Я ищу себе врага

Открыв глаза, она не сразу поняла, что происходит. Слишком темно, слишком холодно, слишком пусто. Села, облокотившись на стену и посильнее укуталась в одеяло. — Эрвин? Ответа не последовало. Мона заспанно потёрла глаза, не понимая, сколько сейчас времени и какой вообще год. Вот это я спать. Дождь громко стучал по крыше, будто торопился поскорее вылиться на землю. Освежал сонную комнату, отчего хотелось совсем не выползать в этот день из импровизированной постели. Капли блестели на листьях деревьев и сверкали на рыжих лепестках. Так вот оно что. — С днём рождения, малая, — Эрвин стоял в коридоре, подняв локоть до головы и опёршись им на дверной косяк. Он не выглядел сейчас ни солдатом, ни капитаном. Босой, в мягких домашних штанах и широкой рубашке, которая висела на нём, как чужая. — Что? Теперь я малая? — Шутки про сто лет тебе тоже не нравятся, — он сел на ватный матрас, аккуратно подтянул её к себе за подбородок и медленно чмокнул в мягкие губы. Затем поднялся выше и навис над девушкой, облокотившись рукой о подоконник. — А я считаю, что вполне дорос, чтобы так тебя называть. — Допустим, дорос, — она чуть смутилась и повеселела. — Рубашка не маловата? — её холодные руки пробрались к нему под одежду, чтобы погреться об горячее тело. — Решил покопаться в старых запасах. Друг семьи подарил на вырост, когда я ещё в школе учился, — он ухмыльнулся уголком рта. — Переоценил, получается. — Придётся у тебя её украсть, — Мона нырнула и скрылась головой под рубашкой Эрвина. Парень расстегнул верхние пуговицы, чтобы она выплыла совсем рядом с его лицом. Надо же. Никогда не привыкну, что ты можешь быть так близко. Мона… Останься навсегда под моей рубашкой. Эрвин гладил чёрные, с красивым бордовым отливом, пряди и тонул в серых глазах. Стройное женское тело плотно прижималось к его груди. Мона прикрыла ресницы, провела носом по колючей щетине и тихонько потянула запах. — Ты что, готовил? — Не узнаешь, пока не спустишься. Покидать тёплый кокон ей по-прежнему не хотелось — настолько, что Эрвину пришлось силой вытащить девушку из комнаты вместе с захваченной ею постелью. — Подумаешь, — она надула губы и мысленно топнула ножкой, хотя на самом деле очень радовалась, что её несут куда-то на руках и, наверное, будут вкусно кормить. Сегодня она снова маленькая принцесса. Удобно усесться на кухонном стуле никак не представлялось возможным: одеяло было слишком велико и всё время скатывалось на пол, а подушку так вообще некуда было деть. — Булочки из лучшей пекарни. Там была очередь, боялся уже, что не успею к твоему пробуждению, — он стоял спиной и раскладывал на тарелке покупки. — Видимо, пропах выпечкой, пока ждал. Мона в это время тихонько переставляла заварник и чашки на соседний стул. Затем закинула на стол одеяло, устроилась на нём, как в гнезде, скрестила ноги, бросила на них подушку и укрыла плечи. — А чай будет? — Тебе опять не нравится, как я завариваю? — Эрвин повернулся, чтобы показать на чашки. — Ага. Так, значит? Слушай, какие планы на день? — он придвинул табуретку и сел прямо перед ней. — Знаешь, я, как проснулась, даже не сразу вспомнила про день рождения. Сегодня правда двадцатое? — он кивнул. — Надо же. Со мной такого вроде не случалось. Это… о многом говорит, если честно. Она улыбнулась своим мыслям и перевела взгляд на окно. Ветка дерева тоскливо постукивала по стеклу в такт движению ветра, будто прося, чтоб её впустили погреться. — А давай никуда сегодня не пойдём? Совсем. Останемся дома, зажжём побольше свечей, я заварю нормальный чай. — А как же бар, пиво и рассказы о любовных похождениях? — В другой раз как-нибудь. Сегодня я хочу просто зауютиться вдвоём, — она сладко потянулась. — Например, весь день сидеть у тебя на коленках и болтать о всякой ерунде. Эрвин с шумным выдохом пристроился щекой на лежащей перед ним подушке. Это был очень долгий момент. Свежим шрамом отпечатались у него в груди слова этой тёплой девушки. Смит пытался промолчать, но не сдержался, а сразу после сказанного понадеялся, что она ничего не расслышала. — Хочу, чтобы ты всю жизнь сидела у меня на коленках. Мона захлебнулась вдохом. Потребовалось несколько секунд, чтобы поверить своему слуху. Прерывистым движением она положила ему руку на плечо. — Эрвин… — Да, знаю, — он сделал паузу. — Мне самому не по себе оттого, как мощно ты вскружила мне голову. Мы всего три дня вместе, а я уже хочу навсегда забрать тебя себе, — он вытащил руки из-под стола и обхватил её за пояс, носом ещё сильнее зарывшись в подушку. Внутри у Кларк всё заныло. Она сжала пальцами его рубашку и закусила губу. Больше всего на свете ей хотелось остаться с ним, с Эрвином — человеком, который задержался в её жизни на столько лет и от которого ей не нужно было убегать. И остаться не на один этот день и не на ближайшие годы, а до самого конца. Страшнее всего было то, что его конец мог наступить гораздо раньше, чем её. Такой боли она уже точно не переживёт: слишком много важного для неё сошлось в одном человеке. С другой стороны, она больше никому не давала на это шансов. Он первый, кому бессмертная решилась открыться, и единственный, у кого была возможность стать для неё всем. Но разве может кто-то подойти лучше, чем он? Она ещё раз прокрутила в голове его слова и прониклась невероятной нежностью. В её глазах Эрвин был неисправимым романтиком, и она лишь переживала, как бы это не погубило их обоих. Мона передвинула ладонь ему на голову и стала ласково поглаживать светлые, ещё влажные после дождя волосы. — Эрвин, — она придала голосу максимум возможной серьёзности. — Мне нужно знать кое-что. Две вещи. А вообще-то три. — Конечно. — Если мне снова придётся бежать, обещаешь остаться и бороться за мечту? — Ну зачем ты так? Меньше всего ему хотелось думать о невесёлом будущем. Он запустил кисти ей под майку, прикоснулся к теплу кожи, будто хотел надышаться им, пока она не исчезла. Рука Моны на его голове замерла в ожидании ответа. Эрвин тоскливо прогудел в подушку, затем повернулся на одно ухо и в конце концов выдавил: — Обещаю. — А если ты остановил моё проклятие и запустил время? Сможешь отказаться от мечты и остаться навсегда со мной? — Ты такая жестокая, Мона, это ведь вопрос выживания человечества… — он помолчал. — Неужели нет какого-то среднего пути? — Нет, Эрвин. Каждый грёбанный день волноваться, вернёшься ли ты домой, — слишком высокая цена за отношения. Пожалей мою душу, она достаточно настрадалась. Он гладил её поясницу. Нащупал ямочки. Провёл большим пальцем по позвоночнику. Она никогда не была тонкой или хрупкой, но в руках Эрвина становилась бархатной на ощупь. — Тогда я брошу всё человечество и останусь с тобой. Обещаю. Его сердце готово было разорваться — так концентрировано сгустились в нём разношёрстные чувства. Он и не подозревал, что рядом с ней ему может быть так больно. Как не знал и того, сколько тепла она умеет подарить, если ей не мешать. — А огоньки… — Как всегда. С соседской клумбы. Кларк подняла глаза к потолку и прикрыла веки. Ей казалось, что сверху на её лицо и плечи льётся какое-то медовое сияние. Оно вязко стекало по ключицам и вскоре добралось до самого сердца, что громко стучало в груди. Такой же стук она чувствовала пальцами, тронувшими его висок. Мона наклонилась к самому уху любимого друга и прошептала: — Я люблю тебя, Эрвин Смит.

***

Мне немного неловко об этом рассказывать. Ну как почему. Во-первых, он всё-таки твой командующий. Наш, да. Во-вторых, не каждая убивает любимого своими руками. Лично я знаю только одну, и ты, я подозреваю, тоже. Уф, ладно, я обещала выложить всё как есть, так что попробую передать в красках. Я до последнего сомневалась, правильно ли вообще поступаю. К Эрвину вопросов не было: его выбор вполне понятен для девятнадцати-то лет. А представь моё положение — за один вечер по уши влюбиться в парня, с которым нянчилась с дошкольного возраста. Вот как это называется? Не надо, не отвечай. Я всегда была ему другом. Сперва другом-взрослым — вроде родной тётки. Потом другом, скажем, старшей сестрой, которой можно доверить секреты. Со временем переросла из друга в подругу. Понимаешь, да, в чём разница? Бесполые друзья — красивая, но всё же сказка, согласись. В какой-то момент и до Эрвина дошло, что мне не чужды «девчачьи странности». Так он называл мою осторожность при выборе маршрута или желание входить только в кем-то распахнутые для меня двери. Даже в письмах чувствовалось, что он становится более обходительным и уже чуть лучше понимает, что мы за существа такие в юбках. Но мы правда были друзьями, в этом даже не сомневайся. И тут он предлагает встретиться. Он — новоиспечённый молодой капитан, наверняка отвратительный красавец. Я — апатичная и вечно недовольная собой неудачница. Отчасти он знал о моём состоянии из писем, но ныть в бумагу у меня получалось плохо, я предпочитаю живое плечо для таких целей. Конечно, хотелось не ударить в грязь лицом. Не то что я стала бы притворяться в первую же встречу, но мне было просто необходимо произвести впечатление, не граничащее с жалостью. Короче, да, я принарядилась. И не зря же! Его друзья челюсти пороняли, когда он со мной заговорил. А через каких-то двадцать минут уже отсчитывали ему выигрыш. Так вот. Мы гуляли часа два по ночному городу. Разговаривали, дурачились. Обнимались. По его улыбке было видно, что он только недавно вышел из подросткового возраста, но во взгляде уже тогда отсвечивали шрамы множества сражений и кровоточили свежие раны потерь. Я наблюдала за ним и после: эта черта сильно отличала его от парней из геройского отряда, живших в Утопии. А теперь представь картину: ночь, луна, твой ближайший друг ловит незнакомца и делает всё возможное, чтобы добавить в вашу встречу ещё больше романтики. В тот момент в голове замелькали все девчонки, про которых он мне когда-то писал: Сара, Глория, Ванесса, Лонда, кто там ещё? Я прекрасно их понимала. И приревновала Смита к каждой, целовавшей эту шею, освещённую огнём фонаря. И к каждой, кого он сгребал в объятия своими сильными руками. Я совсем не собиралась в него влюбляться! Тем более не думала, что меня захлестнёт такой мучительной волной, что не останется сил бороться с чувствами. Ещё вафля эта. Бесконечная. Когда он оказался совсем близко, мне будто лёгкие свело. В одну секунду стало очевидно: как бы я ни металась, сейчас решать будет он. В Эрвине закипала сила, с которой я не была знакома раньше, — аж мурашки по всему телу побежали от его самоуверенности. У меня было много доверия этому парню: если он правда так хочет и не видит причин останавливаться, я не буду сопротивляться чувствам. С другой стороны — сейчас я уже не уверена, был ли у меня выбор. Мы целовались, лёжа на траве. Вообще-то, земля была ещё холодной, так что продлилось это недолго. Но зато наш первый поцелуй получился невероятно романтичным, хоть в книге описывай. Бесконечные разговоры после этого поутихли. Мы гуляли, держась за руки, периодически заглядывали друг другу в глаза, будто проверяя реальность происходящего. Каждый варился в своих мыслях и ощущениях, пока в конце концов Эрвин не открыл передо мной дверь своего дома. Я зависла на крыльце: видимо, сильно задумалась и не заметила, как оказалась тут. «Мама ещё в паломничестве, я ж раньше срока вернулся» — так он ответил на незаданный вопрос, повисший в воздухе. Меня промурашило снова, когда его рука оказалась на моей талии и подтолкнула внутрь. Как школьники, честное слово.

***

Дом был слегка запущен, но по-своему мил. Пыльная, аккуратно расставленная посуда на полочках в кухне, книжка, забытая на подоконнике, юркий паучок в углу, пара некогда модных ваз, рядом с одной — отлетевший осколок. Позже Мона склеит из этих кусочков картину жизни миссис Смит — любимой матери её дорогого друга. Эрвин демонстрировал чудеса гостеприимства: усадил замёрзшую в кресло, укрыл пледом, а сам принялся колдовать над чаем. Чай, к слову, был никакой — еле подкрашенная вода с привкусом пыли. Мона сразу отставила чашку в сторону, чем весьма развеселила капитана. — Та-ак, и чем мне угощать такую привередливую гостью? — он опёрся кулаками о стол и наклонился в сторону девушки. — Чем-нибудь вроде удобной рубашки и штанов, пожалуйста, — располагаться в чужом доме с максимальным комфортом — это отдельный навык, что уж говорить. Поиграли в роковую красотку и хватит. Эрвин окинул взглядом свой наряд, убедился, что тот совпадает с запросом и хитро поднял глаза на Кларк: — Что, так сразу, на первом же свидании? — он дал старт новой игре. Мона объявление войны не пропустила: поднялась с кресла, театральным движением бросила колючий плед на стул и так же заигрывающе приблизилась к Эрвину: — Нет, дорогой. Мне бы что-нибудь… — она поднялась на носочки, замерла в паре сантиметров от его губ, а ручками поправила воротник. — Что-нибудь чистое. Не пахнущее детскими подкатами. Бровь девушки при этом невольно ответила на вызов. Мона хотела было довольно отстраниться, но сильные руки тут же подхватили её и усадили на деревянный стол, хрипло скрипнувший в ответ. — А если я… — Показательно перейдёшь к грязи? — она плотнее сдвинула свои колени перед парнем и оценила его растерянность. — Рановато ты, дружок. Мона наклонилась к Эрвину и демонстративно убрала несуществующую пылинку с его плеча. Он едва заметно нахмурился. Раньше девушки никогда не ставили его в тупик, а эта вела себя из ряда вон и готова была в любой момент уложить соперника на лопатки. Но почему-то этого не делала. — Да не пугайся ты меня, — Мона сложила на его плечи прямые руки и подцепила носом подбородок друга. Он плавно поставил руки по обе стороны от её бёдер и заглянул в ресницы. — Эрвин, прошу тебя, оставь весь этот фарс своим девочкам. Согласись, было бы странно, если бы я до сих пор на такое велась, — он усмехнулся и смиренно опустил глаза. Она перехватила его лицо ладонями и вернула голубоглазый взгляд на себя. — Эй. Побудь со мной тем, кто ты есть, не прячься за этой маской, ладно? Эрвин дёрнул уголком рта и, так и не сказав ни слова, мягко притянул её к себе. Он целовал тёплые влажные губы, честно отдаваясь приятному процессу, снова сливаясь с Моной в их собственный отдельный мир. Легко покусывал, дразнил, щекотал кончиком языка, вёл их, казалось бы, вслепую по незнакомой тропе. Это был одновременно диалог двух сердец, притяжение согретых волнением тел, обмен чувственными, такими личными признаниями. Это длилось долго, тягуче, монотонно — парень специально не ускорялся и не позволял этого подруге. Больше всего я боялась, что он сейчас резко остановится. Это длилось так мучительно долго, что я готова была ему уже на этом столе и отдаться. Пыталась пойти дальше, но Эрвин не позволил. Зато, засранец, руку свою на спине моей держит и как будто спускается ниже, но всё никак не спустится. Я уже сама изогнулась и чуть не села ему в эту злую ладонь. А другую просто на бедро мне положил и как будто забыл про неё. Убила бы. Эрвин брал измором. В конце концов, коленки Моны размякли и стали стыдливо расползаться в стороны. Она смяла мужскую рубашку и нетерпеливо потянула его ближе к себе. Капитан разулыбался прямо в поцелуй, наслаждаясь её капитуляцией. «Забытой» рукой широко провёл по женской шее и заменил свои губы большим шершавым пальцем. Девушка послушно переключилась. Эрвин водил грубой подушечкой по мягкому приоткрытому рту, с удивлением наблюдая, насколько же, оказывается, его давняя подруга податливая и распущенная. Открытие было со всех сторон приятным. Мона была по-блядски красива в своих чувствах. И это был ещё один секрет, в котором она только что ему призналась. В какой-то момент Кларк приоткрыла глаза, заметила, что её пристально разглядывают, и слегка стушевалась, осознав, как же её занесло. Эрвин смотрел глазами доброго победителя. — Такая ты, значит, да? — он произнёс это нежно, всей своей сущностью благодаря за откровение. Мона на секунду опустила лицо, прикусила губу и подняла на него одни глаза. — Знаешь… Пойдём поищем тебе что-нибудь переодеться. Капитан взял лампу и проводил девушку на второй этаж по скрипучей лестнице. — Извини, здесь не убрано. Мать давно в отъезде, а я ещё не успел снова обжиться в своей комнате. Проходи. — Она живёт одна в двухэтажном доме? — Тебя это удивляет? У тебя, насколько я помню, их было целых три. — Размером с собачью будку каждый. И я не была пожилой вдовой и тем более не владела тем домом. Ей точно не просто справляться с таким хозяйством. — Так и есть. Куда вы, женщины, без нас, — Эрвин произнёс это иронично, прекрасно зная, что есть на свете девушки, способные полностью обеспечить свой быт — хотят они того или нет. Лампа опустилась на пыльный стол. Проныла что-то жалобное дверца шкафа. Несколько вещей на вешалках слегка качнулись от неожиданности. Парень выбрал поношенную сорочку и мягкие брюки, которые явно были ему давно малы, хорошенько встряхнул их. Мона стояла в свете тусклой лампы и пыталась разглядеть комнату сквозь мрак. Небольшая кровать, аккуратно заправленная лоскутным покрывалом. Письменный стол с ящиками. Книжный шкаф. Кажется, знакомая энциклопедия по истории. Эрвин подошёл к Моне со спины и приложил спереди верхнюю часть одежды, примеряя по ширине. Беззащитная шея оказалась так близко, что Эрвину стало трудно держать себя в руках. Он желал касаться её столько, сколько может позволить им эта ночь. Кларк приняла сорочку, пальцами дотронувшись до заботливых рук. Смит наклонился и носом ласково ткнулся ей в ямку за ухом, а ладонями укрыл её плечи. Мона ощутила приятную щекотку и наклонила голову, давая ему больше пространства для манёвров. Губы аккуратно, чтобы не спугнуть, нежничали с её кожей. Гостья опустила веки и закатила глаза, а когда вновь открыла, зацепилась взглядом за окно. Там отражался мужчина, который обещал ей незабываемый рассвет. Тот, кого ей жадно хотелось целовать. Тот, кого ей жадно хотелось. Не глядя нащупав пуговицу на мужском воротнике, она расстегнула её и после короткой паузы приступила к следующей. Дальше пальцы не дотягивались, и Эрвин взял дело в свои руки, губами ни на секунду не отрываясь от её горячей кожи. Когда рубашка распахнулась, Мона спиной почувствовала жар его тела. Её ладонь затерялась в светлых волосах, то слегка царапая кожу, то сжимая пряди. Мужчина вернулся к желанным плечам: медленно, будто не специально, начал стягивать с них рукава платья. Поддавались они очень плохо. Мона прищурилась, развернулась к нему и первым делом бессовестно рассмотрела накачанный торс. Сразу скользнула по нему рукой от пряжки ремня до шеи, другую при этом игриво оставив на животе. — Дружок, ну не пугайся меня. — Слышал уже, — он смотрел на неё сверху вниз и медленно облизывал губу. — Но мужчины с первого раза не понимают, да? — Знаешь, подруга, в твоих глазах и без слов всё читается, — он сжал её талию мощными пальцами и сразу поднял брови от пришедшей в голову идеи. — Там молния, да? Не дожидаясь ответа, Эрвин развернул девушку спиной к себе, вслепую нашёл почти невидимый замок и стянул его до поясницы. Платье едва задержалось на бёдрах, но в итоге рухнуло на пол, а обнажённого тела Моны тут же коснулся сильный торс. Она стояла в белье и в его объятиях, утопая в гладящих её ладонях. Ласковая ручка тепло двигалась по его бедру, другая прильнула к щеке и нежно направляла лицо Эрвина к поцелую. Когда он наконец случился — сперва лёгкий, а уже через секунду горячий и дерзкий, их обоих словно током ударило. Капитан взял Мону за запястье и подтащил к кровати, на ходу скинув покрывало и с размаху уложив её на холодную постель, сразу оказавшись между её бёдер. Кларк страстно ласкала его шею губами, потянулась было ручками к ремню, но после строгого «Я сам» отправилась любопытно изучать его мышцы. Продолжая покусывать Эрвина за горло, она бродила одними пальцами по рельефным бицепсам, провела по выпирающим ключицам, волной медленно спустилась по груди и задержалась в каждой ложбинке между кубиками. Одна. Вторая. Третья. Каждый новый сантиметр её маршрута отдавался гулом в голове и мурашками по позвоночнику. Рядом с расстёгнутыми брюками игривая рука остановилась совсем. Эрвин, до этого момента прикрывающий глаза и отдавшийся её ласкам, понял всё без слов. Его сильная рука с шлепком опустилась на бедро девушки и стала жадно сжимать, оставляя на коже красные отметины, совсем скоро переместившись тем же манером к её заду. Точка невозврата осталась далеко позади. Сам капитан опустился ниже, свободной рукой весьма грубо взялся за длинные волосы и властно впился в губы. Из горла Моны раздался первый в их отношениях сладкий стон. Всё естество Эрвина ярко реагировало на новое звучание до боли знакомого голоса. Он запрокинул её голову и на ухо прошептал: — Повтори, — его рука в это время стала мучительно дразнить грудь через бельё. Мона стонала от каждого его движения по её телу, от каждого лёгкого касания что-то довольно мурчала в мощное плечо. Эрвин не раз задавался вопросом, где проходит граница её жизненного опыта. Сколько всего она уже проделывала с другими мужчинами, всегда ли по своей воле, часто ли притворялась, ничего на самом деле не чувствуя? Последний вопрос был самым важным. Он ужасно боялся быть ею обманутым. Может ли он — зелёный девятнадцатилетний салага, стать достойным партнёром этой женщине? Ей, прожившей уже несколько жизней, жадно ищущей иголку в стоге сена, может ли быть по-настоящему хорошо с ним? «Ты же сам сказал, все ответы во взгляде» — с этой мыслью он чуть отстранился от Моны и всё так же за волосы повернул лицом к себе. — Смотри на меня. Не улетай. — Издеваешься? — та жалобно простонала это и тут же провалила просьбу (или приказ?). Вместо ответа Эрвин расслабил кисть в волосах и убрал пальцы с её соска, призывно торчащего из-под ткани. По телу Моны пробежала лёгкая волна боли от такой резкой остановки. Она рывком поднялась на локтях, не удерживаемая больше безжалостной рукой капитана, и собрала ноги. Сам же он лёг на бок совсем рядом, но так, чтобы не задевать её ни кожей, ни одеждой, и подпёр голову. Не смотря на узость кровати, он создал между ними непреодолимую дистанцию. Мужчина своё дело знал — теперь его любовница готова была пойти на всё, лишь бы этот человек продолжал свои безумные издевательства. И вот лежу я перед ним дрессированной сучкой и понимаю, что попала. Я встречала таких и прежде, мне безумно нравились их игры, но чтобы в такую же меня затащил Эрвин… В голове не укладывалось, а по факту — вот же он, этот взгляд хозяина. И ты будешь вести себя так, как прописано в его неписанных правилах. Возмущаться не было смысла — я его хотела, в таком формате — ещё больше. Эрвин осматривал всё её тело, теперь наслаждаясь им не только наощупь. Она была подтянута, но наверняка не на пике своей формы. Мышцы без вызова, как бы намекая о своём присутствии, проступали через мягкую кожу. Ему нравилось чувствовать её уязвимость рядом с собой. Такая сильная, самодостаточная, вечная смотрела на него сейчас оленьими глазами, которые он намеренно оставлял без внимания. Эрвин медленно занёс руку над дрогнувшим коленом, опустил чуть не до касания и наблюдал, как вздымаются волоски на её бедре. Он дотронулся до кожи пальцами и едва-едва поскользил в сторону чёрных трусов. — Капитан?.. — это вырвалось вместе со всем воздухом, который она удерживала в груди последние полминуты. — Тшшш… Он пробежался по животу до солнечного сплетения, покрутился в нём кончиками пальцев, а затем завёл эту же руку за голову Моны и навис над ней, наконец-то внимательно посмотрев в глаза. В них читалось нечто настолько желанное, что заставило Эрвина яростно, до треска ткани, сжать кулаки, лишь бы не сорваться и не испортить момент. Ещё бы чуть-чуть и он точно сдался бы под натиском такого обезоруживающе послушного взгляда. Нужно было взять себя в руки, чтобы уверенно проговорить: — Ничего сложного, малыш. Всего пара правил. «Сучка ты крашенная, прекрати сейчас же, я тебе уже верю» — стучало в висках у Эрвина. Он не мог оторваться от её преданных глаз. «Ну что, убедился, приятель? Не врёт она тебе? А теперь попробуй не проебать такой роскошный подарок». Он решил спрятать своё волнение на самом видном месте и опустился максимально близко к своей девочке. Теперь он продолжал ей в самые губы: — Я буду грубым. Тебе будет больно. Если слишком — зови по фамилии. Я сразу остановлюсь. Мона шумно выдохнула, чуть пискнув, и прогнулась в спине, проводя своей возбуждённой грудью по его. Эрвин позволил себе слабость и сложил руку ей на живот, мягко вдавливая подругу обратно в кровать. Под теплом его ладони тело мучительно заныло. — Второе: ты не издаёшь ни одного звука, когда я приказываю молчать. Ни единого писка. Чтоб я мог драть тебя как последнюю шлюху, даже если за стенкой окажется толпа моралистов с оружием. Кларк больно укусила себя за губу, чтобы сдержать рычание, которое вырывалось из самых недр её возбуждения. Эрвин склонился к самому уху. Мона резко осознала, как сильно заводится от горячего запаха мужского тела, и решила сожрать эту шею, как только ей разрешат это сделать. — Но когда я не запрещаю звучать… Называй меня капитаном. Мне понравилось, — последнюю фразу он сопроводил незаметной тёплой улыбкой. — А теперь действуй. Уверенная рука проскочила ему в брюки. Это. Было. Незабываемо. Чёрт возьми, я голос сорвала вместе с первыми петухами. И слава стенам, что всего за неделю до этого трахалась в Каранесе. Иначе моё тело едва ли выдержало бы такой напор. Поверь, тот рассвет стоил всех метаний и сомнений.

***

Утром капитан проснулся от сочного чмока в щёку. Сбежавшая из хвостика мягкая чёрная прядь щекотно проползла по всей его шее и улеглась зверёнышем на подушке. Глаза открывать он не спешил: солнце светило уже так ярко, что могло в одно короткое мгновение стереть приятный сон из памяти. Эрвин на всякий случай простился с безумным наваждением, прежде чем мужественно сощуриться, а убедившись в реальности, довольно открыл глаза. Его реальность стояла рядом с кроватью, наклонившись почти к самому его лицу. Потрёпанная шнуровка на вырезе его старой сорочки была похожа на задремавшего сторожа: формально на месте, но совершенно не мешает заглянуть девушке под одежду и тут же ощутить, как усилился тягучий жар под одеялом. — Потерял там что-то? — она весело улыбалась, залитая яркими лучами. Два лунных камня, обрамлённых ресницами, слегка бликовали в них. Эрвин тоже расплылся в улыбке, провалился затылком в подушку и счастливо уставился в потолок. Надо же… Не приснилось. И как ты, братец, умудрился? Мона залезла сверху и ткнулась носом ему в ключицу, быстро передумала нежничать и, подперев подбородок кулаком, погрузилась в голубые озёра. Эрвин заправил непослушную прядь за ухо. — И кто я теперь для тебя? — Правда хочешь сейчас это выяснять? — Хочу лишь кое в чём убедиться. — И в чём же? Щёку обожгло быстрым поцелуем. — Что мы сможем остаться друзьями, как бы далеко нас не завело это лето. Уголки губ радостно расползлись в стороны. — Думаю, нам обоим это важно.

***

Часы на башне пробили четырнадцать раз: по одному на каждые восемь шагов. Этого хватило, чтобы пересечь площадь и выйти на одну из самых оживленных улиц Утопии. По ней пара минут, затем за постом гарнизона направо и свернуть в свой странный переулок, где она сняла себе жильё. Внутри бурлила радость вперемешку с лёгким злорадством. Кларк никак не могла унять эмоции от своей маленькой выходки. С четверть часа назад, ещё не отойдя далеко от дома любовника, она встретила трёх его друзей, сидящих на лавке в тени дуба. Те узнали вчерашнюю красотку из таверны: стали бросать оценивающие взгляды и громко перешёптываться. Было о чём — девушка по-прежнему была в своём чёрном платье и тяжёлых ботинках, обутых не по погоде. Волосы собраны в небрежный хвост, на лице — блаженная улыбка. Последнюю Мона Лиза приправила кокетливым взглядом, а одному из парней даже подмигнула, не оставляя сомнений — она идёт от Эрвина и идёт полностью удовлетворённая жизнью. Дождавшись, когда девушка скроется из виду, они втроём выдвинулись к давнему другу за всеми грязными подробностями его ночных удовольствий. Она даже надеялась, что они так сделают, и верила, что Эрвин не расскажет. Он, в отличие от товарищей, был джентльменом, а ещё имел горький опыт раскрытия секретов этим людям. Интересно, засосы догадается спрятать? Дома Кларк стянула уставшее платье, закинула на дверь и повалилась на кровать. Ну и вляпались же мы с тобой, Эрвин. Мне нравится. За сутки из друзей стать ещё и любовниками, а потом ещё и съехаться сразу — это сильно. Она подняла голову, чтобы осмотреть фронт работ: большая выпотрошенная сумка на полу, несколько вещей торчат из шкафа, кое-какие мелочи на столе — вот в общем-то и всё. Забирать все пожитки ей не хотелось — пусть лежат себе, охраняют комнату ближайшие две недели, пока миссис Смит не вернётся в город. В конце концов, от дома до дома двадцать минут пешком, а необходимость обновить гардероб — хороший повод для вечерней прогулки. Пусть и спать теперь придётся на твёрдом полу, на кровать ведь они вдвоём не помещаются кроме как в два слоя. Зато они наконец-то могут спать вместе. Наконец-то?

***

В одной из старых отцовских книг Эрвин наткнулся на круглый чёрно-белый символ. Он напомнил ему двух рыб, схвативших друг друга за хвосты и кружащихся в бесконечном противоборстве. Глаз каждой ярко выделялся большим пятном того же цвета, что и спина соперницы. — Что это? — Давай посмотрим, — глаза Смита-старшего чуть округлились, когда он узнал обложку. И откуда такое любопытство к запрещённой литературе? Я ведь уже прятал эту книгу. Он выдохнул, обуздал ненужные сейчас мысли. Сел рядом с сыном на мягкий диван, устеленный разноцветными подушками, и рассказал всё, что знает об этом символе. Знак означал равновесие мира, две стороны любого явления, находящиеся в гармонии и равноправно влияющие друг на друга. Если одна из сторон нарушается, мир расшатывается, начинаются кризисы и войны… — Не понимаю. — Что ж, давай зайдём с другой стороны: что ты видишь на небе? В окно ласково пробирались застенчивые солнечные лучики. Было воскресное утро, мистер Смит наслаждался долгожданным отдыхом и горячим чаем. Эрвин не пошёл гулять с друзьями, чтобы наконец побыть рядом с папой. — Там бегут облака и светит солнце. — Правильно. Вот представь: день — это светлая сторона. Но когда набегают тучи, на улице становится мрачно. Или, например, если ты заглянешь в глубокий колодец, там тоже будет темно, даже если погода ясная. Эти тени — это кусочек тёмного на светлой стороне. Он обвёл пальцем белую рыбку, а затем её чёрный глаз. — Тёмная сторона — это ночь. Что тебе напоминает этот кружок? — Луну! И ещё фонарь! — Да, да. Луна и фонари — это кусочки светлого в темноте ночи. Представь, что бы было, если бы на небе не было луны, дома — фонаря, а летом — ни одного тенька? — Ужасно, мы бы не выжили, наверное, всё время спотыкались или сжарились, как хлеб. — Пожалуй. В общем, я хочу сказать, что не существует чего-то абсолютно хорошего и плохого. Как и людей — абсолютно добрых или злых. В каждом из нас, во всей природе, во всём мире — равновесие тёмного и светлого и одно без другого существовать не может. Да им и незачем.

***

— Я любил, когда он делился со мной чем-то интересным. Этот символ, например, ещё долго не давал мне покоя — всё мне казалось теперь таким правильным и естественным. Даже уличные хулиганы виделись уже не настолько злобными, — Эрвин тепло улыбнулся воспоминаниям. Мона наблюдала эту сцену сквозь многолетний туман. Вот те самые подушки, украшенные вышивкой. Домашняя библиотека. Вот солнце подглядывает через лёгкие занавески. Маленький Эрвин, ещё не умеющий читать, выискивает по комнате гармонию тёмного и светлого. Дымится кружка чая. Мистер Смит встаёт, незаметно прячет книгу за одной из подушек и на всякий случай кладёт на её место другую — по истории. По той, которая принята обществом. Тоже с картинками, не менее интересными, чем в прошлой. Когда мальчишка наспех наматывает шарф и выбегает на улицу, чтобы продолжить исследования, отец оглядывается по сторонам и засовывает запрещённую книгу в узкую щель между полом и шкафом. Они стояли рядом, чуть присев на кухонный стол, и рассматривали дом. Добротная мебель, украшения на стенах, ковёр перед диваном. Она помнила, каково это — быть учителем. Платили тогда хорошо, можно было обеспечить себя и ещё пару голодных ртов. Но будь добра — всё только по выданной правительством программе — никакого своеволия, даже если учишь детей таблице умножения. Они с Эрвином одновременно уставились на ножки шкафа. Да, она ещё лежала там. Обжигала одним своим присутствием. Неугодная литература, за которую можно было загреметь за решётку, если кто-то будет слишком много трепать языком. Они оба видели её сквозь мебель, но делали вид, что ничего не замечают. Мона мысленно поправила покосившуюся картину, одним взглядом разгладила складку на ковре и вымыла окна. Жилище становилось светлее и уютнее. Ей здесь было по-настоящему хорошо. Она печально сморгнула и вернулась в реальность. — Я бы хотела, чтобы к моему приезду дома стало чисто и красиво. Чтобы кто-то позаботился обо мне таким образом. — Ты права. Готова помогать? — Даже руководить, если понадобится. Но предлагаю начать с ремонта всего поломанного: тебе — лестница, мне — ваза, идёт?

***

— Мона, сколько можно над собой издеваться? Жарко же в чёрном. Он приближался со стороны дома к знакомой пристани. — Издёвкой было вернуться в этот город, если честно. Ты думаешь, я сама рада? Она пнула пяткой парапет, на котором сидела. — Брось, никто тебя не узнает, иди переоденься в мою рубашку, не мучайся. — Вот по твоей рубашке меня и узнают! И ещё по имени, если не перестанешь кричать на всю улицу. — Слушай, не я тебе имя выбирал, ты сама-то чем думала? — А ты бы оплатил мне две смены паспорта за четыре месяца? Тебе не сложно ведь хотя бы на улице звать меня Лизой. Она перебросила ноги через севшего рядом друга и обняла его — ненадолго, чтобы не прилипнуть. — Сложно вообще-то, — он подтянул её за плечо. — Ты для меня всю жизнь была Моной, ей и останешься. — Да ради богинь, Эрвин. Я просто не хочу уезжать раньше времени, ты же сам всё понимаешь, — она отстранилась и стала разглядывать носки босоножек. Он понимал. Те семь лет, что они не виделись, она действительно носила своё второе имя — Лиза — и прожила под ним достаточно долго: пришёл срок сменить паспорт, образ, профессию и город. Так она стала Моной Кларк. И планировала жить в этом столько, сколько позволят обстоятельства. А обстоятельства были таковы: в Разведкорпусе неразбериха, Эрвин, только став капитаном, отправился в вынужденный отпуск на три месяца — пока не станет ясно, что делать с ним и другими солдатами, носящими за спиной крылья свободы. И эти три месяца она хотела провести с ним — по возможности беззаботно. Если он, вполне ожидаемо, хочет пожить в родном городе, — она, конечно, задержится здесь. Лизой — иначе нельзя. И сплошь в тёмной одежде, дабы не быть узнанной. А дальше новый город, имя по паспорту, всё те же чёрные волосы, но любого цвета наряды. Схема была сложной, да вот ситуация вынуждала идти на такие меры. — Это что получается, у тебя теперь будет свой отряд? — она неожиданно сменила тему и улеглась ему затылком на колени. — А? Да. Если нас совсем не распустят. Я успел подать рапорт с предложенными нововведениями, но сомневаюсь, что его вообще прочитают. — Я думаю, всё будет нормально. Шадис тебя вроде жалует, вряд ли он проигнорирует твоё письмо. — Хотелось бы верить, — он погладил её волосы, а сам с серьёзным видом уставился вдаль. Эрвин всегда менялся в лице, когда речь заходила о судьбе Разведкорпуса. — Да что загадывать? Может, мне и не придётся туда возвращаться, — он опустил глаза и улыбнулся, глядя на такую лёгкую и красивую Мону. — Лиза, — вслух поправил он свои же мысли.

***

Река бликовала солнечными зайчиками, шмели торчали мохнатыми жопками из цветов, птицы выкапывали червяков у самой кромки воды. Мона Лиза разбрасывала вещи, раздеваясь на бегу и весело визжа от радости. Эрвин, подбирая по дороге её одежду, в умилении цокнул, чуть закатил глаза и мелко покачал головой. Дурная. В него полетели разноцветные брызги, и он остановился, прикрыв лицо ладонью. Кларк, уже с головы до ног мокрая, ждала парня по плечи в воде. — Эй, ты чего, пойдём со мной! Она поднялась во весь рост, театрально вздохнула, а затем расставила руки в стороны и, по-детски зажмурившись, плюхнулась спиной в воду. Когда проморгалась, то увидела, что Эрвин сел на траву и молча за ней наблюдает. Лиза подползла ближе, легла животом на шуршащий берег, упёрлась в него локтями и стала играючи вырисовывать пальцами сердечки на крупном песке. Ножки были согнуты в коленях, стопы болтались над водой, голая грудь красиво покачивалась им в такт. — Почему ты не хочешь со мной купаться? — она произнесла это, не поднимая на него глаз, с намеренной ноткой обиды в тоне. — Не любитель я таких развлечений. — А как ты собирался меня спасать? Тогда, на пристани? — на удивление, они не часто возвращались мыслями в такие далёкие времена, всё больше наслаждались своим летом. Но иногда воспоминания о былом всё же проскакивали. Эрвин улыбнулся. — Наверное, я уже тогда знал, что долг может требовать чего-то, что мне не по душе. — Какой мудрый маленький сорванец мне тогда попался! — она подмигнула и задом стала спускаться обратно в воду. — И правда ведь, ну какой рыцарь не бросится спасать девушку… — она добралась до глубины. — Если она попала в беду? — Я на это не поведусь. — …если, например, её снесёт течением, — Кларк оторвалась ото дна и позволила реке увлечь себя. Эрвин встал и нарочито спокойно пошёл вровень с этой артисткой. Она продолжала: — …вдруг её утянет на дно водоворотом? Капитан скрестил руки на груди для убедительности. — …или, например, — она сделала оборот вокруг себя, придумывая, каких бы ещё опасностей ему предложить. — Например, съест твою девушку огромный сом! — Эта девушка сама того сома сожрёт, если захочет. — О ужас! — она приложила тыльную сторону кисти ко лбу. — А что, если за поворотом реки окажутся другие люди? Кларк посмотрела вперёд, ища подтверждение своей догадке — не показалось же ей, что кто-то дрова рубит? Действительно, из-за ближайшего холма поднимался лёгкий дымок. Она оглянулась на друга. Смит не поддавался на глупые провокации, провожая девушку по суше. — …а я ведь тут совсем… совсем в одних трусах! — Не мёрзнешь? — он строжился, но старался отшутиться. Она лишь громко и драматично охнула. — Ладно, плыви, раз плывёшь, я пойду за вещами твоими присмотрю, — и действительно развернулся и уже двинулся обратно. Прежнего места отсюда было не видно: поворот реки, кусты, да и прошёл он уже метров сто. А быстрое здесь течение. Тут Эрвин почувствовал, что не может и в самом деле уйти. Не может позволить кому-то смотреть на его почти голую Мону. Он никогда не был ревнивым, но неожиданно для себя оказался собственником. — Вот коза, — тихо выругался он, глубоко вздохнул и побежал, сбрасывая на ходу вещи, как недавно делала эта сумасшедшая. Поравнявшись с ней, он с размаху залетел в прохладную воду, в пару мощных гребков догнал и так же быстро вытащил её на берег. — Ну как? Хорошо же! — она висела на его мощном плече, с удовольствием прижималась грудью (если честно, уже подмёрзшей) к натренированной спине, а рукой нещадно лапала упругую задницу. — И не стыдно тебе? — А должно быть? Он собирал свою одежду, а когда дошёл до лёгкой рубашки, остановился и поставил подругу на землю. Рубашка сейчас предназначалась ей. — За такие дешёвые манипуляции? Могла бы чего поинтереснее придумать, — он одевал её, как мелкую капризную девчонку. — Но сработало же! — она довольно разулыбалась во все зубы и тут же снова оказалась на любимом плече. Усадив Мону на их кусок берега, он помедлил и начал этот разговор: — Мама хочет с тобой познакомиться. Сегодня. — Ч-что? — её глаза быстро смягчились от мгновенного осознания, она наклонила голову на бок и подпёрла её коленкой. — Ты что, про меня маме рассказал? — Хм. Пришлось, — он взял её руку и сплёлся с ней пальцами. — Она не поверила, что я по своей воле так вылизал целый дом. Весь месяц не возвращалась к этой теме, а тут опять прицепилась: а есть ли кто и кто такая? Не с друзьями же я ночи напролёт пропадаю. Кларк расхохоталась. — Да, долго же она держалась. Но ты ведь понимаешь, — она заглянула ему в глаза. — Что я на это не пойду. — Понимаю, но обещал спросить. Я сказал ей, что ты можешь быть пока не готова к знакомству. — Пока не готова… А что дальше делать? Друзьями уже не прикроешься, раз она знает о моём существовании. Будем прятаться от неё, пока ты в Гермину не уедешь? — Я? — он посмотрел на неё из-под мокрой чёлки. — Я вообще-то планировал вместе уехать. — Так-так, и что ты задумал? — Да ничего такого, просто зову тебя с собой. Здесь ты в любом случае остаться не сможешь, так почему бы и не Гермина? Там мы будем вместе, а я смогу вернуться в корпус. — Погоди, Эрвин, вот здесь остановись! Мы ведь договаривались не совмещать отношения и службу! — Знаю, но я, похоже, ищу способы слинять с этого договора. Мне кажется, я вполне мог бы быть для тебя тем самым. Но как мы это узнаем? Что, если к концу лета ты так ничего и не поймёшь, а мне уже нужно будет вернуться? Если я заступлю на пост, мне совесть не позволит бросить своих ребят. Но и оставлять тебя одну, зная, что мог бы всю следующую жизнь быть рядом, мне тоже не хочется. Мона крепче сжала его пальцы. Ей тоже было горько думать об этом. От беззаботной девчонки до грустной барышни прошла какая-то одна глупая минута. — Ты поэтому сегодня такой серьёзный? Он утвердительно покачал головой и нежно чмокнул её в мокрый висок. — Эрвин, я задам вопрос, на который не желаю знать ответ. Но всё равно спрошу, — она собралась с силами и выдохнула. — Что для тебя важнее: исполнить детскую мечту или быть для меня тем самым? — Ну и вопросы у тебя, — он поднял брови к небу и выпрямился от неожиданности. Сам он никогда не формулировал это такими словами. До того момента ему казалось, что выбирать на самом деле не придётся, что всё решится как-то само, без их прямого участия. Эрвин не выдержал возникшего напряжения и задал встречный вопрос: — Скажи честно, ты что-нибудь чувствуешь? Хоть какие-то изменения? — Я так понимаю, от этого зависит твой ответ? — она пристально разглядывала его лицо, выискивая в нём подлые тени неискренности. Он встал, прошагал по маленькому кругу, затем вернулся с новым витком беседы и приливом эмоций: — Почему ты не хочешь задержаться со мной ещё на несколько лет? Мне всего девятнадцать, мы могли бы быть вместе ещё очень долго! Независимо от твоего поганого проклятия! — А что потом, Эрвин? — она тоже подскочила и сильно повысила голос. — Я тут вообще-то пытаюсь от бессмертия избавиться, чтобы тебя придурка не потерять! А как ты себе это представляешь, если я останусь с тобой и перестану пытаться? — То есть ты всё-таки ничего не чувствуешь? — Я не говорила этого! — А с чего тогда ты решила, что я уеду в Гермину? — он подошёл к ней вплотную, аккуратно, но крепко взял лицо руками и немного тише добавил. — Ты сама-то чего хочешь? Серые глаза увлажнились обидой и болью. Обидой не на него и болью не от криков. Её губы дрогнули. Его — оказались так близко. Её привычный способ сбегать от сложных чувств к простым и понятным. Эрвин и сам был не против переключиться — он притянул её и увлёк в глубокий поцелуй. Теперь он был её течением. С его волос ещё соскальзывали капли речной воды, приятно щекоча мышцы. Их одежда валялась на земле, лишь мужская рубашка облепляла влажное тело Моны. — Прости меня, — тихо проговорила она, едва отпрянув от парня. — Я постоянно глушу эти мысли, не хочу их думать. Но порой не справляюсь. Как видишь. — Если хочешь, мы можем решить всё сейчас. Хотя бы попробуем довести разговор до конца. — Нет, — он сунул ей руку под одежду и обхватил талию. — Это проблемы будущих нас. Сейчас ещё есть время. Иди ко мне. Он подхватил подругу, она обвила его ногами за пояс. Эрвин был нежным. Она благодарной. Поцелуи — жгуче солёными. В тот день они больше не возвращались к неприятному разговору.

***

— Почему ты до сих пор тянешь? Вопрос застал её врасплох. Кларк ещё несколько раз ткнула пучком иголок в шапку и отложила занятие. — Тяну с чем? Эрвин и сам только вынырнул из книги. — С продажей. У тебя ведь уже много одежды скопилось, почему бы не заработать? — Летом на шерстяных вещах? Вряд ли они будут пользоваться спросом. — Брось, ты такие необычные штуки делаешь, неужели кто-то мимо пройдёт? Кто успел — тот зимой самый модный. — Я не знаю, Эрвин… Пара сидела в домике Моны, плотно закрыв окна, чтобы не впускать душное лето в свой прохладный мирок. Они в Утопии уже два месяца, полтора из них — прячутся вот так от аномального дневного зноя. По утрам Эрвин кормил девушку вафлей и в те дни, когда не уходил помогать матери по хозяйству, оставался с ней до вечера. Он тогда много спал после ночной активности, либо читал, а, бывало, сидел с блокнотом и всё пытался разработать новое построение для экспедиций. Обед готовили вместе, затем Кларк возвращалась к своему рукоделию. По вечерам они выползали из уютного кокона и отправлялись гулять по ночному городу, а по возвращении, если силы ещё позволяли, проваливались друг в друга. Им нравилось быть вместе — в стариковском комфорте и ночном урагане чувств. Мона была не первой, кто позволял ему связывать тонкие руки, лишая свободы. Эрвин не был открытием для девушки — встречала и таких. Но эти двое были друг другу прежде всего тёплыми и близкими людьми, а потом уже любовниками, и это в корне меняло всё. Мона с хитрой улыбкой разглядывала бордовые пятна на мужской груди. Эрвин с нежностью смотрел, как краснеют на её запястьях натёртые следы. На улицу она всегда надевала несколько браслетов, чтобы скрыть свидетельства их страсти, а дома ловко валяла этими же руками всё новые шапки. Шапки, рукавицы, шарфы — разных цветов, с красивыми переходами из одного в другой. Она сама красила шерсть, прежде чем добавить её в изделие. Между слоями неизменно запечатывала несколько сухих травинок или ароматных цветков, собранных в полях за стеной города. Это придавало одежде нотку приятного запаха. Позже она действительно продала все свои выдумки на рынке. Нашла место и шатающихся без дела близнецов: мальчика и девочку, вручила им все свои товары с привязанными бумажками. На каждом листке значилась стоимость и красиво нарисованная надпись: «Фокс». Подросткам она пообещала одну десятую всей прибыли, а если продадут всё за неделю — дополнительный бонус. — Но никакого торга! Эта Фокс потратила слишком много сил, чтобы сделать такую красоту. Если я принесу ей меньше положенного, она не станет больше со мной работать. Не подведите! — А мне мама рассказывала, что у неё в детстве был зайчик из шерсти, которого тоже сделала Фокс… Это её дочь? Или внучка? Кларк пожала плечами: — Кто знает. Может быть, Фокс вообще бессмертна. На этом она ушла. Вернулась к Эрвину, ожидавшему её в конце рынка, отряхнула руки: — Ну всё! Теперь наблюдай, как города наполнятся бездарными подделками. — К чему этот спектакль? — Тешу самолюбие, — она легко пожала одним плечом, а затем развела руками над головой. — Таинственная Фокс вернулась! Та, что когда-то давно подарила миру новые игрушки. Секретов не раскроет, на глаза не попадётся, но делает красиво.

***

Вечер был тёмным и душным. Небо, весь день ясное, к закату укрылось плотным одеялом, которое всё никак не решалось выдавить из себя хоть каплю влаги. Воздух не шевелился, будто затаился и ждал чего-то. Шёл уже третий месяц лета. — Так, а она что? — Лицо полезла царапать, что ещё она могла? — кружка тяжело приземлилась на стол. –Представь: любимого человека с другой застукать. — Да уж представляю, потом тоже историю расскажу. Чем закончилось? — Мы с Диной кое-как сбежали ко мне в комнату, а эта истеричка ещё час к нам в дверь долбилась. Слушай, я вообще-то не горжусь этим эпизодом… — Да вываливай уже. — Короче, на следующий день я написала девочкам письмо, в котором взяла всю вину на себя, а сама скрылась с горизонта. Как бы я и Дине ничего не обещала, она вроде сразу понимала, что это ненадолго. В любом случае я собиралась уезжать, кто ж знал-то, что её подружка нас в последнюю ночь поймает. — А ты, оказывается, та ещё… — Пей своё пиво, Эрвин, — засмеялась Мона в ответ. Они сидели в большой таверне на другом конце города. Здесь была веранда с видом на спящую школу и такой же сонный музей. Не прошло и двух лет с того письма, как друзья действительно взяли себе по кружке пива и сели травить байки о своих приключениях на личном фронте. Глаза Моны уже блестели. — А я вот слушаю тебя и понимаю, что до сих пор не забыл Мари. Она классная вообще-то. Такая же милашка, как эта твоя Дина. — Расскажешь? — Мы в кадетском вместе учились, прям бок о бок тренировались. Она мне сразу понравилась, я даже влюблён в неё был одно время. Да что рассказывать, я ведь писал тебе, — в этом мужчина был прав, но решил повторить историю вслух. — В последний год учёбы мы даже как-то за ручку гуляли, романтично сбегали после отбоя. Но когда она меня в щёку поцеловала, я растерялся. Выпалил ей сразу, что отношений не ищу, потому что собираюсь вступить в Разведкорпус и посвятить себя великой миссии по спасению человечества… Бровь Моны медленно поползла вверх. –…а она звала уйти с ней в военную полицию. Жалко, у нас могло что-нибудь получиться. Мона поджала губы и многозначительно покачала головой, сопроводив это шумным выдохом. — Стоп, я что сейчас сказал? Я не то имел ввиду. — Да ладно тебе. Чувства вообще штука запутанная, сложно натянуть их на логику. Посмотри, куда они нас привели, — Кларк бокалом махнула на окружающее их пространство. — Она живёт в Митре? — Нет, где-то в пределах Розы вместе с Доком. Как-нибудь съезжу навещу их. — Не влюбись по новой, — девушка сделала большой глоток и закашлялась. — В ком-то ревность разбушевалась? — Эрвин похлопал подругу по спине, весело смеясь. — А ты бы этого хотел, дорогой? — она прочистила горло, накрутила на палец прядь волос и состроила глупые щенячьи глаза. — Да, ты прав, это уже чересчур, — осеклась и мигом сбросила с себя наигранный образ. Упрямо повторила пропущенный глоток. С минуту они сидели молча, разглядывая узоры на скатерти. Тишину прервал Смит: — Ты же понимаешь, к чему всё идёт? — Ты про наше лето или про то, как быстро меня накрывает с этого пива? Если что — заранее даю тебе согласие на пьяный секс. — Мы ведь по полкружки выпили. — Вот именно поэтому я алкоголя теперь и избегаю. Быстро берёт, по эффекту не щадит. Не бери в голову. Эрвин поставил её кружку подальше, а сам встал и подал Моне руку: — Поехали домой, пьяный секс. — Вообще-то я даже рада, что всё так, — она обняла друга за шею, когда он подхватил её на руки. — Мне нравится, как феерично у нас всё закрутилось, но как будто за три месяца мы сожгли все дрова. Не находишь? — Хотелось бы обсуждать это на холодную голову, конечно. Но да. Мне больше нечего тебе дать — вот как я это ощущаю. — Но ты же меня не бросишь? Эрвин улыбнулся и поцеловал её в лоб: — Не брошу. Ты всё ещё отличная подруга, я не хочу тебя терять. Так что ты там поторопись со своим принцем. — Вообще-то… Я так устала… Если не вышло с тобой, то я вообще не знаю, где брать этого дьявола. Я больше не могу и не хочу тратить силы на это проклятие. Хочу просто жить, уж как получится. Пусть сам меня ищет! — на последней фразе она так громко крикнула и так резко взмахнула рукой, что напугала лошадь, запряжённую в пойманную повозку. Кучер проворчал что-то неразборчивое. Смит сел на жесткое сиденье, уложил девушку головой к себе на колени и погладил волосы. Она сжалась мышонком в его руках, тепло прижалась и тихонько произнесла: — Эрвин… Я люблю тебя. — Я тебя тоже люблю, малыш.