои блюда, сердце снова наполнялось былым счастьем. Так же, как и Джорджи, они заваливали меня комплиментами и признаниями в любви. А мне больше не хотелось обратно домой.       Жан и Конни приходили ко мне не только поесть, но и спросить о моих делах. Отвечать мне им было нечего, поэтому я заворачивал им с собой вяленое мясо и с широкой улыбкой провожал до самой двери. Со мной всё было в полном порядке. По крайней мере, так я думал.       Нарезая мясо, мои руки больше не двигались также ловко. Пальцы отказывались, а глаза подводили. Обычная туша кролика казалась мне выпотрошенными человеческими органами. Стоило задеть их ножом, как по телу проносилась волна невыносимой боли, заставляя складываться пополам. Я будто резал самого себя.       Ради эксперимента я решил намеренно задевать себя ножом. Пальцы были в клочья изрезаны, однако было совсем не больно. Кровавое месиво на месте главной поварской гордости внушало вовсе не ужас. Какую-то странную заинтересованность.       Проводя лезвием по мозолистым пальцам, я наблюдал как красные бусинки быстро росли и скатывались по моим тонким рукам. Чаще всего они падали в миску с тестом. Молочные комочки окрашивались в розовый, словно от клубничного джема. Это было по истине прекрасно. Те самые мазки на картине, жаждущей боли и страданий, чтобы стать шедевром. Когда люди ели испечённые пироги с моей кровью, мне становилось радостно. Будто они поглощают частичку меня. Будто они ощущают потребность во мне и в моей еде. Я сливался воедино с собственными блюдами.       Продолжалось так неделю или две, пока от пальцев живого места не осталось, а руки почти отказали. Надо было прекращать, а то работать дальше не смог бы. Я старался ходить в перчатках, но Жан уличил момент, когда я мыл руки, и устроил мне допрос. У меня по-прежнему не было ответов, которые он хотел услышать. Повёл в больницу, но ничего путного там не сказали — повара часто режутся, что поделать. Шрамы останутся, но жизни ничего не угрожало. Это и грустно.       И снова одно и то же. Искусство осквернилось, стоило красным полосам затянуться и покрыться белым пухом.       По утрам я мылся, гладил белоснежную форму и с широкой улыбкой выходил к подчинённым. Днём я старался исполнять свои обязанности и игнорировал порывы причинять себе боль. По вечерам я пёк всё тот же клубничный пирог и готовился к свиданию.       А по ночам засыпал вдвоём с той, которая всё стеснялась показываться у меня на глазах. Подушка пахла клубникой. И также пахла та, которая спасла меня от той страшной войны. Она лишила меня родины и врагов, дома и плена. Я стал единым целым с той, кто любил мою еду. А значит, и любил меня.       И я начал задумываться… Смогла ли моя жизнь стать лучше, если бы Саша вернулась?..

***

      В воскресенье я пошёл в церковь. Это было странное и необдуманное решение. В Марли пропагандировался атеизм, поэтому я никогда и не мыслил о Боге или Богах. Да и с элдийской религией я не был знаком. В кого или во что они верят — тёмный лес для меня и всех марлийцев. У меня была лишь потребность посетить место, куда ходят просить. Потому что я тоже собирался попросить.       В церкви пахло вином и ладаном, на верхних этажах завывал детский хор. Скромные деревянные скамейки, пол из глины, а на центральной стене — изображение трёх девушек. Судя по количеству храмов и убранству и на Парадизе люди мало верили в богов. Да и толку в них верить. Не после того, через что проходят местные жители.       Я не стал покупать свечи или кланяться портретам. Я просто сел на скамейку и стал просить. Я не смотрел на Богинь, просто уставился в точку на соседней скамейке. Просил жалости. Просил клубничного пирога. Просил свидания. Просил поцелуя. Просил Сашу. Мне становилось тяжелее, хотя шёл я сюда за покоем. В глазах застыли слёзы от беспомощности. Только губы продолжали шептать придуманную молитву.       Не знаю, сколько я оставался на той проклятой скамейке. Может, час. Может, десять. Но на улице было темно. Народу было мало, но потом и вовсе никого не осталось, кроме пастора, протирающего пол. Дойдя до меня, он резко ударил по моим тяжёлым сапогам — хотел, чтобы я поднял ноги. Я, сидя в прострации с высохшими слезами и полопавшимися капиллярами, выглядел измождённым. Пастор поменялся в лице, отложил швабру и сел рядом. Стал расспрашивать, почему сижу и о чём молю. Я не стал утаивать — всё равно я его больше не увижу. Пастор слушал внимательно, не перебивая, а потом сказал оглушающую хлеще бомбы фразу: «Мёртвые не возвращаются по воле Богов».       Я тогда разозлился. Встал и на затёкших ногах, хромая, поковылял к выходу, по пути задевая ведро с водой. И ведь пастор правду сказал, не соврал. Не стал давать пустые обещания. Только это не то, что я хотел услышать.       Шагая по протоптанной чужаками дороге, я на секунду замер. Посмотрел на ноги. Ботинок, некогда до блеска вычищенной уборщицей в ресторане, утопал в жидкой грязи. Словно зыбучий песок в пустыне, некогда месте моей первой битвы. Тогда, помнится, я рыдал. Громко так, до хрипоты в голосе. Мне было страшно. Я боялся смерти.       И сейчас, будучи единственным выжившим из отряда, пленным на проклятом Дьяволом острове, я впервые испугался жизни. Той, что впереди. Той, где не будет Саши, где будет лишь скорбь и заплесневелый пирог. И тогда, в грязной луже, в центре большого города, я увидел очертания рогатого существа. Оно сочувствующе улыбалось и протягивало костлявую руку. Люди проносились мимо и не спрашивали, почему какой-то парень уже несколько минут смотрит на грязное пятно на ботинке. Значит, такова Его воля. Его милость.       Если Бог не возвращает Сашу, то это сделает Дьявол.

***

      С гражданской жизнью я совсем отвык от физических нагрузок. Копать даже рыхлую землю было тяжеловато, но я терпел до последнего. Всё ради Саши. Она должна вновь попробовать мой клубничный пирог. Кладбище никак не охранялось — вандалов среди элдийцев не наблюдалось, что удивительно. Хоть в чём-то дьяволы лучше нас. Кончик лопаты зацепился за что-то твёрдое. Наконец-то. Я улыбнулся впервые за долгое время.       Зацепив кончиком лопаты крышку, пришлось приложить немало усилий, чтобы добраться до Саши. Крышка деревянного ящика с треском скользнула вниз. Сделав это, я рухнул прямо на неё, почувствовав тот самый запах, который заставлял меня вставать по утрам. Клубника, моя свежая сладкая клубника. Отодвинув крышку, я замер.       Саша лежала в гробу нежным нетронутым цветком. Кожа гладкая, без единого изъяна. На глазах проступали небольшие тени. Ничего. Поспим ночь в обнимку — и всё встанет на круги своя. Белое свадебное платье дарило мне надежду на то, что в нём она престанет у алтаря. Где я буду её смиренно ждать. Мои исцарапанные руки были грязными после земли, а на ладони красовался свежий порез, но я всё же не удержался и погладил Сашу по щеке. На белом лице остались чёрные пятна. Но всё равно это было так красиво, что слёзы счастья наворачивались на загоревшиеся вновь глаза.       Саша открыла глаза, немного проморгалась и заметила меня. Улыбнулась скромно, сдержанно — не очень похоже на прежнюю Сашу, но я всё исправлю. Протянула ко мне свою руку, убрала прядь отросших волос и погладила по щеке, как я её минуту назад. Рука была холодной, будто не живой, поэтому я обнял мою Сашу, укрывая от холода. Она вся была ледяной. Моё потное от изнурительной работы тело казалось горячим источником, в котором Сашу ждало долгожданное тепло.

      Дома я поливал Сашу горячей водой. Она вздрагивала, жмурилась, но её тело оставалось таким же холодным и бледным. Я останавливался на её шее, плечах, груди, задевал костяшками пальцев соски. Но во мне не было похоти — лишь тихая радость. Счастье любит тишину. После ванны я укрывал её тёплым пледом, сжимал её ладони, потому что она не могла держать кружку. Рядом трещал камин. За окном лил проливной дождь. И мы вдвоём в тёплой уютной комнатушке, где больше не было ни смерти, ни скорби, ни сожалений.       Обнимая всё ещё дрожащую Сашу, я невольно уставился на свою ладонь. Рана покрылась корочкой. Дьявол выполнил свою часть сделки.       Саша не разговаривала, могла лишь изредка кивать и слабо улыбаться. Но мне не нужны были слова. Важно то, что она рядом, я могу обнимать её и вдыхать клубничный запах. И неважно, что мне придётся отдать взамен. После того, как я видел смерть, я хочу однажды увидеть и жизнь.       В бесцветных глазах Саши я не видел ничего, лишь своё застывшее отражение. И мне хотелось ликовать. Отныне я буду её миром. Тем единственным, что она будет видеть и ощущать. Мир снаружи — ужасное место, полное злости, ненависти и лжи. Здесь же, в тесной комнатушке, мы прятались от зла. Оберегали друг друга. И жизнь, которую я так жаждал заиметь, начала растворяться, как мёд в топлёном молоке.       Я не стал звать друзей Саши. Могилу я закопал снова, так что ни у кого не должно возникнуть и мысли заглянуть в пустой гроб. Жан всё же навещал меня, спрашивал о самочувствии, советовал обратиться в госпиталь. Хорошо хоть огромную рану на ладони не заметил. Излишняя забота всегда меня пугала. Сашу я запер у себя в комнате. Она и не просилась наружу. Только спала и ела. Так и не произнесла ни слова. Я пытался с ней поговорить, но не получал никакой реакции, лишь взгляд голодного котёнка.       Конечно же я готовил ей всё, что только мог. Мясо, рыбу, картошку, сладости, салаты. В особенности она любила клубничный пирог. Аппетит у неё был откровенно зверский. Однажды села на подоконник птица, так Саша чуть не накинулась на бедное создание с каким-то животным рыком. Ну ничего, она быстро успокоилась, как только я принёс ей свежего кролика. С каждым днём Саше хотелось есть всё больше и больше. Продукты заканчивались, а у меня пустел не только шкаф с припасами, но и кошелёк. Приходилось подворовывать из ресторана. Сначала я мешкал, но глядя на жалобные глаза любимой, я не мог её подвести. Шеф-повара никто не смел подозревать, поэтому страдали рядовые. Я мысленно просил у каждого прощения, но никакого чувства вины не испытывал. Какие-то шкеты не идут ни в какое сравнение с моим нежным белым цветком.       Волосы Саши заметно светлели, становились золотисто-русыми, почти как у меня самого. Я не врач, поэтому не мог объяснить подобное явление, однако это меня мало интересовало. Передо мной была моя любимая, и даже если она изменится до неузнаваемости, я всегда буду верен только ей. Она заменила мне родину и долг. Я больше не воин, а простой повар, живущий со своей невестой в крошечной каморке под рестораном.       Через пару месяцев Саша стала странно улыбаться. Как-то злобно и дико. Как разъярённый волк. Эта улыбка была совсем не похожа на те, которые она дарила мне прежде. Иногда мне казалось, что она смотрит на меня, как на кусок мяса. Но это были бредовые мимолётные мысли. В её бесцветных глазах мелькали картинки нашей уютной жизни, и я не хотел думать о чём-то другом. Мне было важно лишь то, что я могу касаться её как прежде, пусть кожа её ледяная как лёд.       Однажды, после возвращения с работы, я не нашёл Сашу дома. Внутри разгоралась паника. Никто ведь не должен был её видеть! Иначе как мне всё это объяснить? Я обыскал комнату вдоль и поперёк, ужаснулся от мысли, что она могла забежать на кухню или даже зал для посетителей. Глаза, посиневшие от утомительной работы, бегали туда-сюда, искали, за что можно зацепиться взглядом. Сашу в итоге я действительно нашёл на кухне. Повезло, что повара давно ушли. Только вот Саша без отвращения жевала сырое мясо крысы, которую сама же и поймала.       Крысиный желудок свисал вдоль костлявой щеки. Сердечко растекалось кровавой лужей на некогда белоснежной рубашке. Кишки походили на тонкие спагетти, которые Саша с аппетитом проглатывала. И как же она была прекрасна.

      Раньше мне казалось, что я жил в бесконечном цикле Смерти. Она игралась мной: подбрасывала, вертела в руках, кидала на землю, а потом опять, опять и опять… На языке была кровь. Лишь с появлением Саши моя жизнь приобрела множество вкусов. Но сейчас… Я не понимал, что мне делать дальше. Саша ела крыс и залетевших птиц, воровала с кухни сырое мясо, но требовала ещё. Сидя у огня, я больше не обнимал её, ведь во мне самом уже не осталось былого тепла. Я ничего не чувствовал. И мне было хорошо.       За спиной также потрескивал камин. По карнизу били дождевые капли. Рядом сидела Саша и улыбалась как прежде, а её рот был испачкан крысиной кровью. Я закрыл лицо руками, пытаясь вернуться к изначальной точке. Той, когда всё было хорошо. Когда прежняя Саша приходила ко мне в ресторан и просила испечь клубничный пирог. Когда она разговаривала без умолку, а Конни и Жан подгоняли её, ведь их отряду нужно было встретить капитана Леви. Когда она чмокнула меня в щёку накануне миссии в Либерио.       Я проморгался и увидел вместо крысиной крови клубничный джем. А волосы Саши снова походили на обласканную солнцем кору дерева.       Я закрыл лицо руками, испещрёнными грубыми рубцами, пытаясь сосредоточиться на огне и дожде. Всё должно было быть как раньше… Я плакал. Как маленький мальчик, загнанный в угол, потерявший родителей в бесконечной толпе. И ведь в Марли остались мама и папа, которые уже три года ждут моего возвращения. Вдруг мои кисти обхватили ледяные руки. Прошлись по каждому пальцу. Саша больше не выглядела как голодный кровожадный зверёк, смотрела вдумчиво и даже нежно. Взяла моё лицо, от чего я слегка дёрнулся. Было и так прохладно, а тут ещё и она… Что она…       Поцеловала. Впервые. Я так и не сделал этого первым, боялся опошлить наше воссоединение. Металлический привкус крови. Причём какой-то помойной крысы. Только это уже было неважно. Это был всего лишь невкусный клубничный джем. Поцелуй был таким невинным и нежным, что у меня кружилась голова. Я притянул Сашу к себе, моля о том, чтобы она не оказалась миражом в моём опустевшем разуме. Саша стала напористее. За три месяца она ни разу не проявляла ко мне интереса, но сейчас Дьявол решил вознаградить слугу за долгое ожидание. Повалив меня на спину, она стала растёгивать пуговицы на моей рубашке. Разум полностью отключился.       Дальше я мало что помню. Саша была на мне. Вероятно, я просто уснул. Стыдно, конечно, но ничего не поделаешь. Последние месяцы слишком сильно меня вымотали. Я не испытывал счастья, которое должно быть после близости с любимой, лишь удушающее чувство подвоха. Я так ждал этого момента, но за ним следовало глубокое разочарование. Внутри меня было холодно. Внутри Саши было холодно.       Руки Саши были холодными как лёд. Когда она касалась меня, тело покрывалось мурашками. Я входил в неё, но было неприятно. Будто в мороз выбегаешь на улицу голым и ныряешь в снег. Ужасное чувство. И почему-то рядом не было ничего, что смогло бы меня согреть. Ни нежный рук матери, ни горячего шоколада, ни даже толстого одеяла. Лишь сырое ледяное тело. И им была моя любимая Саша.       На утро я проснулся полностью голым, а на соседней подушке бледнели кровавые пятна. Прошлая ночь отдавала в висках сильной болью, будто я выпил литра два дешёвого рома. Но денег на алкоголь у меня не было. Одевшись, я пошёл искать Сашу. Я уже знал, где она могла быть, кроме моей комнаты. Заглянув на кухню, я застал Сашу за уже обыденным занятием — поеданием сырого мяса. Только подойдя ближе, я понял, что на этот раз это была не крыса или птица, а моя подчинённая. Мирта, работавшая в нашем ресторане посудомойщицей, со вспоротым животом лежала перед Сашей. Моя возлюбленная лакомилась свежим мясом, а мне было радостно, что она больше не голодает.       Внутренности Мирты мало чем отличались от крысиных, разве что размером. Также много крови, такие же кишки-спагетти и свисающий желудок. Люди как крысы, надо же. Я улыбнулся. Я не смеялся, мне не было страшно или грустно, я просто свыкся с такой, казалось бы, обыденной мыслью. Смерть есть Бог. А в Бога я не верил. Значит, в смерть я тоже не верю.       Я уже видел смерть раньше. Мне больше не страшно.

***

      Я, бывало, часто смотрел на себя в зеркало. Волосы отрасли и спутались, лицо осунулось из-за голода, ведь всю еду я отдавал Саше, а глаза потускнели — прежние голубые стали бледно-серыми. Пальцы вновь исцарапаны, на них уже живого места не осталось. Да и меня в целом нельзя назвать живым. Днём я работал как прежде. Пытался, по крайней мере. Подслушивал разговоры команды и посетителей. Все в унисон повторяли новости из газет — люди начали пропадать без вести. Я никак не реагировал, потому что мне было всё равно. Я нарезал мясо, иногда намеренно задевая пальцы. В истекающем кровью кролике я цеплялся взглядом за его нутро. Как же, оказывается, люди походят на животных.       Вечером я возвращался к Саше. Она любезно притаскивала мне очередного дьявола. Мне не было стыдно. Я люблю свежую утку, а Саша — человечину. В чём разница? Будь моя воля, я бы давно перебил всех отродий на острове. С тех пор как мы с Сашей впервые переспали, у меня часто проскакивала прежде подавляемая мысль — я марлиец, так почему вообще я горбачусь на врагов? Конечно, для военнопленного у меня неплохие условия, но… Я — воин, они — враги. Спасибо Саше за то, что открыла мне глаза. Прежде я отказался от родины и долга, но сейчас я отчаянно хотел вернуться домой. Показаться маме и папе, чтобы они не волновались и не хоронили меня раньше времени. Отметиться в подразделении, чтобы мне выдали орден за выживание в стане врага. Я хотел убежать, но не мог. Не потому что я в плену. Я не мог бросить мою Сашу.       Я раз за разом наблюдал, как она жуёт разделанное мною мясо. Иногда и я делал подарки — приносил женщин и детей. На мужчин у меня бы не хватило сил. Я научился заметать следы. Благо ношение перчаток из-за царапин спасало от дьявольских подозрений.       С каждым днём я всё больше ненавидел элдийцев. Я подсыпал им в еду снотворное, которое прописал мне врач от ночных кошмаров, а после поджидал у входа. В сонном состоянии они не могли быстро сориентироваться. Я пользовался этим мимолётным моментом, чтобы скормить дьяволов моему ангелу.       Я не трогал лишь друзей Саши. Они были добры ко мне. А дьяволы — олицетворение зла.       Я разделывал мясо. По всем правилам, которые выучил ещё в армии. Проламывал кость, освежевал аккуратно, вдумчиво, торопиться было некуда. Возможно, Саша вовсе не нуждалась в разделке мяса, но мне хотелось что-нибудь сделать для неё. Я готовил: жарил, тушил, варил. С гарниром и без. С соусом, приправами, фруктами и овощами. Я вдыхал запах жареной девочки в розовом платье и не чувствовал отвращения. Нет, я не ел сам, всё ещё не считал себя каннибалом, но иногда ловил себя на мысли попробовать. Моей любви же нравилось…       Перед сном я мыл Сашу, вытирал губы, испачканные в крови, влажным полотенцем. Как заботливая мама. Или муж. В один день я даже нарядил её в свадебное платье, в котором её похоронили. Мы не пошли в церковь, а сидели у трескающегося камина в обнимку. Я был атеистом, и у меня не было необходимости просить у Бога благословения. Или Богинь. В кого там верят островитяне… Я не верил даже в Смерть.       По ночам Саша ласкала меня, стонала подо мной или на мне. Целовала меня. И разум всё больше погружался в неизвестный туман, из которого не было выхода. Холод, колючий и всеобъемлющий холод. Воин без родины нашёл причину сражаться.       Днём я убивал людей, и мне не было совестно. Вечером я разделывал человечину, и мне не было противно. Ночью я трахал Сашу, и мне не было приятно.       В первый понедельник декабря пришли родители Саши. Попросили приготовить клубничный пирог.       Я был рад их видеть, хотя никогда даже не разговаривал с ними. Очевидно, представить им мою Сашу было бы опрометчиво. Всё же несколько месяцев они думали, что она мертва. Наверняка бы забрали с собой в деревню, а я остался один. Как тогда… Когда лил дождь, а я жевал засохший клубничный пирог.       Родители Саши обильно поужинали, щедро вознаградили меня за старания. Когда Артур Блауз хотел пожать мне руку, я по привычке снял перчатку. Ладони по-прежнему были украшены сотнями крошечных рубцов. Отец Саши ужаснулся, заметив это недоразумение. Я ничего не испытал — мне всё равно, что он думает. Не просить же у него благословения и не оправдываться, что я обесчестил его дочь уже после похорон. На моё удивление, господин Блауз не кричал на меня и не вёл насильно в больницу, как Жан. Он просто… обнял меня. Прижал крепко, словно родного сына. Элдиец, чью дочь убили марлийцы, обнимал такого же марлийца. И ведь я бы наверняка сделал бы это — застрелил врага без толики сожаления.       Господин Блауз гладил меня по голове, будто причёсывая растрепавшиеся волосы. Прижимал к себе моё тощее тело, даря родительское тепло. Я не знал, что мне делать. Мне нравились его объятия. Больше, чем безжизненные объятия Саши. Больше мне не было так холодно.       В голове начинали роиться мысли, хотя раньше в ней было совсем пусто. Нагромождение эмоций и чувств сдавили моё тело, начали разлагать его изнутри. Руки дрожали, словно я был дряхлым стариком. Раны начали кровоточить. И я снова услышал крик. Животный, как у подстреленного зверя. Это кричал я сам. Рыдал так, что холод испугался и навсегда исчез из моего оледенелого сердца.

      После встречи с родителями Саши я вернулся в свою безжизненную комнату. Саша сидела возле камина и доедала вчерашнее мясо, вяленое в красном вине со специями. Это была женщина в зелёном платье и соломенной шляпе. На этот раз мне стало грустно. Саша подскочила, завидев меня. Наверное, ждала, что я принесу её новый кусок. Но сегодня были те, кто не мог быть просто мясом. Я рассказал ей, что приходили её родители. Они были раздавлены, но всё равно жалели меня, марлийца. В то время, как им самим нужна была моя поддержка. Так дьяволы не поступают, верно?       Саша никак не отреагировала, будто услышала о них впервые. Лишь разозлилась, что сегодня я её не накормлю. И мне наконец стало противно. Я пытался объяснить, что родителей есть нельзя. И я не мог их убить сам, ведь они были добры. Саша не слушала. Подскочила и бросилась к двери. В последний момент я сумел поймать её, прижал к себе, убеждая, что она не должна так поступать. Она не чудовище. Но Саша вопила как голодный зверь. Вырывалась как только могла. Когда она начала слабеть, я почти отпустил её, но это была ловушка. Саша схватила нож, которым я ещё вчера резал маленькую девочку, и воткнула мне в ногу.       Я закричал от боли, но ресторан был уже пуст. Пытаясь ползком добраться до военной рации, оставленной мне Жаном на крайний случай, я ударился о зеркало, после чего почувствовал, как жизнь начала вытекала из меня с каждой каплей крови. Я сдался.       Я смотрел на своё отражение и не узнавал самого себя. На меня смотрело чудовище, в которое я превратился по собственной воле. Мчась за призрачной надеждой и демонической одержимостью. Я верил в то, что Саша спасёт меня от войны, ненависти и боли. Заберёт все страдания и съест их, как ела клубничный пирог. Сознание начало мутнеть. Я видел другую Сашу: тёплую, румяную, с яркими веснушками и каштановыми волосами. Она измазалось в липком джеме, а я вытирал его салфеткой, не решаясь приблизиться и поцеловать. И эта Саша действительно умерла, погибла тогда, в Либерио, на проклятом дирижабле. Я увидел её у камина. Она сидела завёрнутая в тёплый плед и содрогалась от рыданий.       Я мучил её душу, собственноручно кинул её в бездонную яму, обрёк на вечную агонию. И Саша плакала горячими слезами, потому что ей было там слишком холодно. Как и мне после её смерти. Но чудовище, которое я пробудил, с бледным лицом, ледяными руками и пожелтевшими волосами вернулось за мной. Нет, вернее сказать, за ножом. И тогда я видел вовсе не Сашу, а ходячий червивый труп.       Кожа была покрыта язвами и дырами, сквозь которые ползали черви и змеи. Глазные яблоки уже давно были съедены крысами и прочими грызунами. Волосы повыпадали, обнажив сгнившую макушку. И ведь именно с ней я хотел постичь любовь… Именно её я ласкал и отчаянно целовал, пытаясь разжечь в ней хоть крошечный огонёк.       Труп, лишённый чистой души Саши, овладел моим разумом, а я не стал сопротивляться. Ещё раз посмотрев на ладонь с давно затянувшимся шрамом, я в последний раз взглянул на себя в зеркало. Позади меня мелькала чёрная тень и шептала милую считалочку из моего детства:

Кошка вышла поиграть,

Да клубничку собирать.

Повар нынче занемог,

Какой же вкусный наш пирог!

«Идите, дети, всем кусочек!» —

Крикнул повар чрез кудочек.

Кошка сильно голодала,

Когти спешно подбирала.

      И тогда я улыбнулся. Потому что это конец. Пришёл час расплаты.       В зеркале я увидел смерть. В последний раз.