Часть 1
3 октября 2024 г., 23:20
Глаза слепит яркий белый свет.
— Хэй, Ник, ты куда отлетел, чувак?
Я морщусь и хватаю его за хромированный палец, направленный мне в лицо.
— Блин, я же не на осмотре, не свети.
На самом деле я никуда не «отлетал». Меня просто не было. Нигде. Такое состояние свойственно всем мнемоникам. Редко, но метко. Если ты, конечно, соблюдаешь протоколы безопасности, не злоупотребляешь нейростимуляторами и вообще не берёшь больше четырёх заказов в месяц.
Как вы уже могли догадаться — это всё не про меня. Между моим именем и абьюзом нейролимитов можно ставить знак равенства.
— Не говори мне, что это была очередная фрагментация, Ник, сотрёшь себя раньше, чем мы отпразднуем твоё тридцатилетие.
— Мгм, — киваю. А что мне ещё делать? С врачами не спорят, особенно с такими, как Гера. Он этой хромированной правой любого пересоберёт заново с закрытыми глазами. Ну, в его случае, с отключенными сенсорными чипами — чисто на механической памяти.
Гера ожидаемо кривит рот — видимо, запихивая профдеформацию и приятельскую заботу поглубже, — и донышком пивной бутылки касается моего стакана с разбавленным джином.
Я послушно делаю глоток, улыбаюсь в тщетной попытке представить свой день рождения — по ощущениям я уже тысячу лет ничего не праздную. Понимаю, что говорить мне не о чем. А если Гера поймает меня на зацикленности воспоминаний — принудительного осмотра не избежать.
— Ладно, у меня тут одно дельце незаконченное. Пойду я, пока не напился, — вот он, я, главный герой малобюджетного моноспектакля, разочарованно вздыхаю, — Спасибо, что вытащил, док.
— Бай-бай, будь на связи, и не заставляй меня лезть в симстим.
— Это, вообще-то, незаконно. Нарушение ХИПа.
Лениво препираюсь, вытаскивая бренное тело из-за стола.
— Ты буквально работаешь на чёрный рынок, Ник.
— Туше, — допиваю остатки джина, раскусываю подтаявший кубик льда и сваливаю поскорее в закат.
***
Я потираю колючую щёку, под веками отпечатывается обеспокоенное лицо. Лицо Геры? Кажется, его. По ощущениям мы виделись вчера, (или пару часов назад, или неделю?) но я не уверен. Помню, что в тот день побрился — странная избирательная память. Точнее, её жалкие остатки. На улице льёт, приходится натянуть капюшон и заношенную бандану на лицо— токсичность выхлопов в этом забытом прогрессом районе растёт пропорционально блеску высоток центра, а мне очень не хочется свалиться с лихорадкой. Деньги сами себя не заработают. Сенсорный экран на запястье тут же запотевает, я делаю шаг назад под навес, чтобы настроить будильник на сорок пять минут. Увеличиваю уровень вибрации, добавляю вывод информации на сетчатку — так удобнее. Если один из органов чувств отказывает, всегда есть что-то вроде бекапа. Вы скажете, Ники, дорогой, а на кой хер тебе столько бабла? Потраться на качественный имплант, чтобы мяско не барахлило. И окажетесь правы, конечно. Только в моем случае это уже бессмысленно. Дело не в теле, дело в моём распрекрасном вместительном мозгу — подтекает. Фрагментация памяти — болезнь пострашнее Киберпсихоза. (Так вам скажет любой мнемоник-мазохист) Можно потратиться на дефрагментацию, но это только в том случае, когда осталось что менять местами и перераспределять. А я — уже почти пустой, стёртый. Страшно ли мне? Только в моменты, когда успеваю осознать. Для временного облегчения симптомов помогает симстим. Подключился к чьей-нибудь нервной системе (не бесплатно, естественно), заполнил голову чужими ощущениями — вроде как и терпимо, порядок, ещё один день на Земле. Для долгосрочного эффекта необходимы чипы с чужим сознанием. Дорогие, качественные, запрещённые. Один из которых прямо сейчас в моей башке, в третьем слоте от ушной раковины. Я проверяю будильник —тридцать пять минут до пробуждения. Тридцать пять минут до замены чипа. В этот раз я затянул. Кто знает, чем обернётся вечер? Пробкой, воздушной ямой, отчаявшимся технофилом, решившим разобрать меня на запчасти в подворотне? Сидя на пассажирском в такси, я не без усилия воспроизвожу одно из воспоминаний, пока ещё мне доступных: солёный запах, чистый, — потому что ничего похожего в черте города не бывает — успокаивающий. Вместо обивки салона пальцами ощущаю влажный песок, а взглядом не могу оторваться от горизонта и ртутной глади мелких волн. Я бы подошел ближе, опустил ступни в воду, но тот, на чьих нейронных связях я паразитирую, не двигается. Резкая смена давления из-за посадки на асфальт выкидывает меня обратно в реальность. Из такси— в бурлящее месиво переулка для таких же страждущих, как и я. Будильник вибрирует, оповещая об оставшихся трехстах секундах. Блядство. Я шагаю, пихаюсь локтями, плечами, проталкиваясь через поток, поперёк движения, через масляный запах китайского стритфуда, через сигаретный дым, пот, едкий парфюм, едва не поскальзываюсь на разлитой синтетической дряни неизвестного мне названия, перепрыгиваю яму, свечу айди голограммой перед здоровяками Витей и Митей, кликаю за ухом, замечаю снисходительную улыбку Золотарёва (что крепкой рукой держит весь этот хаос), хватаю с его ладони новый чип и под Morrò, ma prima in grazia, звенящей в ушах от будильника, погружаю его в слот до щелчка. — А ты то-о-т ещё любитель адреналинчика, Ники? Что, без этого никак? Обязательно на последних секундах? Ещё и под какую-то доисторическую херню. Ну и выдумщик! Редкий экземпляр! — Это опера, Лёх, классика. — Хренасика. И для тебя я Алексей Никифорович, за языком следи. — А то что? На самом деле выпендриваюсь я зря. В ближайший час последствия адаптации могут быть непредсказуемыми — свалюсь здесь, посреди душного склада на этот затоптанный ковер, и чего? Никто подушечку под голову не подложит, скорее скинут в ближайший мусорный бак. Оплата прошла и до свидания! А то, что ты клиент постоянный — так таких важных умников тут немало, дефицита нет. Чтобы не объяснять мне, идиоту, очевидные вещи, Лёха рисует кривым пальцем неопределенную фигуру в воздухе, и меня под руки выпихивают обратно на улицу. Тошнота сменяется рвотой, периферическим зрением улавливаю, как от меня шарахаются. Пока оттираю рот, рассматриваю чужую обувь, стараюсь глубоко дышать, но получается хреново. Решаю помочь себе сигаретой, прислоняюсь затылком к стене, там, где падает тень, чтобы остудить кипящие от обработки информации мозги. Когда сожженная до плоского фильтра бумага обжигает пальцы, пробираюсь к выходу на главное шоссе, перехватив по пути коробку с острой лапшой. Дома на меня нападёт адский голод, и я не помню, осталось ли хоть что-то съедобное в холодильнике. Не хочется сидеть в поезде, но я сегодня и так уже знатно потратился. Кстати, о тратах. Купить чью-то законсервированную память — понты привилегированных. Кажется, я уже об этом говорил? (Ну, вы и сами понимаете, с этим у меня сейчас туго — собственное имя бы не забыть). Только и выгрузить такую своеобразную инфу абы кому не дают. Во-первых, то, что ты выгружаешь, стирается из твоей головы. Может, конечно, нео-бекапы есть у сильных мира сего — хрен знает, девяноста пяти процентам населения любые заумные приколы все равно недоступны. Во-вторых, чтобы выгрузиться, нужно заплатить за качественный носитель, пройти проверку на «допустимость» выгружаемого материала, если ты хочешь за это получить какие-то проценты. Всякую жесть и нелегальщину продавать сложнее и себе дороже. В-третьих, мало кто вообще на это соглашается по доброте душевной, а не из нужды. Поэтому у меня выбор невелик, хаваю, что дают. Час пик. Поезд еле тащится. Приткнувшись в самый дальний угол, крепче прижимаю к себе горячую картонную коробочку, глотая горькую слюну от разыгравшегося аппетита. Дисплей на запястье вибрирует — перед глазами всплывает анонимное сообщение: «Завтра в полдень у лавки с кибердеками» А, это, видимо, заказчик. Проверяю, на месте ли чип, пальцы слабо трясутся — да, во втором слоте с металлической крышкой-блокатором. Замечательно, мне уже не терпится поскорее услышать звон виртуальных монет и пригласить Геру напиться в «Чёрном Улье». Я ему прилично задолжал. На этом моменте я бы мог кинематографично взмахнуть руками от шока, лапша бы разлетелась во все стороны, обжигая уставшие унылые лица красным соусом… Но я молчу. Какой, нахер, Чёрный Улей? А главное, при чём тут Гера? Я уверен, что вообще впервые слышу про этот бар. Не забыть Геру мне помогает бегущая строка на сетчатке — адрес, должность, небольшая пиксельно-уродливая фотка. По коже рассыпаются мурашки, словно я снова могу чувствовать что-то более глубокое, чем примитивное желание жрать и спать. Наверное, уже началась синхронизация. Скорее бы оказаться дома. Мне кажется, что я никогда так быстро не преодолевал четыре лестничных пролёта. Скидываю шмотки на пол, умываюсь, матерясь, выискиваю любимую пару палочек из чёрного блестящего пластика, и падаю на диван в обнимку с остывшей лапшой. Ем, чувствуя вкус. Вижу своё отражение в выключенном экране телевизора — так улыбаюсь, что, кажется, лицо треснет и соус окажется на штанах. По щекам текут слёзы. Похоже, я сошел с ума. Картинки моего нехитрого существования меняются с бешеной скоростью, и я погружаюсь во что-то между трансом и медитацией, уставившись в одну точку. Я вижу себя со стороны — воспоминания яркие, структурированные, живые, и на всех — я! Говорю, пью, курю и кривляюсь. В старой закусочной на Новом Арбате, с хот-догом, с которого капает кетчуп, на тусовке у Лили, разливающий голубое синтетическое пойло по пластиковым стаканчикам, в моей первой квартире, — вау! я даже запах могу представить, — настраиваю терминал для сканирования новомодных обвесов. И бесконечное множество других — разных, объемных, цветных. Они въедаются в мозг, настойчиво стимулируют синапсы, чтобы остаться, каждый на своем месте, настолько, насколько позволит чудо технологии, погруженное в разъём за ушной раковиной. Прихожу в себя, когда палочки скребутся по дну картонки. Поджигаю сигарету, звучно шмыгаю носом. Нейрофидбек мигает отчетностью: срок действия чипа — тысяча девяносто пять дней. Нахожу нужный номер — не сразу попадаю по сенсорам — подтверждаю звонок. Тридцать три секунды ожидания, за которые я успеваю обкусать до крови щеку и теперь рот сильнее горит от кайенского перца. Судорожно вздыхаю, как только слышу сигнал ответа: — Гера? Нетерпеливо, сжимая в пальцах палочки до их жалобного пластикового скрипа. — Хм, голос не узнаю, но ты у меня записан. Полагаю… — Гера, мать твою.
