побег

I

Спроси зверя, чего он хочет. Зверь знает одно только слово: добычи.

К. Бальмонт.

Девочка пахнет модными и популярными «GOOD GIRL GONE BAD BY KILIAN», и от цветочных ароматов персика и нероли Ангелину начинает подташнивать. Это не так плохо как знаменитая пятерка от Шанель, которой приторно воняет в каждой маршрутке или электричке, но все еще достаточно плохо. Она пытается осторожно отодвинуться от соперницы, чтобы иметь возможность дышать свежим ночным воздухом, но та прилипает не хуже пиявки и буквально вдавливается острым локтем в бок. Тут же ойкает, правда, и убирает руку, но вместо ожидаемых извинений издает только печальное сиплое: «Блять». Голос у хорошей, но ставшей плохой девочки оказывается такой, словно она курит красный Премьер с самого рождения, - и эти звуки больше похожи на резкий скрип двери в абсолютной тишине дома. Ангелина бросает на девочку короткий взгляд. Подросток с лицом взрослой женщины смотрит на нее в ответ, выгибая любопытно аккуратно выщипанную темную бровь. В девочке странным образом сочетается все то, что обычно Ангелине (ну, кроме голоса и парфюма) очень нравится, но сочетание это все равно вызывает только отторжение. Как будто бы все так, только как-то …неправильно. Ангелине нравятся длинные тонкие руки, которые хочется трогать-целовать-гладить, с выступающими под кожей паутинками вен, но длинные тонкие руки этой девочки больше похожи на изломанные странные линии, постоянно выгибающиеся под странными углами. Нежности никакой ни в руках, ни в движениях, которая кажется Ангелине такой привлекательной в женщинах, не от слова совсем. Она угловатая и резкая, слишком нервно дергающаяся в бесплодных попытках остаться стоять на месте ровно. Ангелина таких знает. Дерзкие девочки, пытающиеся за всей этой напускной дерзостью спрятать испуганное растревоженное сердце, слишком часто разбивавшееся из-за других; девочки, гоняющие по венам наркотики, чтобы спрятаться от страшной удушающей реальности, в которой их любимый мальчик поднимает на них руку. Девочки, громко насмехающиеся над другими, чтобы их не ударили первыми, боящиеся стать посмешищем среди этой пугающей безликой толпы, которая за ними внимательно следит. Ангелине таких жалко. - Пялиться-то не надоело? – уточняет, едва разжимая губы, девочка, хотя сама смотрит точно так же своими большими светлыми глазами. В чужом взгляде читается и недовольство, и любопытство, и что-то такое темное, что можно найти в глазах только таких вот несчастных девочек. - Не надо грубить, – тихо говорит Ангелина, но ни капли не злится. На таких детей-переростков злиться не стоит: они грубят не от хорошей жизни, в конце концов, а потому что им постоянно больно и страшно. А страх они свой только за грубостью и умеют скрывать. - Типа, правильная? Изосимова может быть какой угодно, но только не правильной, поэтому она только пожимает плечами, отворачивается и смотрит только на снующих перед толпой операторов, расставляющих массивные стационарные объективы на треногах. У хорошей-плохой девочки рядом с ней не чувствуется никакой энергетики, кроме непомерного напускного эго, так что увидеть ее еще раз она не ожидает. Такие отпадают моментально.

II

Когда их выстраивают в очередь к готическому залу, заодно давая возможность разглядеть лица соперников, которые войдут в состав участников шоу, Ангелину выводят пятой. Она аккуратно пристраивается за молчаливым мужчиной в неряшливом балахоне, что-то усердно печатающем в телефоне, и наконец-то позволяет себе немного расслабиться. Испытания были достаточно простыми – от нее даже не потребовалось особых усилий, но сейчас, когда все позади, тело начинает ныть от физической усталости и недосыпа. Ей приходится то и дело переступать с ноги на ногу просто для того, чтобы разбудить мозг хоть какой-то активностью. Из тех, кого привели раньше, она отмечает только полноватую женщину, тяжело опирающуюся на трость: есть в ней что-то такое, что буквально кричит о силе. Шестым приводят Череватого, который занимает свое место прямо позади Ангелины и опирается всем телом о кирпичную стену, прежде чем тяжело вздохнуть и пробормотать о том, как же ему все надоели. «Все надоели» - это Ангелина для себя переводит, потому что вырывается из чужого рта, конечно, совсем не литературная тирада. Участие Влада в этом сезоне, к ее собственному удивлению, делает Ангелину невыносимо довольной – с такими соперниками ей скучать точно не придется. Она тянется в сумку за пачкой Chapman. Закуривает, запрокидывая голову к небу и закрывая глаза, и горьковатый дым проходится по легким приятным расслаблением. Бросить курить у нее за несколько лет так и не получилось, так что больше она и не пытается. Когда-то давно, когда Ангелина еще училась в университете (ох, как же давно это было), одна из преподавательниц, в своем потоке сознания свернувшая с темы лекции на болтовню о жизни, сказала: «Есть вот, знаете, женщины, которым идет курить. Вот они стоят такие аристократично-элегантные, затягиваются красиво… Глаза от таких отвести невозможно!». Ангелина эту фразу наизусть запомнила и какое-то время искренне пыталась курить именно так – чтобы и элегантно, и аристократично, и красиво. И, самое главное, прямо возле того окна, где все время останавливалась та самая преподавательница. Можно же было тогда и в здании курить… Еще где-то через пару месяцев тема всплыла снова. «Вот вы, Гелечка, курите совершенно отвратительно. Как заводской рабочий, а не как аристократка», - сказала преподавательница. Сейчас Ангелина – с высоты прожитых лет – думает, что той попросту надоело выходить из кабинета прямиком в клубы дыма к восхищенной студентке. Сейчас ей бы и самой такое надоело. Она затягивается еще раз, глубоко, но совершенно не элегантно. Звуки, наполняющие мир вокруг, кажутся неестественно громкими: вот вздыхает Череватый, начиная ругаться с еще какими-то участниками, вот оператор проносится мимо, проверяя, все ли на месте, вот приводят еще кого-то… Сначала появляется GOOD GIRL GONE BAD BY KILIAN, сразу после – еще до того, как раздраженная на вселенную и этого самого KILIAN Ангелина успевает открыть глаза, - сиплый прокуренный голос: - Зажигалки-то не найдется? Изосимова вздыхает, в точности копируя вздохи Череватого, и открывает глаза. Девочка и правда тут – все такая же нервно-дерганная и нескладная, разве что для приличия накинувшая на платье объемный полушубок. Острый разлет ключиц, маленькая впадинка между ними, глубокие линии теней, подчеркивающие линию шеи, - это новое. - Найдется, девонька, если попросить. Девочка застывает, явно смущенная странным устаревшим обращением, но почти сразу же требовательно протягивает руку: - Плиз. Э-э-э, - узкие губы смешно кривятся, - ну, то есть, э-э-э, пожалуйста? Зажигалку Ангелине не жалко. Кому вообще будет жалко пластиковую зажигалку уродливого розового цвета, добытую за тридцать рублей на вокзале? Девочка прикуривает, скосив глаза на самый кончик сигареты, где разгорается огонек, довольно цокает языком – сигарета при этом чуть не вываливается изо рта – и затягивается. Есть вот, знаете, женщины, которым идет курить. Ангелина забирает зажигалку, совершенно постыдно признавая собственную слабость к красиво курящим девушкам, потому что отвести взгляд от того, как чужие губы обхватывают фильтр, сжимаясь, а щеки втягиваются при вдохе, у нее совсем не получается. Не помогает и то, что, пытаясь схватить уродливый розовый пластик, она совершенно случайно касается пальцами нежной кожи узкой ладони. - Спасибо, - кивает девочка, прежде чем развернуться на смехотворно высоких каблуках и устремиться в самый конец выстроившейся наконец очереди участников. В легких Ангелины остается плохая-хорошая девочка и терпкий дым Премьера.

III

Съемная квартира расположена в такой глуши, что как будто бы и не в Москве вовсе, и Ангелина минут десять стоит перед обшарпанной парадной, разглядывая выбитые окна на лестничной клетке второго этажа и с сожалением вспоминая красивый холл отеля, в котором останавливалась раньше. Можно было бы найти и что-то поадекватнее, что-то поближе, но Ангелине по всем правилам нужно отыгрывать роль аскета, так что из всех имеющихся вариантом она выбирает этот, о чем почти сразу же начинает жалеть. Место пахнет унынием и отчаянием, как пахнет любой спальный район, спрятанный посреди массивных туш заводов, и каждое здание, выкрашенное в тоскливый серый цвет, отзывается ноющей болью и стонет, впитывая в свои бетонные стены депрессию и беды жильцов. На погосте жизни и радости больше, чем в таких вот спальниках. Стальная дверь, изуродованная пошлыми надписями, с грохотом открывается, выпуская на улицу покрасневшего от алкоголя дородного мужчину в растянутых серых тренировочных штанах и майке-алкоголичке. Чуть не споткнувшись об узкий порожек, яркий представитель местного контингента громко ругается себе под поломанный нос, прежде чем замечает замершую перед подъездом Ангелину. С неожиданной грацией мужчина выпрямляется, цокает языком и очень громко заявляет, глядя Изосимовой прямо в глаза: - Ух, какая л-лярва! Ангелина кисло думает, что, в общем-то, сама виновата. Остальные экстрасенсы, как нормальные люди, заезжают в дорогие апартаменты поближе к центру, не жалея денег на комфорт, и ни про каких лярв не слышат. - И вам доброго дня, - все же выдает она совершенно спокойное приветствие, сжимая ручку пластикового чемодана покрепче и мысленно уже представляя, как будет отбиваться от настойчивого представителя мужского пола то ли голыми руками, то ли этим самым чемоданом. Ни тем, ни тем отбиваться не хочется. Хочется обратно в родной Питер и в родную квартиру в такой же родной новостройке, где соседи сплошняком молодые пары с детьми. - Ты охуел?! – доносится откуда-то сверху женский сиплый голос. Из окна пятого этажа высовывается такая себе Рапунцель с грязными лохматыми космами и фиолетовым фингалом под глазом, но алкогольный принц, только что оценивавший Изосимову, моментально тушуется и как-то даже краснеет – то ли водка накатывает, то ли стыд. – Только, блять, из дома вышел, скотина, а уже баб клеишь? Под моим-то носом? Вот же скотобаза! А ну пошел за хлебом! - П-простите, - бубнит мужчина, не смея поднять взгляд на Ангелину. – Иду, дорогая! Дорогая следит за Ангелиной взглядом рассерженного коршуна, заприметившего луговую мышку, и Ангелине очень хочется как-то подать знак, что на мужчину в майке-алкоголичке она никаким образом претендовать не собирается. Она, конечно, свободная и одинокая женщина, но все-таки не настолько отчаявшаяся. Спертый воздух в парадной ожидаемо пахнет бытовыми и человеческими отходами, а происхождение загадочного коричневого пятна, размазанного по облупленной зеленой стене выяснять совершенно не хочется. На белоснежном радиаторе, видимо, недавно замененном и служащим теперь единственным светлым пятном в этом буйстве красок, валяется мятая пачка Премьера и грязный от копоти шприц – хорошо хоть без иголки. На пустой картонной доске объявлений одиноко висит издевательская надпись: «Добро пожаловать в 3-й подъезд!». Еще более издевательская надпись красуется на вырванном тетрадном листке, приклеенном скотчем к дверям лифта: «Лифт не работает». Такой же тетрадный листик, обернутый вокруг защелки мусоропровода, сообщает о том, что дверцу мусоропровода надо закрывать – иначе оттуда лезут крысы. Фантазия сразу же подбрасывает картинку, в которой гигантская крыса прямиком из Щелкунчика тонкими лапками отодвигает защелку мусоропровода, высовывает длинный черный нос и пискляво сообщает: «Добро пожаловать в третий подъезд! Лифт не работает! Сердечно благодарю, что не закрыли дверцу!». Ангелина вздыхает, поднимает чемодан повыше, радуясь, что решила обойтись только ритуальными принадлежностями и парой предметов одежды, и медленно поднимается на заветный пятый этаж, останавливаясь на каждом пролете. Каждое движение машинальное: шаг, приподнять чемодан, переставляя его на следующую ступеньку, еще шаг, выдох. Мысли, роящиеся в голове, отвлекают от безысходности ситуации – думает Ангелина только о сегодняшней съемке. Она, на самом деле, не знает, чего ожидала от этого шоу, но точно не ожидала ни наглости Череватого, ввалившегося в готический зал как к себе домой, ни кричащего эпатажа Лины Джебисашвили, уступившей ей право называться полным именем и сократившей свое до этого странного огрызка. Еще меньше она ожидала того, что на Битву действительно пустят кого-то, кто не верит ни в порчи, ни в проклятия. Как эта дурная девочка будет проходить испытания, где одни привороты, подклады и заговоры? Тут на одном эпатаже-то не выехать. Но красивая. Спрятавшая красоту под слоем штукатурки и яркой одеждой, но действительно красивая, начиная от больших светлых глаз и заканчивая этими модельными ногами от ушей. И ласковая такая, как будто за всем этим пафосом столько любви и нежности спрятано, что они из нее волнами выливаются. Таких девочек только обнимать, гладить и собой закрывать ото всех бед, чтобы никакая тьма такое сердце не тронула. Ну, думает Ангелина, становясь перед обшитой дверью своей съемной квартиры, пусть мужики и закрывают. Благо, что на Битве в этот раз что ни участник, то видный мужик. О томных взглядах в свою сторону она предпочитает не думать.

IV

На курилке ожидаемо много людей, так что Ангелина останавливается прямо под кричащим знаком не курить, вытаскивает из кармана куртки мятую пачку вишневого Chapman - и с облегчением затягивается, позволяя дыму прокатится клубами по легким. Коллеги, столпившиеся в застекленном квадрате, жмутся друг к другу как пингвины в зоопарке, и Изосимова предпочитает за этим зверинцем наблюдать со стороны, а не в нем участвовать. Лена, по ее собственным словам, бросившая курить и не испытывающая никакой тяги вернуться к сигаретам, устраивается на скамейке рядом и смотрит на торчащую из кармана Ангелины пачку с неземной тоской в глазах. - Ты бы к остальным присоединилась, - видимо, тоска по сигаретам заставляет людей говорить несусветные глупости. - А то стоишь тут одна. Нам с этими людьми еще недели и недели съемок. - Вот именно, - кивает Ангелина. - Недели и недели. Не надо их еще и пятнадцатью минутами перекура в моем присутствии баловать. Лена вздыхает так тяжело, словно ответ причиняет ей физическую боль. Ангелина подозревает, что вздох, скорее, служит способом надышаться дымом, тяги к которому совсем нет, и покурить пассивно. Впрочем, Лена ей нравится - у них достаточно много общего, они изучают схожие практики и мыслят в одном направлении - так что вслух свои подозрения она все же не проговаривает. Но на людей, собравшихся на курилке, все же смотрит. Среди них ожидаемо выделяются двое. Если к Череватому с его злыми шутками и грубостью, тут же сменяющейся довольной ухмылкой, все уже привыкли еще за время прошлого сезона, то привыкнуть к Джебисашвили оказывается гораздо сложнее. Ее много. Она громкая, ее шутки еще хуже шуток Влада - те хоть и злые, но хотя бы уместные; ее хриплый прокуренный голос звучит буквально везде. И, что хуже всего, когда Джебисашвили рядом - никто на других и не смотрит. Она притягивает взгляды своим эпатажем, и Изосимова даже не уверена, что это следствие хороших манипулятивных навыков. Нет, просто Джебисашвили такая сама по себе: яркая, взрывная и совершенно непредсказуемая. Ангелину такие люди раздражают. Особенно, если такие люди ведут себя как дети, называют себя пошлым словом медиум и не верят в основы основ. В порчи девочка, видите ли, не верит!.. Но больше всего в Джебисашвили ее раздражает то, что почему-то этой странной громкой девочке в теле взрослой женщины удается заставить ее почувствовать хоть что-то. Она годами - десятками лет! - учила себя не показывать эмоции, выдерживать это отрезвляющее спокойствие, чтобы какая-то выскочка так легко этот контроль над эмоциями у нее из рук вырвала? Джебисашвили даже не надо ничего делать, на самом-то деле. Она раздражает Ангелину просто своим существованием в одном пространстве с ней. Других людей можно отключить, представить их голоса фоновым белым шумом, чтобы сосредоточиться, но как отключить настолько громкого и вездесущего человека Ангелина пока не знает. Наличие белого конверта на первой же неделе у женщины, которую едва можно считать даже посредственным медиумом, тоже вносит свой вклад в общую чашу раздражения Ангелины. Она докуривает Chapman, больше не глядя в сторону курилки, и без особого интереса обсуждает с повеселевшей Леной предыдущий сезон битвы. Такси вызывать в час-пик все равно не кажется хорошей идеей, так что Ангелина никуда не спешит. - Ангелина Юрьевна! Или всё-таки спешит. - Ангелина Юрьевна! - повторяет Джебисашвили, врываясь в личное пространство Изосимовой запахом мокрого асфальта (парфюм выбирает себе под стать, эпатажно-тошнотворный) и осипшим голосом. - А что это вы к нам не присоединились? - В тесноте стоять не охота, - коротко отвечает ей Ангелина, чтобы той не было за что зацепиться. Джебисашвили цепляется. Сначала рукой за рукав куртки, потом - за слова: - Так я тогда составлю вам тут компанию? Ангелина так-то не сильно против самой Джебисашвили. Просто против Джебисашвили на расстоянии протянутой руки. - Составь, конечно! - Лена предательски улыбается, похлопывая ладонью по свободному месту на скамейке рядом, и медиум моментально туда падает, широко расставляя ноги и довольно ухмыляясь. Ангелина от чужих тощих ног в рваных джинсах взгляда оторвать почему-то не может. Ей нравятся округлые женственные формы, полные бедра и элегантные движения. У Лины - грация мальчика в теле девочки-подростка с анорексией. И все же есть в ней столько беспокойной энергии, что это просто сбивает Ангелину с толку и заставляет смотреть. - Быстро ты с Череватым контакт нашла, - заводит Лена разговор, когда молчание из просто некомфортного становится удушающим. Ангелина от чужого молчания никаких страданий не испытывает, но яркое пятно неоновых кроссовок на периферии заставляет ее то и дело скрипеть зубами. - Он сложный мальчик. - Да с хуев-то он сложный? - Джебисашвили пожимает плечами, мол, мальчик как мальчик. Вышеупомянутый мальчик коршуном наблюдает за оставшейся в стороне троицей и, судя по звукам с курилки, старательно оскорбляет кого-то из коллег. - Четкий пацан. По могилам бы не шарился, так вообще бы цены не было. Землю, блять, могильную в мешочке таскать? Илья Муромец, мать его. Сначала Ангелина думает, что от количества матов в чужой речи у нее завянут уши, но те почему-то остаются на месте, ни черта не вянут и продолжают слышать лишние звуки. - Этот четкий пацан, - она делает паузу, чтобы ясно дать понять, насколько невыносимо даже повторять эти слова, - обещал на тебя порчу навести. - Круто, - без особого энтузиазма отзывается Лина, вытаскивая из-за уха сигарету и вертя ее в дрожащих на холоде руках. - У меня аж руки от страха дрожат. Ангелина машинально переводит взгляд на покрасневшие пальцы, увешанные добрым десятком колец. Безвкусица. Как есть безвкусица. Но на Джебисашвили почему-то смотрится органично. - Ты правда в порчу не веришь? - зачем-то спрашивает Лена, и Ангелина рада, что этот крутящийся на языке вопрос задает кто-то другой. Лина моргает. Потягивается лениво, словно кошка, щелкает зажигалкой, высекая маленький огонек, и прикуривает в резко наступившей тишине. - Не верю. - Считаешь нас шарлатанами? - все-таки срывается ядовито с губ Изосимовой. Тридцать лет практики, тридцать лет муки среди всей той тьмы, что выпадает участью таким как она. А какая-то девочка с обочины так уверенно заявляет: не верю. К людям, считающим порчу выдумкой, Ангелина относится вполне нормально: людям-то все понимать и не положено. Но человек, считающий себя медиумом, утверждающий, что способен связаться с душами, просто не может игнорировать такие опасные вещи. Это безрассудно. Сила приходит к каждому в разных выражениях. Ангелине не нужно понимать, как работает Джебисашвили, чтобы верить, что вся эта связь с душами действительно существует. Но она же не ходит и не заявляет во всеуслышание, что все то, чем та занимается, - не более чем бред воспаленного сознания. - Не считаю, - удивленная резким тоном Лина вскидывает бровь и неуверенно оглядывается на спокойную Лену. - Просто в такие штуки не верю. Заебало про эти порчи с каждого угла слышать - про порчи и привороты. Если мужик бухой в хлам по трассе пиздует, то когда его собьет машина - это закономерность, а не родовое, блять, проклятие. - Закономерность, - соглашается Ангелина, с раздражением понимая, что начинает закипать. Все ее напускное привычное спокойствие тает весенним снегом. - Но если пять мужиков из одной семьи помирают за полгода? - Да хоть десять, - Лина машет рукой, явно не воспринимая слова всерьез. - Похуй вообще. В плане, не на смерть похуй, а... Ай, забейте. Не верю - и все тут. - Девонька, - шипит ей в ответ Изосимова. - Иди-ка ты курить к Череватому. Дай взрослым бабам спокойно поговорить. Удивительно, но Лина замолкает, недоумевающе глядя на ведьму своими большими зелёными глазами, и обидой залегает глубокая морщинка на переносице. Ангелине хочется толкнуться со всей силы в чужой разум, выпотрошить его на изнанку и понять. От собственных мыслей становится тошно, и она только сжимает зубы, когда Джебисашвили медленно, словно надеясь, что ее окликнут, поднимается, долго отряхивает совершенно чистые джинсы - и только потом уходит. Успевает уйти до того, как Ангелина не выдержит и сделает что-то непозволительное для того человека, которым хочет себя считать. - Она мне нравится, - между делом замечает Лена, доставая телефон и открывая приложение такси. Ехать им все равно в одну сторону – только Лене в нормальный отель, а Ангелине в глухомань, в которую даже такси ехать не хочет. - Она всем нравится. - Но не тебе? Ангелина уклончиво пожимает плечами. Будь ситуация другой, может, она была бы и не против такого пристального внимания от женщины на десять лет ее младше и на десять тонов громче. Но Джебисашвили приходит на Битву от скуки, липнет ко всем без разбора и с легкостью выигрывает первый в сезоне белый конверт, а Ангелина приходит на Битву сражаться. В ней десятки лет выдержки, десятки лет контроля над собственными эмоциями, чтобы казаться отрешенной и не пропускать чужую боль через себя. А Джебисашвили эту боль в себя впитывает, словно губка, вытягивает из людей и ей же упивается, страдает и мучается, но все равно впитывает. И в порчи, дурная, не верит.

V

Коллеги дают происходящему официальное название: холодная война. Не заметить странную динамику взаимоотношений двух тесок практически невозможно, это буквально витает в воздухе: и обнадеженные взгляды медиума, и упорное игнорирование существования соперницы ведьмой. Операторы так и вовсе пытаются убедить Ангелину хотя бы разок посмотреть на Джебисашвили в упор, обещая моментальный рост рейтингов, но Ангелина очень просит не лезть с непрошенными советами – и все так или иначе отстают. Ей сложно объяснить им, почему она на соперницу физически посмотреть не может, но еще сложнее – убедить себя этого не делать. Стоит закрыть глаза и расслабиться, как чужая аура захватывает все пространство, теплыми лучами расползается по льду, которым Ангелина себя старательно окружает, и яркими красками заливает все ее существо. Тот факт, что Лина играючи забирает конверт за конвертом, ничем не помогает. Сейчас, сидя в минивэне где-то на окраине забытой богом деревни, Ангелина чувствует себя разбитой от этой холодной войны, вести которую не намеревалась, и понятия не имеет, как вернуть себе контроль над собственными мыслями. Хуже всего то, что Лина меняет тактику – и вместо щенячьего взгляда Изосимовой теперь достается такой напор самоуверенной пошлости, что ей все сильнее хочется сдаться. Придумать себе, что это всего лишь способ расслабиться, отвести девочку к себе домой и позволить себе сделать с ней все, что так хочется. - А вы тут как тут, Ангелина Юрьевна, - ухмыляется Джебисашвили, заваливаясь в маленький тесный минивэн и тут же закидывая ноги на сиденье напротив. Ангелина с отвращением наблюдает, как с подошв совершенно отвратительных кроссовок (говнодавов, как сообщает ей сама Лина) слетают кусочки налипшей грязи, пачкая чехол. Манеры Джебисашвили не то что не признает, а с гордостью посылает очень далеко и очень надолго. Впрочем, заметив ее неодобрительный взгляд, медиум разочарованно стонет, но ноги убирает. В тесном пространстве практически невозможно не задеть другого человека, а Лина и не задеть - это вообще вещи несовместимые. Так что теперь в ногу Изосимовой упирается обтянутая черной кожей острая коленка. - Ты всегда так ноги раздвигаешь? - сквозь зубы спрашивает Ангелина. Ее вообще-то сложно вывести из себя. Но Лина практикуется в этом так, как не в состоянии практиковаться в выбранной профессии. Джебисашвили удивленно моргает, но тут же расплывается в широкой зубастой улыбке. Добра и тепла в этой улыбке столько же, сколько в оскале акулы: - Ну перед вами грех ноги не раздвинуть, Ангелина Юрьевна. С Линой в этом плане очень просто и очень сложно одновременно. Чувства такта у нее, конечно, нет и в помине, но зато задора и наглости хватает сполна. Как там? Дашь руку - отгрызет по локоть? Вот и отгрызает. А Ангелина на старости лет, видимо, настолько дурью мается, что только и делает, что эту самую руку прямо в чужую пасть запихивает. И еще удивляется, когда кусают. - Заебала ты меня, Джебисашвили, - вздыхает Изосимова, когда коленка, упирающаяся в ее бедро, начинает дрожать то ли от холода, то ли от нервов, то ли просто, чтобы ей досадить побольше. На мгновение она думает, что стоит пересесть на свободное место, но тут же вспоминает про грязь с кроссовок - и пусть Череватый своими черными джинсами это все собирает. Ангелина брюки портить не собирается. Джебисашвили наблюдает за ее внутренними метаниями с любопытством ученого, ставящего психологический эксперимент: - А как это мы от старославянского к матам перешли? Язык не отсохнет? - У тебя, я смотрю, уже столько лет не отсыхает, - кривится Ангелина. - Ты ж по-человечески не понимаешь. Буду, значит, на твоем языке разговаривать. - А лучше б вы на моем языке не разговаривали, а сид... Ангелина, забыв про положенные возрасту спокойствие, размеренность и мудрость, толкает локтем в чужие ребра, но, кажется, вред наносит только себе. Из плюсов: Джебисашвили затыкается и удивленно ойкает, потирая пострадавший бок. Из минусов: Ангелина с отвращением к себе самой очень ясно осознает, что гороховый шут вместо медиума слишком хорошо знает, как ее задеть. И словами, и коленкой. Пошлость ей не нравится. Это грубо и отвратительно, но почему-то пошлость Джебисашвили идет так же, как и эти уродливые шмотки, которые она себе таскает. Злит Ангелину не пошлость, на самом деле. - Злая вы, - медиум вздыхает и растягивается на сиденье, обхватывая руками изголовье. Из ее рта это предполагаемо уважительное «вы» вылетает очередным издевательством. - Я ж от всего сердца. Ангелина думает огрызнуться и уточнить, с каких пор у Джебисашвили в наличии сердце, но вовремя прикусывает язык: единственный способ победить медиума в разговоре - замолчать. Вся ее выдержка вылетает в форточку при виде этой женщины, и от осознания собственной слабости перед чужой открытостью хочется сбежать обратно в Питер. Как и ожидалось, Лине очень быстро становится скучно. Она ёрзает на сиденье с упорством пятилетнего ребенка с синдромом дефицита внимания, впервые севшего самолет, но стоит отдать должное - коленями больше не тычется. Смартфон ненадолго занимает ее, но минут через пять над ухом Ангелины раздается очень раздраженный вздох: - Скучно. А вам не скучно, Ангелина Юрьевна? Сидите тут, молчите. Надулись вот. - Ты действительно не веришь, что я и порчу на тебя наслать могу? - Не, если вы меня попортить хотите, так я ж только за! - радостно кивает Джебисашвили, довольная, что вернула разговор в исходное русло. Это конкретное русло Ангелине не нравится. На всякий случай, заметив тяжелый взгляд ведьмы, Лина уточняет: - Только вы ж не магическим способом, оки? Физическому буду только рада. - Шею тебе свернуть - это я и руками справлюсь, - огрызается Ангелина, впервые в жизни мечтая о том, чтобы в минивэн ввалился наконец Череватый. - Оу, - Джебисашвили ухмыляется, - я как-то не подумала, что вы по таким практикам… Изосимова повторяет трюк с локтем, но на этот раз бьет так сильно, что соперница очень удивленно и очень грустно ойкает, вжимаясь в спинку кресла, и обиженно сворачивается у окошка. В мутном отражении стекла виднеются только поджатые узкие губы и нахмурившиеся брови, и ненадолго Ангелине становится стыдно: вроде вот взрослая ответственная женщина, а такой дурью мается. Девочка ведет себя так отчаянно только потому, что Ангелина всем видом дает ей понять, что планирует игнорировать и дальше, хотя та ничего плохого-то и не сделала. Это на тебя не похоже, шепчет внутренний голос, так отчетливо напоминающий голос совести. Зачем тебе ее так мучить? То, что ты контроль теряешь – и этого боишься, так это же не ее вина, на самом деле? Стыд ползет по щекам уродливыми красными пятнами, обжигая кожу, и Ангелина почти тянется пальцами к чужой ладони, чтобы погладить и извиниться, но вовремя себя останавливает. Да, это не вина Лины, что ей впервые так сильно чего-то хочется, когда она привыкла отказываться от всех своих желаний, но и Лине-то стоит успокоиться. Чего она вообще хочет, дурная? Ей и сорока-то нет, куда ей на взрослых женщин заглядываться, куда это приведет вообще? Да, отчаянная и безрассудная, да, с легкостью пробивает любые стены, но ведь стоит иногда остановиться и просто подумать, а не сломя голову бросаться вперед, не думая о последствиях? Ангелина сжимает ладонь в кулак, впиваясь ногтями в нежную кожу, и смотрит только вперед.

VI

То, что Джебисашвили буквально ломает от того, что на нее не обращают внимания, Ангелина понимает слишком поздно и совершенно случайно. - Мне нужно кое-что спросить, - удивительно серьезно говорит ей Лина, закрывая своим худеньким телом выход. - И я бы очень хотела, чтобы ты мне ответила. Это первый раз, когда Джебисашвили обращается к ней на ты, со странным смятением думается Ангелине. Этого, впрочем, достаточно, чтобы заставить ее остановиться, пропуская вперед спешащего Ариэля, и кивком дать знак продолжать. Лина, правда, продолжает совсем не сразу. Вся ее наглая харизма исчезает с лица вместе с тонной макияжа, который она из раза в раз смывает после съемок, и теперь в чужих чертах Изосимова читает только чистую, ничем не прикрытую обиду. Лина мнется с ноги на ногу, сцепляет свои тонкие длинные пальцы в замок и нервно откашливается, но все ещё ничего не произносит. Впервые, в Ангелине нет раздражения. Неуверенная Джебисашвили ее пугает. - Почему ты меня не поздравляешь никогда? - наконец на одном дыхании спрашивает медиум и тут же обхватывает себя руками, словно пытаясь спрятаться. Боль, звучащая в голосе, вдруг начинает пульсирующим потоком выливаться дальше: - Никогда не смотришь. Никогда не слышишь. Я не могу понять, что я тебе сделала такого, что ты меня так игнорируешь. Со всеми - всеми! - смеешься, а я... А со мной? Я уже заебалась выше головы прыгать, чтобы ты хоть слово мне сказала. Я людям пришла помогать, а не за... Не за белыми конвертами. Хоть все их у меня забери, блять, я не расстроюсь. Просто объясни - почему? За что ты так со мной? Ангелина искренне хочет что-то ответить, но многолетняя выдержка уже трещит по швам и ей страшно от того, как мало усилий этой женщине нужно, чтобы вот так ворваться в ее жизнь. Лина Джебисашвили – стихийное бедствие, с которым она не в силах справиться, чертов ураган, противопоставить которому ей попросту нечего. Поэтому Ангелина делает то, что, как она думала, давно уже разучилась делать. Ангелина бежит.

VII

Хрупкое перемирие держится полторы недели. На съемках они даже кивают друг другу, пару раз на камеры касаются плечами (камеры все равно это вырезают, можно было и не стараться) и в целом ведут себя как два совершенно взрослых и адекватных человека. Но в какой-то момент, когда оператор дает отмашку о перерыве на перекур - и все спешат поскорее добраться до курилки, Лина задерживается у дверей, дожидаясь потерявшего куртку Влада, и Ангелина врезается в тонкий силуэт ее со всего размаха. Буквально. Она сталкивается с Джебисашвили грудью, пытаясь удержаться на ногах, хватается руками за чужие плечи - и толкает в сторону двери по инерции. Перемирие заканчивается в тот самый момент, когда Лина, ударившись спиной о резную дверь зала, тихо стонет. Перемирие заканчивается, потому что в этом стоне Ангелина не слышит боли. Они стоят так близко друг к другу, что она чувствует на своих губах рваное сбитое дыхание. - Блять, - с глухим поражением шепчет Лина, опуская глаза. - Г-геля, блять... Какая я тебе Геля, проносится мысль в голове у Ангелины, но тут же исчезает, сметаемая смятением и такой жадной страстью, что становится страшно. Лина в ее руках теплая, мягкая и такая живая, такая открытая, что отпустить кажется невозможным. Лина обезоруживающе красивая, вдруг понимает ведьма, не в силах отвести взгляд от длинных черных ресниц и опавшей на скулы туши. Может, резкая, слишком угловатая, но такая красивая... Она отшатывается. Лина смотрит на нее так, как очень давно никто не смотрел. О, Ангелина прекрасно знает, что она сама по себе красивая женщина, как знает и то, что в мужских взглядах, обращённых на нее, нет ничего, кроме похоти. Но эта странная нелепая девочка с лицом взрослой женщины, вечно шутящая про пошлость, смотрит на нее так, будто хочет увидеть. На этот раз побег удается так легко, что она начинает думать, что может к этому бегству и привыкнуть. В конце концов, ей удается сделать вид, что все в абсолютном порядке, и выйти из зала с высоко поднятой головой, ничем не показывая смятения в груди. Обиженный взгляд Лины прожигает ей спину.

VIII

Стопок у Веры дома не оказывается, поэтому водку приходится пить из гранёных советских стаканов, запивая клюквенным морсом и закусывая малосольными огурцами. Алкоголь проносится по пищеводу огненной волной, заставляя скривиться, но спустя пару глотков становится легче, а еще через несколько Ангелина чувствует себя настолько раскованной и далёкой от переживаний, что, кажется, могла бы взлететь. Взлететь у нее пока получается только на воздух. Битва, которая должна была стать всего лишь неплохим способом рассказать людям о себе да обменяться практиками со знающими людьми, неожиданно оказывается минным полем, на котором Изосимова изо дня в день подрывается. Вера, к счастью, ничего не спрашивает. Пьет водку маленькими глоточками, как горячий чай, аккуратно достает из стеклянной банки огурцы и вообще выглядит так элегантно-женственно, как Лине Джебисашвили не удастся выглядеть никогда. Может быть, поэтому Ангелина сидит здесь, а не в ресторане, куда все остальные пошли отмечать окончание очередной неделе съёмок. Может быть, именно потому, что ничто в Вере не напоминает ей о Лине. Может быть, поэтому Ангелина только о ней и может думать. Она смотрит на чужие медные волосы, уложенные в небрежную прическу, такую почти домашнюю, но все равно красивую; на полные губы, обхватывающие край стакана; на иссиня-черное платье, облегающее женственные полные формы, - и может думать только о том, что Лина выглядит совсем иначе. И это, наверное, не честно по отношению к Вере, но Вера не задает вопросов - и Ангелина ничего не говорит. С Верой просто. С Верой можно обсудить классику, послушать концерт скрипки, поговорить обо всех тех вещах, которые Ангелине так нравятся. Сотникова будет рассказывать ей что-то своим шелковистым мягким голосом, так приятно ласкающим слух. И это так просто по сравнению с тем, что ее может ждать в том ресторане. - Надо было брать вино, - вздыхает Ангелина, когда водка становится на вкус как вода. От одной мысли о том, как плохо ей будет завтра, хочется по-детски расплакаться, но вместо этого она наливает себе еще алкоголя и упорно пьет, чтобы забыться. - Ты хотела водку, - напоминает ей Вера, мягко улыбаясь. Их руки лежат на столе так близко, что почти касаются друг друга. Ангелине достаточно просто дернуть пальцами, чтобы почувствовать чужую кожу, и она ужасно хочет это сделать. Просто чтобы проверить, есть ли в ее мире что-то после Лины Джебисашвили. Тихое уютное молчание на кухне разрывает жуткий рингтон ее собственного телефона, и Изосимовой необязательно смотреть на экран, чтобы знать, кто звонит. В конце концов, она специально ставит эту мелодию ядерной сирены на одного-единственного человека, чтобы никогда этому человеку не отвечать. Но это первый раз, когда Лина действительно ей звонит. Она извиняется перед Верой, хватает телефон и выходит на лоджию, плотно закрыв за собой дверь, но вместо ответа выключает звук. Ей нельзя отвечать. Она в квартире невероятно красивой женщины, с которой у них много общего, и эта невероятно красивая женщина абсолютно точно собирается поцеловать ее в конце вечера - и продолжить все уже в совсем другой комнате. Ей нельзя отвечать. Ангелина отвечает. - Гель?.. На фоне слышно странный шум. Сначала она не может разобрать, что это, но вскоре понимает, что это звук оживленной проезжей части. Голос Лины хриплый и осипший под вечер, и ее имя произносится с таким удивлением, будто медиум уже не надеялась, что Ангелина поднимет трубку. От этого становится мучительно стыдно: собственное нежелание терять спокойную жизнь причиняет слишком много боли женщине, которая, на самом деле, не сделала ничего плохого. Я бы все на свете отдала, чтобы ты меня разлюбила. - Где ты? - вместо этого спрашивает Ангелина, прислушиваясь к собственным ощущениям. Картинки перед глазами, стоит ей обратиться взглядом внутрь, сбивают с толку. Сила никогда не показывает ей четкие кадры, превращая их в странный сломанный калейдоскоп, но даже так Изосимова может абсолютно точно сказать, что Лина давно не в ресторане с другими. - Н-не знаю, - смеется Джебисашвили и тут же грустно шмыгает носом: - Тут холодно. Трезвую Лину еще можно игнорировать, но от пьяной Лины у нее разрывается сердце. - Где ты? - уже мягче спрашивает Изосимова, изо всех сил стараясь сосредоточиться на мутном изображении перед своими глазами. Потом, подумав, зачем-то добавляет: - Где ты, девочка? Это звучит так правильно, что становится тошно от себя самой. - Г-гель, я не думала, что ты ответишь, - растерянно признается ей Лина, не обращая внимания на вопрос. - Х-хотела завтра пошутить, что ты слишком древняя, чтобы пользоваться благами цивилизации - телефоном в том числе. Ну не в плане, что старая, а в плане что... Ну... - Так зачем звонила тогда? Пошутить? Лина долго молчит. В трубке слышится ее рваное дыхание, шум проезжающих мимо машин и скрип кроссовок. Ангелине бы бросить трубку и вернуться обратно к Вере, но Ангелина терпеливо ждет. - Голос твой хотела услышать, - очень тихо и очень нервно шепчет Джебисашвили. - Я знаю, ты там думаешь, типа, дурная девка и все такое. Себе что-то напридумывала, влюбилась и теперь тебе жизнь портит. Но, блять, Гель, мне так хуево - и я бы очень-очень хотела тебя не любить. Картинки вдруг выстраиваются в ровный ряд, и Ангелина наконец может видеть: и одинокую тонкую фигурку, бредущую вдоль цветастых неоновых вывесок магазинов, и влажные дорожки слез, заставляющие макияж размываться, и нездоровый блеск глаз. Для такого громкого человека Лина очень тихо плачет. Я бы очень-очень хотела тебя не любить. Как объяснить ту боль, расцветающую шипами в груди после этих слов, Ангелина не знает, потому что она, вообще-то, тоже очень-очень этого хочет. - Есть у вас такая хуевина, как отворот? Типа, как приворот, только чтоб как отрезало? - Лина продолжает, задыхаясь. - Чтоб я на тебя не смотрела даже. Знаешь, как это ебано, каждый раз искать твой взгляд в этом сраном зале и знать, что ты на меня смотреть не хочешь? - Солнце мое, - вырывается против воли у Ангелины, - прости меня. Я не... Лина ее не слушает: - Я знаю, что веду себя как истеричка. Блять, да я сама ненавижу такое, когда, типа, один человек не любит, а другой продолжает до него доебываться. Знаю, что хуета! И мне очень жаль, слышишь? Я... Гель, я стану лучше, хорошо? Незаметнее. Клянусь, что не буду тебя больше доставать. Это все блядский алкоголь, а я такая дура, понимаешь? Гель, я стану лучше, хорошо? Незаметнее. Острая боль в ладони заставляет Ангелину бросить взгляд вниз: она так сжимает руку в кулак, что острые ногти оставляют на коже следы. Что она за человек такой? Лина Джебисашвили, королева эпатажа, из-за нее обещает стать незаметной. Ей хочется печально рассмеяться: как будто Лину когда-нибудь можно будет не заметить. Краем глаза она видит листающую на телевизоре каналы Веру, терпеливо ждущую ее к столу. Гель, я стану лучше, хорошо? - Я тебя заберу сейчас, - твердо заявляет Ангелина тоном, не терпящих пререканий. - И доведу до дома. - Гель, ты вообще слышала, что я... - Лина тяжело вздыхает, но все же пытается отказаться: - Я на такси доеду. - Не надо по ночам пьяной в такси кататься, - резко отзывается Изосимова, начиная нервничать от собственного глупого решения. Это безрассудство. Это не в ее стиле. Но это то, что ей необходимо. Так что Ангелина коротко повторяет: - Я тебя заберу. Только после того, как она нажимает на красную иконку отключения звонка, Ангелина замечает, что ее руки бьет мелкой дрожью.

IX

Бары на Тверской светят неоновыми вспышками в глаза, и Ангелине то и дело приходится потирать замерзшими пальцами ноющие виски, чтобы предотвратить неумолимо подступающую головную боль. Она чувствует себя совершенно чужой в этом ярком громком пространстве, заполненном красивыми молодыми людьми в модных одеждах, и ей кажется, что все они смотрят на нее с одной-единственной мыслью: тебе здесь не место. Тверская - праздник жизни и молодости, и если первое у Ангелины, конечно, ещё есть, то от второго давно уже ничего не осталось. Водка, делавшая ее легкой и счастливой, предательски выветривается из груди на первой же минуте выхода на морозный воздух. Несмотря на толпу людей, Лину она находит быстро. Джебисашвили сидит на бордюре возле какого-то большого бара, из которого грохочет басами странная музыка, но лица ее Ангелина не видит: оно закрыто побелевшими ладонями. Плечи женщины, скрытые дутой курткой, трясутся, и все в Ангелине тянется к ней - обнять, поддержать, утешить. Вместо этого она останавливается рядом, осторожно касаясь пальцами кудрявой макушки без привычной шапочки, и мягко гладит Лину по голове, прижимая ее к своему бедру. - Привет, бедовая моя. Лина вздрагивает: - Не стоило. - Это уже мне решать, - тихо указывает ей на очевидные вещи Изосимова, подавляя в себе желание сказать женщине абсолютно все. Сказать: ты того стоишь. Сказать: девочка, но ты же стоишь всего. Видеть Лину такой убитой кажется кощунством. Видеть Лину такой убитой все равно, что видеть солнце погасшим, и Ангелина прекрасно знает, что случится, если солнце погаснет. - Гель, не презирай меня, пожалуйста. Мне завтра будет очень стыдно, но ты только не презирай меня, ладно? Я все исправлю. - Как я… - Ангелина сбивается с мысли, с ужасом понимая, до чего довела эту женщину. – Как я могу тебя презирать?.. Ты не сделала ничего плохого, ты… Милая, я просто… Слова умирают где-то в горле, так и не срываясь в морозный воздух, и Лина неожиданно поднимает голову, глядя совершенно трезвыми глазами. Ждет, пока Ангелина договорит, вслушивается в каждое слово, но правда в том, что Ангелине больше нечего сказать.

X

На вопрос, куда вызывать такси, медиум только пожимает плечами, поэтому точку Ангелина ставит на свою окраину, справедливо посчитав, что сама устроится на раскладном диване на кухне, а женщине отдаст кровать в спальне. О том, насколько опасно будет находиться вдвоем в тесном замкнутом пространстве однокомнатной квартиры, Ангелина вспоминает, когда уже втискивается на заднее сиденье такси, двигая Лину подальше к окну. Твердая острая коленка уже привычно упирается в бедро, но на этот раз Ангелина не говорит ровным счетом ничего, только кладет ладонь поверх и мягко сжимает. Это уступка собственной слабости, не более того. И все же от одного этого жеста в груди как будто расплетается туго завязанный узел, до этого так мешавший дышать. Ни в такси, ни в парадной они разговаривают. Лина только хихикает с тетрадных листов, расклеенных по всему периметру злополучного третьего подъезда, но даже в этом тихом смешке звучит больше испуга, чем веселья. Когда дверь квартиры захлопывается, и Ангелина поворачивается к своей сопернице, намереваясь взять у той куртку, наступает гробовая тишина. Лина нервно облизывает губы. Все спокойствие Изосимовой вылетает в форточку. Она делает единственное, что сейчас имеет смысл, - сдается. Ангелина знает, что этот шаг должна сделать первой, потому что Лина - дерзкая, самоуверенная и взбалмошная - никогда не потянется вперед первой, если не будет знать точно, что Ангелина сама этого хочет. Общаться словами через рот у них получается плохо, и при одной мысли о том, чтобы сказать вслух о собственных желаниях, все в груди начинает ныть от страха. Поэтому вместо любых слов она просто кладет ладонь у самого основания чужой шеи, пальцами касаясь места, где сбито шалит пульс, и ощущение теплой кожи, ощущение жизни заставляют Ангелину потянуться вперед и врезаться в чужие сухие губы своими. Они не маленькие девочки, поэтому в первом поцелуе нет никакой романтики. Страсти, на самом деле, в нем нет тоже: только болезненная нужда, - как будто если они не будут касаться губ друг друга, то попросту тут задохнутся. Лина пахнет дождем. Темная помада размазывается по лицу Ангелины, когда она врывается языком в чужой податливый рот и берет-берет-берет все то, что Джебисашвили готова ей дать. Влажное тепло встречает ее, и она жадно стонет от этого ощущения, когда чужой язык скользко и нетерпеливо двигается напротив ее собственного. Пульс под ее ладонью бьется с такой силой, что вибрирует эхом в груди. Она прикусывает нижнюю губу Лины, крепко стискивая зубами и оттягивая назад, и совершенно не ожидает услышать то, что вырывается из горла Джебисашвили. Лина не стонет. Лина скулит. Страсть - это яркое проявление чувств, это пламя, мерно горящее внутри, и Ангелине страсть знакома. Но то, что она чувствует к этой женщине, не похоже на страсть от слова совсем, потому что это потребность. Ей нужно касаться, ей нужно целовать эти губы. - Блять! - Лина отталкивает ее руками, выигрывая секундную передышку, и темная краска заливает ее высокие скулы. Она рвано дышит, и на губах ее блестит ниточка слюны, которую Ангелине так хочется собрать языком. - Блять, Геля, если ты сейчас меня не выебешь, я лично тебя прокляну, ясно? - Ясно, - усмехается Изосимова, отгоняя всякое желание пошутить про порчу, и притягивает женщину обратно в объятия. - Желание женщины для меня закон. Во второй раз Джебисашвили целуется совсем не так, как Ангелина могла ожидать: нет ни жадного языка, ни напора, ни-че-го. Только влажное шелковистое тепло мягкого рта, податливые губы и тихие гудящие стоны, срывающиеся прямо в рот Изосимовой. И весь запал, вся борьба разом исчезают из угловатого тела, когда Лина буквально растекается в ее руках. Под кончиками пальцев, расположенных прямо под челюстью, мерно отбивает ритм пульс, и ладони Ангелины горят от этого ощущения. Ей больше не хочется ни утешать эту странную красивую девочку, ни спасать ее, ни бороться с ней. Ей хочется собрать все тепло, что есть в ее сердце, и просто отдать его безвозмездно, потому что Лина такая... - Эй, - слабо шепчет она, отстраняясь, чтобы восстановить дыхание, и ее пальцы скользят в светлые кудри, осторожно запутываясь в них. - Посмотри на меня... Лина распахивает глаза так резко, словно только и ждала просьбы. - Эй, - отзывается эхом. Ангелина думает о том, что любая борьба изначально была бессмысленной, потому что Лина – стихия, с которой невозможно бороться. Изосимова не то, чтобы верит в судьбу, но почему-то точно знает, что ей было суждено сдаться на милость этой женщины.

XI

- Гелечка.. Лина похожа на кошку. Она трется щекой о подставленную ладонь, запутавшаяся в простынях, и медленно заторможенно моргает, слишком счастливая и слишком сонная, чтобы контролировать собственные движения. Ангелина выцеловывает каждую татуировку на чужой бледной коже, проходится языком вдоль позвоночника и отступает только тогда, когда узкая ладонь отталкивает ее под рваный хохот: - Гель, ну я не смогу еще раз. Ты из меня все мозги выебала... Ангелине хочется поспорить. Женское тело способно на удивительные вещи, и она точно знает, что может заставить Лину кончить еще раз как минимум. Ей очень хочется заставить Лину кончить еще раз. Желательно на язык. Но она только послушно отстраняется, не желая давить в первый же раз, и мысленно обещает себе, что в следующий раз обязательно возьмет все, на что это тело способно. - Прямо-таки все, миленькая? - она кошкой проскальзывает вперед, ложась рядом, и долго смотрит в красивое лицо напротив. Ладонь ее скользит по чужой маленькой груди, обводя твердые соски, поддразнивает, заставляя Лину удовлетворенно постанывать. - Ебать, да, - подтверждает Джебисашвили, прежде чем перекатиться вперед, игнорируя дразнящую руку, и бесцеремонно улечься Ангелине на грудь. - Ты точно не хочешь, чтобы я тебя трахнула? - Сегодня - твой день, солнце мое, - улыбается в вихрастую макушку Изосимова, прижимая женщину к себе покрепче. Все ее тело кажется бескостным от пережитых эмоций, и, хотя ей невыносимо хочется почувствовать чужой язык между своих бедер, тяжелое сонное дыхание Лины заставляет ее расслабиться. - Засыпай, хорошо? Теплое дыхание касается шеи: - Гелечка, а расскажешь мне что-нибудь, пока я засыпаю? Так что Ангелина рассказывает: шепчет долго-долго о том, какая Лина невероятная, какой это бесценный подарок, как это трепетно. Гладит ладонью спутавшиеся на затылке волосы, запутывается в светлых кудрях пальцами, мягко целует высокий лоб, покрытый испариной, и изо всех сил старается вывалить на Джебисашвили столько нежности, сколько в человеке может поместиться. Завтра, отгоняет она от себя дурные мысли, я обо всем подумаю завтра.