Авторитет

      Соня затерявшись где-то в толпе, устало трет вспухшие глаза. Шумно вздыхает, растерянно переступает с ноги на ногу и заламывает краснющие костяшки, которые разбила накануне. Поднимает взгляд и в очередной раз изучает утреннее спокойное небо. Оглядывается вокруг: толпа девушек в одинаковой зелёной форме. Они медлительно строятся, переговариваются тихо и поправляют свой внешний вид, ровняя головные уборы.        С минуты на минуту начнется построение, на крыльцо выйдет администрация училища. Они торжественное поднимут флаг, включат государственный гимн, а после все командиры классов строевым шагом подойдут к директору и сдадут рапорт. Кульгавой тошно как в первый раз. Наигранная праздничность каждое утро, гнилой и навязанный фанатизм по теме. Она, кажется, в тысячный раз проклинает мать, за то что та решилась отдать её сюда. Это же проще чем ответственность за воспитание собственного ребенка, легче скинуть все обязанности на военное училище. Там же точно Соня превратится в стойкий стержень, станет чистым оголённым нервом, ежедневно хавая всё, что будут ей толдычить здесь. Она просто устала. Сама не понимает, дело в ежеминутной строгости и дисциплине или же в безразличии своих же родителей.        Путаясь в мыслях, она пропускает почти всю официальную часть, снова обращая внимание на центральную площадку только когда туда по очереди начинают выходить командиры. Взгляд Сони привычно прилипает к строгой светловолосой девушке. Её лицо не выражает никаких эмоций, только брови слегка сведены к переносице, а губы поджаты. Форма выглажена до идеального состояния, там не найти ни складки. Все движения отточены, ощущаются невесомо, хотя на деле знающим понятно, что каждая часть тела напряжена, словно натянутая струна.        У Кульгавой на долю секунды замирает сердце, наблюдая за четкостью чужих действий. Софья Григорьева пахнет как авторитет. Как главный предмет восхищения и идол, что в своём состоянии настолько естественен, будто готовился с момента рождения. Ей хочет подражать каждый, а те, кто говорит, что не хотят, просто нагло пиздят. Софья эталон примерного поведения, отличной дисциплины и перманентного стержня. Всего того, чего Кульгавая за годы в училище добиться так и не смогла. 

***

      Соня ворочается в узкой постели жутко. Который час мучается в попытках уснуть, жмурит глаза, уставшие за день. Мысли превращаются в клубок запутанных ниток. Все девушки вокруг давно сопят во сне, в комнате стоит гробовая тишина. И Кульгавая не имеет права издавать ни звука, потому что армейские условия строги.        Снова опускает тяжёлые веки и снова видит только светло-золотистые пряди, яркие зелёные глаза и будто вживую ощущает чужие прикосновения. Нет, это определенно точно ненормально, начинает переходить все возможные границы адекватности. Каждый божий день не иметь возможности уснуть из-за Григорьевой. Уже просто тошнит, хочется плеваться желчью. Зависть мешается со спутанными размышлениями. Соня гоняет мысли по замкнутому пространству, словно по боксерскому рингу, переосмысляет каждую поочередно, снова и снова носом зарывается в эту кашу.        Кульгавая где-то на уровне подсознания чует, что давно пересекла грань дозволенного, пусть и в пределах своей головы. Но ничего поделать с этим уже элементарно не может. И точно соврет, если начнет рассказывать, будто никогда не пыталась. Она специально принимала ванны в кипятке, ошпаривалась там и была уже близка к тому, чтобы начать совать руки в кипящую воду. Заставляла себя отжиматься, пока обессиленное тело не сдастся и не рухнет на землю. Даже неосознанно царапала себя, раздирая почти до крови плечи и сильную спину.        Но всё без толку. Софья Григорьева перманентно прописалась в чужой черепной коробке, сама того не зная. 

***

      Кульгавая утомленно присаживается на лавку, давая себе передышку всего в полминуты. Внутри неё сейчас орёт сирена, словно при пожарной сигнализации. Каждый день её приходится тащить сюда как собаку на поводке. Потому что Соня давно не боится начальника по строевой подготовке, наказаний за проступки и выговоров. Ведь хуже всего этого может быть только женская раздевалка.       Здесь стоит приторный запах сладких духов, пусть по правилам училища пользоваться ими запрещено, смешанный с ощутимым ароматом женского тела. Слишком тяжело контролировать себя, чтобы лишний раз не бросить взгляд на то, как какая-нибудь симпатичная девчонка стягивает с себя брюки. Вокруг слишком много оголенных кусков чужих тел. Настоящая пытка – находиться в окружении подтянутых девушек в отличной спортивной форме. Когда глаза неосознанно цепляются за каждый подтянутый живот с проступающим прессом, за подкачанные руки и грудь, которую обтягивают тугие форменные майки. И блядское кружево. Боже, кажется, что оно просто везде. Если взгляд Сони и падает куда-то, то обязательно на аккуратные бедра и задницу, обрамленные нежной тканью. Внутри от такого разжигается бушующий пожар, сирена завывает всё громче. Лицо багровеет, тяжелый узел внизу живота затягивается с большей и большей силой просто от нахождения в окружении этого. А когда кто-то рядом вместе с майкой случайно цепляет и топ, поднимая одежду выше приличного и оголяя грудь, Кульгавой кажется, что она сходит с ума. А потому просто пулей вылетает из помещения и бежит в туалет, проскакивая мимо душевой и ещё сильнее матерясь себе под нос.       Она умывается ледяной водой, трет глаза и утомленно смотрит на собственное отражение, а после, прислонившись к стене, в такой позе отсчитывает ровно десять бесконечно-нудных минут, пока не слышит громкий голос начальника, что эхом отскакивает от стен и подгоняет всех девушек. Соня выходит, когда всё затихает, несмело поворачивая замок на дверях туалета. Решает, что лучше придумать дурацкую отмазку, в которую никто не поверит, и соврать. Любое наказание за опоздание будет лучше, чем главная страница онлифанса перед глазами.        Приторный запах в раздевалке всё ещё держится, но с этим можно как-то справиться. Соня решает не торопиться, дать себе время переварить случившееся, крайне медлительно и нехотя начинает стягивать форму.        От растёгивания пуговицы на брюках её отвлекает хлопок входной двери. Не знает сама, что именно её так пугает: неожиданно громкий звук или та, что зашла. Григорьева в отличии от неё не медлит. Девушка быстро расшнуровывает тяжелые ботинки, скидывая их с ног и хочет продолжить, но очень не вовремя замечает глаза, выдающие заинтересованность и какую-то боязливость. С ног до головы осматривает Соню и с усмешкой произносит:  — Ну хоть не я одна влипла.        Кульгавой хватает только на неразборчивое мычание, потому она делает вид, будто так долго ковыряется с ширинкой, ведь разговаривать с Софьей как-то неловко и страшно. Но она не оставляет Соню в покое, продолжая: — Ты хоть из-за чего?        И тут отмолчаться уже совсем не получается. Рассказать настолько постыдную вещь у неё язык не поднимется, тем более самой Григорьевой.  — Да так, хуево стало че-то, — бурчит, желая побыстрее выбежать из раздевалки.        Софья в ответ на это озабоченно меняет выражение лица, оглядывает Кульгавую.  — Не дело, пошли к медсестре, — говорит серьёзно, начиная активней раздеваться, – только сбегаю к начальнику, предупрежу.       И видя потерянные глаза Кульгавой, сразу строго добавляет:  — И не смей отнекиваться. Я не потерплю у себя больных подчиненных.        Соня быстро кивает, понимая, что выхода у неё просто нет и стыдливо краснеет, прячет глаза, потому что в этот момент может видеть Григорьеву в одном белье. 

*** 

      Этой ночью Кульгавой совсем дурно. Пожалуй, даже хуже, чем все разы до этого. Ведь на этот раз она вспоминает не только мимолетные случайные переглядки, аккуратно собранные в пучок светлые волосы и выступающие из под рубашки острые ключицы. Теперь всё в разы хуже, потому что она каждую секунду вспоминает чужую невесомую ладонь на своей, что прилежно лежала там всё время осмотра, легкие поддерживающие поглаживания, тепло пальцев. К удивлению Софьи, никаких признаков болезни у Кульгавой обнаружено не было. Но после выхода из медицинского кабинета всё равно на всякий случай прикладывает руку ко лбу, решая измерить температуру Сони ещё раз.       И если с этим она может ещё хоть как-то справится, оправдывая всё банальным состраданием со стороны Григорьевой, то с увиденным в раздевалке ужиться не получается. Соня хочет завывать от переполняющих эмоций, до белых костяшек сжимает подушку, ведь после отбоя другого способа выплеснуть накопившееся напряжение нет.        И мучаясь в агонии собственных чувств, сама не замечает, как рука тянется куда-то вниз, потому что желание распутать узел в районе живота пеленой застилает сознание.

***

      Картинки в голове каждый вечер повторяются и Соня не знает, что вообще с этим делать. Снимать напряжение способом, уже ставшим привычкой, кажется дикостью. Она решает, что пора завязывать. Осталось перетерпеть всего-то несколько месяцев, а после они выпустятся и точно больше никогда не встретятся. Может, хоть тогда воспоминания Кульгавую оставят, она забудет их вместе с кадетским училищем как главный кошмар своей жизни.        Соня решает бесшумно вылезти из постели и прогуляться до умывальников, умыться, пусть и запрещено. Тихонько ползет по коридору, надеясь, что все дежурные давно спят. В туалете приятно-прохладно, пусть свет и слепит не привыкшие к ярким лампам глаза. Кульгавая выкручивает кран с холодной водой, трет лицо и рассматривает отражение в зеркале, а после резко подскакивает на месте, когда слышит протяжное «Бля» и шум в одной из кабинок.        Сердце непроизвольно начинает стучать, когда дверца легко отворяется и там показывается лицо Григорьевой. Та замечает её, а после тихо посмеивается и полушепотом произносит:  — Напугала, блять.        Соня замечает бычок в её руке и поднимает брови от удивления. От командира не ожидала.  — Что смотришь так, будто здесь строевик, а не я? – замечая округлившиеся глаза, ухмыляется и глубоко затягивается. — Здесь курить только ночью получается, когда шухера нет, к утру как раз проветриться успевает. А ты чего подскочила?        Кульгавая немного успокаивается, подходит ближе, опираясь на стену рядом. Пусть такая компания тоже щекочет нервы, но ей хотя бы не влетит за ночные похождения.  — Мысли уснуть не дают.        Софья хмыкает, выходя из кабинки и так же подпирая стену, снова глубоко затягивается. А после осторожно шепчет, почти на ухо из-за внезапной близости, вызывая табун мурашек по телу: — Тебе поможет, — и медленно тянет свою ладонь к чужому рту, давая возможность тоже затянуться.       Кульгавая осторожно вдыхает дым, пока пальца Софьи невесомо касаются её губ. Она старается зафиксировать в памяти этот фрагмент, думая позже решить, что будет делать с этим интимным воспоминанием.        Григорьева внимательно изучает профиль напротив, туша сигарету о стену  сзади и смывая её, заметая следы. А после возвращается обратно, заставляя Соню поежиться, когда задевает её шею своим горячим дыханием. В воздухе висит еле заметное напряжение, потому что, несмотря на ночную умиротворенность вокруг, Кульгавая держится ровно, боится шелохнуться.        И даже почти шарахается, в ответ на то, что Софья невинно заправляет выбившуюся прядь ей за ухо. Они обе молчат и думают о чем-то своём, окутанные мертвой тишиной и чувством, что в училище даже такие обыденные и безобидные вещи кажутся сладким запретным плодом.        Соня вся замирает, перестаёт дышать в один момент и слишком боится перевести взволнованный взгляд. Её чувства накрывают, как цунами, новой сильной волной. В этот момент хочется послать все прелюдии к черту, терпеть сейчас нет никаких сил. Она устала притворяться, будто всё стоит на своих местах, устала избегать и прятаться и уже просто не может терпеть поток личных мыслей.        Сводка правил, преследующая Кульгавую всю её жизни уже достала. И их негласные тоже. Она думает, что все эти гляделки и избегания невозможно как-то нормально оправдать, что Софья давно догадалась. Потому осмеливается сделать рискованный шаг в пропасть, резко поворачивая голову и обхватывая ладонями её лицо, тянет на себя.        Та, явно не ожидая, всё равно сразу решается на эту игру, смело цепляясь руками за талию Сони, кладет их устойчиво и притягивает максимально близко к себе. Эти прикосновения звоном в ушах отзываются. Губы Григорьевой на этом месте ощущаются чертовски правильно, рука путается где-то в светлых волосах. Ни одной мысли о том, что это ошибочно, не появляется. Только сожаления о том, что столько тянула с этим. Потому что ощущения в моменте напоминают ураган, что разошелся по всему организму волной нахлынувшего возбуждения. Кульгавая давит Софье на затылок, углубляя поцелуй, ведёт языком по нижней губе, чувствуя под собой едва заметную дрожь на это действие. А после нелепо улыбается прямо во время поцелуя в губы, от чего они останавливаются, горячим дыханием опаляя друг друга.        И Григорьева неловко сглатывает, бегает растерянными глазами по чужому лицу, а потом вдруг уверенно кладет ладонь Соне на затылок, легонько царапает ноготками кожу и снова тянет её к себе, ближе.