Я ищу себе врага

— Больно? — Заживёт, как на собаке Глава 1. Пепел Сорванный голос мужчины разве что не всхлипывал от бессилия. Тело заметно тряслось, ноги отказали сразу же, как он спешился со взмыленного коня. Солдат едва переводил дыхание, чтобы докричаться до оглушённых, отчего воздух в лёгких быстро кончался. Он опёрся рукой о землю: — Вы вообще… слышите меня? — поднятые вдруг глаза налились слезами. — Вы меня слышите?! Над ним стояло человек десять рабочих. Если, конечно, половина не привиделась ему в коматозе или предсмертном бреду. Единственное, что отделяло его сейчас от шага в бесконечность, — послание. Он доставил его быстрее, чем это сделал бы даже сам ураган, осталось только убедиться, что местные и правда его получили. Нашлось бы много причин поверить его словам. Мокрый обезумевший взгляд, доведённая до судорог лошадь в луже. Местный сторожевой пёс, уже полчаса как охрипший от натужного лая в горизонт. Каждая мелочь говорила о его честности. Кроме одной, которая на несколько минут перечеркнула всё: — Но это же невозможно… В конце концов, должен быть кто-то, кто первый примет невероятную реальность. Пожилая доярка неспеша развернулась к дому, на ходу набирая скорость и громкость: — Спасайся кто может! Беда!.. Это был сигнал. Паника захватила ферму, как ребёнок играючи захватывает муравейник. В руках у него лишь палка, но маленькие насекомые разбегаются в стороны, ведомые первобытным ужасом. Они носятся кругами, сбивая по пути вилы и лопаты, бросают не доеную тлю, переносят детей с места на место, желая сделать им побезопаснее. Есть в этом супе и те, кто пытается направить его течение в единое русло. Выживаемость популяции сейчас зависела от них. — Алан! Табун ещё не вернулся! — девушка с размаху оседлала первую попавшуюся лошадь. — Перехватим по дороге! Собирай людей! — хозяин фермы последовал её примеру: сверху управлять толпой проще. — Но они на юге! Всадник на мгновение притормозил. Его лицо примерило пару-тройку выражений и остановилось на траурно-хмуром. Он мелко покачал головой. Гонец с двумя красными розами на спине выплюнул шмоток крови и на четвереньках подполз к своей Метели. Её некогда белая шерсть сейчас вся была в грязных разводах. Прижавшись спиной к хрипящему животному, он, казалось, готов был здесь и встретить свою смерть. — Лейтенант! — она подскакала к нему и тут же спрыгнула в соседнюю лужу. — Откуда вы приехали? — А? Из Хлорбы. До нас новость дошла, и я сразу… — Как далеко они отсюда? И сколько? — Мона! Ты не видела Генри? Чего ты сидишь, мы должны успеть до темноты! Мы должны успеть до титанов. — Посмотри в шалаше за дальней конюшней! — она повернулась обратно к гонцу. — Итак? Итак, от Хлорбы до сюда часа три, если не четыре. Судя по состоянию бедной лошади — это её последний заезд. Нестись на такой скорости… Если ему не попалось ни одного титана — ещё не значит, что их там нет сейчас. Думай же. Опасно… Смертельно опасно. Смертельно страшно. Но мы не можем их бросить. Вот Эрвин… Вмиг её сознание осветилось вспышкой надежды. И так же быстро помрачнело. Сперва в голову пришёл план. Только потом — понимание: на такие безумства умеет идти только командующий Смит. Захотелось сразу отбросить ненужные мысли и заняться чем-то более полезным. Собрать людей, отыскать всех детей по углам. Но вот она сидит коленом в луже и рисует свой самоубийственный маршрут. — Твоя кобыла больше не встанет, лейтенант. Не заставляй её мучаться, — она скорбно приложила к содрогающемуся боку ладонь, и та сжалась в кулак от чужой боли. Он, кажется, даже возмутился ей в спину, но Мона уже не слушала. Только бросила через плечо что-то про снаряжённую телегу. Пригласила, почти приказала, уехать с ними. Следующие полчаса она надрывалась фразами вроде «самое необходимое» и «какого дьявола». Жители фермы и не подозревали, какую сталь таил в себе знакомый голос. Сама же она носилась по конюшням, выводила слабых и больных животных, которых не успела пристроить в добрые руки, и молча лила слёзы, похлопывая их на прощание. Пальцы запутались в последней тёмно-серой гриве. Это была Гордая, старая мать Герды. Мона обняла горячую шею, поцеловала намокающую под дождём морду. Кобыла толкнула её носом и мотнула серебристой шевелюрой. Преклонный возраст никак не умерил её своенравия. Кларк улыбнулась, вернулась к Герде и больше не позволяла себе ни единой мысли об этих неспасённых душах. По крайней мере, они теперь не были заперты в деревянных коробках. Дождь усиливался. Невидимое солнце давало всё меньше света, медленно опускаясь к горизонту. Мона скоро привязывала к седлу небольшой походный мешок и тихонько переговаривалась с Мэттом, фермерским сыном: — Я их не оставлю. Мы не можем… так разбрасываться ресурсами. Разведчики наверняка потеряли слишком многих при эвакуации. — Почему разведчики, если стены охраняет Гарнизон? — Гарнизон только свои бутылки охраняет, — она осеклась и на всякий случай осмотрелась. — Наверняка Разведка этим занимается. И лошади им лишними не будут. — Да, но с чего ты взяла, что справишься? — он не на шутку волновался, но изо всех сил следил за голосом. — Ни с чего… Слушай, я знаю, что тебе страшно, мне не меньше. Но если сам рвануть не готов — не мешай хотя бы мне, — вдох-выдох. — Я поехала. Парней отправлю к вам в Утопию. — Ты рехнулась, Кларк?! — Мэтт-старший взвыл, услышав их разговор за несколько шагов. — Может быть, — она старалась задержаться подольше в молодых глазах, которые хоть немного в неё верили, и избегала пересекаться с напуганным и отчаянным взглядом Алана. — Бать, — Мэтт придержал того за плечо. — Бесполезно. Фермер махнул рукой, тихо выругался (кажется, там прозвучало что-то про командира), сплюнул себе под ноги и скоро усадил в свою телегу последних пассажиров. Самоубийственный план был таков: до наступления ночи пролететь как можно дальше, не встретив титанов. Как это сделать — хороший вопрос, но в планах в стиле Смита таких полно. В идеале — найти табун с двумя пастухами. Почти невозможно, если искать во мраке. Собрав всех в кучу, под покровом ночи не заблудиться и добраться до Хлорбы — наверняка люди рекой текут через её ворота, если ещё осталось кому их защищать. Провести туда же и лошадей. А там — в Гермину, передать разведчикам и наконец спрятать голову в песок от страха. И ещё хорошенько пореветь в сильное плечо. Ещё как рехнулась. — Давай, девочка, — Мона не глядя провела по гладкой холке и вставила ногу в стремя. — Спорим, ты ещё ни разу не играла в героя?.. Вот и я. Мэтт оплёл ладонями морду кобылы и ласково погладил вдоль короткой шерсти. Герда повернулась чуть боком и внимательно посмотрела в его лицо. Сам же он был прикован взглядом к Моне. А та в свою очередь зависла на несколько секунд, будто ожидая от лошади ответа. Посреди торопливого ливня и фермерской суеты возникла молчаливая статуя. Трое. Мона подтянулась, перемахнула через серую спину, машинально убрала веточку из брюнетистой гривы и напоследок скользнула вниманием по теперь уже бывшему дому. Очередному. Стремена дёрнулись, Герда бодро фыркнула и понесла было всадницу прочь от привычного сельского уюта. До сознания в очередной раз донеслись знакомые крики, просившие остаться. Надсадно и обиженно звучали эти голоса, не понимающие, почему с ними так поступают. Их было много. С каждым разом всё больше. На их фоне ярко вспыхнул грустный голос Мэтта. — Береги её. Поводья тут же натянулись, получился слишком резкий разворот, от которого они обе чуть не полетели в грязь. Мона на Герде приблизилась к Мэтту, обогнула и свесилась к нему с седла. Ещё несколько секунд человечество им простит. Пока парень растерянно ловил её ледяную руку на своей шее, Кларк поймала его губы. Обветренные и грубые, весьма приятные в поцелуе. И почему раньше этого не сделала? Сейчас новые ценности казались ей ужасной глупостью.

***

— Эй, красотка. Кому из нас он это сказал? Они трусливым шагом огибали двух здоровенных титанов, пытаясь уйти как можно глубже за редкие деревья. Один из них сидел, расставив руки за спиной, и смотрел, казалось, в самую душу чернеющей туче. Второй шёл громкой поступью в его сторону и скоро мог бы обнаружить рядом человека. Мона потому и пряталась за лошадью, стараясь даже шагать с ней в ногу и ни в коем случае не глядеть на лица уродов. Сердце колотилось так, что порой не ясно было: это всё ещё оно — бьётся в последней истерике — или же сзади приближается третий. Губы шевелились почти беззвучно, будто пытаясь мимо воли хозяйки отвлечь её от животного ужаса. — Я даже не сразу поняла, что его любимицу угнала. В этом мы с тобой, видимо, похожи. А ещё у меня волосы когда-то были, как у тебя. Длинные, тёмные. Если вытащишь меня из этого ада, обещаю заплетать тебе косички, — мысли не задерживались, сразу снимаясь с языка, упряжка в руках ритмично содрогалась в такт огромным шагам, голос дрожал. По мере углубления в рощу под ногами оказывалось всё больше мелких кустарников и опавших веток. Моне приходилось силой удерживать Герду, чтобы не пёрла напролом. Лошадь-то перешагнёт, а ей придётся неслабо извернуться, чтобы не нашуметь в трескучих зарослях. Каждый шаг давался с трудом. Позади было каких-то полчаса галопа — быстрого, но осторожного: не хватало ещё травмировать скакуна в открытом поле. Впрочем, один раз дыхание Моны перехватило: Герда поскользнулась и недовольно проворчала от боли. Всадница не успела решить: пытаться удержаться в седле или готовиться к падению. В итоге коленями сжала лошадь с боков, но носом всё-таки долетела до её затылка. Не смертельно, только кровь ещё долго стекала к подбородку. Не было ни секунды времени на умывания. Неподвижная огромная макушка выглянула из-за холма непреодолимым препятствием. Впоследствии Мона, в безумном бреду спасаясь от страха, размышляла: если бы у Герды тоже сердце ушло в пятки, то в какие? И вот они бредут по большой дуге от титанов, явно отклоняясь от намеченного курса и рискуя не то, что не найти табун, но и напрочь заблудиться. Густые сумерки отлично этому способствовали. Во времени Мона уже точно потерялась, а наступающая ночь была лучшим другом и страшной ловушкой одновременно. Как ни старалась Кларк удалиться от опасности, огромные шаги только громче отдавались в перепонках. Что она знала о титанах? Они здоровенные, мерзкие, разных размеров и разной же степени уродливости, а ещё питаются людьми и солнечным светом. В теории можно было бы отсидеться под ближайшим валуном, пока светило не соизволит провалиться под землю. Но хрен знает, как они нас находят. В теории они меня скоро унюхают и даже не подавятся. По какому кругу я эти мысли гоняю? Отсидеться бы… На кой чёрт вообще попёрлась, нереально же кого-то найти в таких условиях. — А знаешь, я бы всё равно скоро смылась от вас. Мона время от времени переключала поток мыслей, но неосознанно всё же поглядывала вокруг в поисках укрытия, сосредоточенно высматривая в стороне хоть что-то подходящее. В стороне — в этом была главная ошибка. Потому что впереди, шагах в двадцати, из-за дерева на неё уже смотрела пара голодных глаз. Неаккуратный хруст, и на пути встало готовое к броску существо. Моне стоило бы раньше обратить внимание на волнение Герды, но теперь было поздно. Та вздыбилась, громко заржала и с силой потянула поводья. Мона с размаху грохнулась под копыта, приложилась спиной о едва торчащий из-под земли камень и получила не сильный — по лошадиным меркам — удар под рёбра. Солнце резко скрылось и оставило всех в кромешной тьме. Хорошо это или плохо, Мона не поняла, только проморгалась и быстро вернулась в сознание от животных криков. Когда тёмная пелена боли спала с глаз, она различила кобылу, машущую копытами перед хищной пастью. Волк скакал вокруг, целясь в мощные ляшки лошади, но вынужден был всё время уворачиваться. — Беги, дурёха! — она поднялась и увидела, как дикому зверю копытом прилетело по мохнатому боку. И краем уха отметила, что громких шагов стало непростительно больше. Волк заскулил и отскочил в сторону. Герда, вопреки здравому смыслу или хотя бы инстинктам, не подалась в бега, а продолжала страшно нависать над ним. Кларк не могла остаться в стороне: перетерпев приступ острой боли, она подобрала какую-то сухую корягу и с рыком кинулась к ним. Главное было показать уверенность и бесстрашие, даже если придётся внушить их самой себе. Ослабленный зверь легко увернулся от палки. Ожидаемо — Моне не хотелось в самом деле ему навредить. Эта неуместная забота взбесила её саму — даже в страшнейшую, возможно, последнюю минуту жизни она заботилась о напавшем на неё животном. Разок ему всё-таки прижгло затылок, и, пока он поднимался на подкосившиеся ноги, Мона судорожно пыталась отодрать предательски застрявшие между веток поводья. В то мгновение, когда она потянулась к набедренным ножнам, а волк пружиной сжался перед стремительной атакой, частые шаги смешались с хрустом ломающихся деревьев. Титан, относительно мелкий для своих сородичей, ворвался в поле зрения светлым пятном. Всё произошло быстро: зубы впились в голень, лезвие резануло кожу, в сторону светлого пятна полетела сухая палка. В будущем Мона посчитает этот эпизод выдумкой больной фантазии или страшным сном. По роще несётся всадница на обезумевшей лошади с порванной ногой. В спину им рычит озлобленный волк — и это определённо меньшая из проблем. Потому что сзади преследует ещё и быстрый трёхметровый уродец, тянущий кривые пальцы по её душу. Тот титан, что медленно двигался где-то в стороне, теперь шёл ровно за добычей. Шаги были всё такими же размеренными, но по-прежнему огромными. Это ужасно нервировало: сложно было понять его настоящую скорость. И, будто этого мало, заклинающий небо людоед встал на четвереньки и по-детски старался догнать свой ужин. Хоть этот тормоз, слава стенам! Герда неслась во весь опор. Она сама выбирала маршрут, огибала деревья там, куда верные ноги несли её. Моне приходилось лишь крепко держаться за оставшуюся сбрую, чтобы не улететь из седла. Она даже нож сложить не успела — так и сжимала его в зубах, снова морщась от противного металлического привкуса. Когда деревья совсем закончились, Кларк обернулась. Похоже, раненый волк давно отстал. Из титанов вышел из леса только самый мелкий — и тот уже не бежал, а еле плёлся, путаясь в ногах, пока совсем не упал. По крайней мере, именно так Мона считала движение светлого пятна, и, пролетев ещё пару-тройку сотен метров, потянула на себя гриву Герды. Всё. Кончился. И дождь, кстати, тоже. Трава казалась самой мягкой постелью, какую только можно представить. Упав на неё ушибленной спиной, Мона раскинула руки. Рядом хромала её напарница по несчастью и мерно жевала мокрую траву. Во рту пересохло. Кларк перевернулась на живот, зарылась лицом в густой ковёр, охлаждая пульсирующий лоб. Собрала губами несколько дождевых капель. Они смешались с кровью на её лице и ещё раз напомнили, сколько всего она пережила за эти пару часов. Мона вытирала нос о щекотную траву, лёжа посреди титаньего поля, и уговаривала себя не поддаваться страху. Святая Мария, ну что же ты? Подсобрав рассудок в кучу, она вслепую пощупала раненую ногу Герды. Та взбрыкнула, когда пальцы надавили на места с едва подсохшей кровью. Скорее всего, ничего серьёзного, но нельзя было сказать наверняка. Главное, что она могла бежать, по крайней мере, ещё какое-то время. И терять его было бы непростительно. Кларк связала вместе два конца обрезанной узды, аккуратно влезла на лошадь и огляделась. Вы когда-нибудь пробовали ориентироваться в кромешной тьме? Без фонаря, карты и света звёзд? Глаза постепенно привыкли ко мраку, но легче от этого не стало. Почти наугад Мона направила морду лошади в ночь. Порядка двух часов по собственным прикидкам она скакала, крича и свистя, ни на что особо не надеясь, торопясь добраться до заветных ворот. Её испугало еле уловимое движение впереди. Что-то огромное, широкое перемещалось откуда-то с края внимания прямо на неё. Первая мысль: померещилось. Вторая: титаны! Третья догнала уже совсем близко к загадочному пятну. Она сперва не поверила. Её встретили беспокойным собачьим лаем, безразличным ржанием и — через несколько минут — строгим юношеским басом. Сперва один, а скоро и второй, парни подъехали к незваной гостье. Она чуть ли не на ходу выпрыгнула из седла и побежала обнимать Оскара — милого смешного Оскара, который с малолетства жил на той ферме и вот уже третий год самостоятельно выгуливал лошадей по окрестностям. Мона повисла у него на шее, будто желая убедиться, что всё это по-настоящему. С ним был Ли — новенький пастух, сирота, сосланный дедом «трудиться на благо общества». Он, конечно, тоже не остался без внимания, пускай и не такого живого.

***

Тогда они рассказали свою историю. Про ошибку Ли, про потерянных лошадей, про стаю волков, чтоб их. Такое ощущение, что после прорыва стены вся природа взбесилась. Старого Пирата загрызли, одну кобылу утащили, другую подрали, пришлось добить. У Ли, видимо, тоже крыша поехала, а Оскару пришлось разгребать, догонять, спасать. Мона слушала его рассказ, грея руки над фонарём и жуя безвкусный батончик. Слёзы подступали медленно, постепенно нагреваясь до жгучего состояния. Это всё, весь прошедший день был сплошной несправедливой шуткой. Было до боли обидно за каждое пострадавшее животное, за каждого беженца, за каждого солдата, который не был готов. Щёки намокли, и Оскар остановился на полуслове, не понимая. Так переживать из-за лошадей показалось ему чем-то странным. Он попытался сгладить острые углы: — Что такого ценного ты напихала в сумку, что даже еды не взяла? — он аккуратно усмехнулся. Кларк помедлила, сунула в рот последний кусок сухпайка и скомкала бумажную обёртку. Ли колдовал над раненной голенью Герды. Мона подошла сзади, заглянула ему через плечо. Затем наклонилась над лежащей рядом сбруей, отвязала свой мешок и бросила Оскару. В темноте блеснула пара маленьких круглых глаз. — Понятно. А ты-то чего приехала? Меняем поле или нас уже ждут дома? Мона недовольно уставилась на лицо мальчишки. Не в его стиле было бросаться такими шутками. Взгляды встретились. Тело окаменело. Он не знал… Как будто мало выпало на её долю злоключений, теперь судьба определила ей стать гонцом горя. Через несколько минут она будет рвать траву и волосы, слушая злой вой молодых парней. А пока… Мона, не произнеся ни слова, перевела взгляд на фонарь. Газ лишь слегка шипел, но уже заглушал собой вопящую тишину. Руки опустились, пальцы нащупали оставленный ею мусор. Бумага прошуршала и легонько затрещала над огнём. Кисть повернула тлеющий клочок к лицу девушки, обдав его лёгким теплом. Губы дрогнули и вытянулись, раздувая на влажной обёртке язычок пламени. Бумага загорелась. — Стена Мария. Зрачки сузились от близости огня. Лицо едва сморщилось. — Сегодня пала. Мелкий ветерок унёс чёрный пепел из обожжённых пальцев. Мир замер. — Нет у нас больше дома.

***

Спустя мучительно долгое время троица миновала заветные городские врата, затем вторые и наконец оказалась между Розой и Синой. Они успели пробраться в безопасность до того, как солнце разбудило титанов. Их становилось всё больше по мере приближения к назначенному месту, но все благополучно спали среди дымящихся трупов сородичей и кровавых человеческих ошмётков. Парни по её приказу (иначе и не назовёшь) погнали табун в штаб Разведкорпуса. Я тогда ещё не понимала, почему так поступаю. Все обстоятельства были против меня. Ужасно хотелось заявиться в штаб, хотя соваться туда мне явно не стоило. А ещё у меня ни одежды, ни еды, ни возможности поселиться где-то из-за кучи беженцев. Но раненую лошадь я всё равно забрала с собой.

***

Командующий появился на закате следующего дня. С видом мученика он приближался, держа коня за узду. Эрвин хромал, из-под рваной ткани на колене торчал пыльный бинт. Зацепило в бою. Он остановился чуть поодаль: живая, напуганная, злая. Мона даже не встала ему навстречу. Она повернула голову, осмотрела его от сапог до белобрысых бровей и продолжила ковырять палочкой пепел кострища. Самое страшное состояние — когда нет сил даже обрадоваться, когда всё хорошее — это всего лишь небольшое, ничего не значащее везение. С тем же успехом она могла просидеть здесь ещё пару дней. А после скрыться за горизонтом, так и не узнав, остался ли у Разведкорпуса прежний командир. И существует ли ещё Разведкорпус. Эрвин молча сел на землю рядом. Помедлил, прервал тишину: — Спасибо. Это было очень храбро. Мона упала на широкое плечо. Смит что-то рассказывал осипшим голосом. Про потери, про её огромный вклад. Она не слушала. Пепел принимал формы уродливых лиц, деревьев, лошадей, зубастой пасти. Она так ждала этой встречи, но теперь почти ничего не чувствовала. Зарыться бы в родную шею, уткнуться в грудь, да что теперь толку. Лагеря беженцев, обозлённые местные, потерянные земли и голод. Никто не спасёт их. Может быть, от титанов, но не от самих себя. Звучала очередная песня о её вступлении в Разведку, о помощи человечеству. — Уезжай, Эрвин. Спасай своё человечество. Он обнял её. Мона огрызалась — похоже, и правда была на пределе. Стоило быть с ней более чутким, одно неловкое движение — и она рассыпется на осколки, останется навсегда лежать возле потухшего костра. Сердце отчаянно искало способ её уберечь. Спрятать под крыло, держать рядом, не отпускать. Прикрывать в экспедициях или даже не выпускать из штаба, уж он придумает как. Уходя, Эрвин оставил кое-что из аптечки, какие-никакие припасы и горсть денег. Батончики от Оскара закончились ещё утром, это было кстати. Мона Лиза жевала очередной сухпаёк и смотрела на удаляющуюся в рыжий горизонт спину. Она даже не чмокнула его на прощание. Ничего уже не будет прежним. Кроме неба и этих рыжих закатов. Даже не чмокнул. Вернись, закинь её на плечо, унеси с собой, не бросай, не бросай её здесь!.. Сердце колотилось. Есть ли у меня право решать? Эта девчонка, простит ли она, если я верну её в корпус? Если из-за меня ей придётся раскрыть все свои карты? Но разве можно так её оставить? Ты ж видел, она буквально выгорела изнутри. Она не из тех, кто может рассыпаться. И она уже отказалась. Просто не понимает, что её ждёт. Что ты будешь делать, когда привезёшь её? Встанешь под дверью охранять верным псом? Признай наконец, у тебя больше нет времени на это. Возможно, больше ты её не увидишь. Эрвин остановился и повернул к ней одну голову. Он принял решение. Это стало последней каплей. Его профиль, обречённый до конца дней сражаться с неизведанной силой. Неизведанная сила, которая обязательно пробьёт и вторую стену, и третью, пока не сожрёт всех и каждого. Неизбежный конец света, который ей придётся наблюдать, перелистывая напоследок свою слишком длинную историю. Поводья сухо легли на колени. Можно было бы и дерево. А вдруг вернётся, вдруг найдёт? Хотелось надёжно укрыться от любопытных глаз и чужих страданий. Нашлась скала, река, нашёлся подходящий камень. Сбруя спуталась в узлы. Успеть до темноты. Успеть до титанов. Почти детская считалка. Она так давно не уходила, что уже не помнила, чего бояться. Узел, петля, узел. Глупая последняя встреча, как и положено. Вечные закаты: один, второй, третий. Родители, друзья, надежды. Дурацкое бессмертие. Вечная молодость. Небо цвета пожара. Если столкнуть камень, он покончит со всем этим ещё до погружения. И она столкнула.