Вино и сожаления.

Дилюк сразу обращает внимание на его непривычно понурый вид. Кайа задумчив, на удивление тих и молчалив. Голос, которым он делает заказ, полон отрешённости, а вместо привычной «Полуденной смерти» в этот раз он отдаёт предпочтение обычному вину. Дилюк ничего не спрашивает, ничего не говорит, лишь хмурится, когда не слышит от него привычных подшучиваний и беззлобных насмешек, и подаёт заказанное. Один бокал, второй, третий, четвёртый… Так продолжается, пока возле Кайи не появляется четыре бутылки из-под вина, полностью опустошённые. Какое-то время Дилюк наблюдает за ним издалека. Кайа, разморённый выпивкой, сидит за барной стойкой совсем неподвижно; руки его сложены на деревянной столешнице, а голова уложена поверх них. И сам он по-прежнему необычайно тихий. Под чужими прикрытыми глазами Дилюк видит тень усталости, а чужие брови, на его взгляд, нахмурены уж слишком сильно. Всё естество Кайи, несмотря на весь выпитый им алкоголь, напряжено до предела — того и гляди, воздух вот-вот зазвенит. В какой-то момент продолжать и дальше смотреть на такого Кайю — напряжённого, вымученного, пьяного, отчасти даже, казалось, разбитого — становится выше его сил. Дилюк вздыхает, поднимается с насиженного места и практически бесшумно обходит барную стойку, присаживаясь на стул рядом с Кайей. Тот хмурится ещё сильнее, жмурит и без того закрытые глаза, словно чувствует чужое присутствие, вторжение в своё личное пространство. Однако лицо его разглаживается уже спустя минуту — в тот самый момент, как шершавая от множества мозолей, но тёплая рука Дилюка опускается ему на щёку; плечи Кайи заметно опускаются, расслабляясь. Дилюк не знает, спит тот или нет, но глаз Кайа так и не открывает, и Дилюк думает, что даже если не спал, то сейчас точно уснул. Он не знает, сколько времени сидит вот так — укрывая ладонью чужую прохладную щёку, но в какой-то момент ловит себя на мысли, что они не могут оставаться здесь вечно. С другой стороны — будить расслабившегося наконец мужчину ему не хочется тоже. Сердце отчего-то щемит при одном лишь взгляде на умиротворённое, некогда самое родное лицо; где-то глубоко внутри поселяются безграничная нежность и невыносимая тоска. Кайю нестерпимо хочется обнять, прижать поближе к себе, сказать ему, что вовсе не ненавидит его, что давно простил, и попросить больше не оставлять его одного. Но Дилюк не делает ничего из этого. Лишь тяжело вздыхает, возвращая себе остатки хладнокровия, и отнимает руку от лица напротив. В голове мелькает мысль сделать в таверне комнату и отвести её как раз для таких случаев, но Дилюк быстро отгоняет её; не хватало ещё надеяться на повторение подобной ситуации. Совсем уже спятил… Поднявшись со стула, Дилюк подходит к Кайе вплотную, после чего, подхватив под локоть, аккуратно его разворачивает и тянет на себя; тот со стула не поднимается и только наваливается на Дилюка, утыкаясь лицом ему прямо в грудь. Дилюк снова вздыхает. Он не может похвастать огромным запасом терпения, но с Кайей — пьяным и разбитым Кайей — по-другому нельзя: только сжать зубы и переступить через самого себя, прыгнуть выше собственной головы. Дилюк снова подхватывает мужчину под локти и, придерживая, чтобы не свалился на пол, разворачивается к нему спиной, после чего закидывает обе его руки себе на плечи. Кайа бормочет что-то невнятно себе под нос, пытается отстраниться, но Дилюк, на секунду потеряв самообладание, резко притягивает его к своей спине, дёргая за запястья, и Кайа, к его удивлению, тут же успокаивается. Тихий выдох облегчения срывается с губ Дилюка, когда он, чуть приседая, подхватывает Кайю под бёдрами и устраивает его на своей спине без каких-либо проблем или малейшего сопротивления со стороны последнего. Кайа на нём просто обмякает, расслабляясь окончательно, только руки его обвиваются вокруг шеи Дилюка плотным кольцом и держатся за него крепко-крепко, словно он по обычаю обнимает своё одеяло в холодные ночи. Дилюк проклинает себя и Кайю несколько раз по пути до его дома, потому что, хоть тот и висел на нём безвольной куклой, тащить на себе здоровенного, тяжёлого мужчину чёрт-те куда после нескольких длинных рабочих дней весьма утомительно. Если честно, Дилюк даже не помнит, когда в последний раз отдыхал; он и спать-то толком почти не спал, так — перебивался несколькими часами беспокойной дрёмы. Поэтому, когда он скидывает с себя тяжёлую ношу на чужую кровать, ему и самому до ужаса сильно хочется опуститься рядом и тут же уснуть. Но Дилюк себя останавливает, делает над собой очередное усилие. Он аккуратно укрывает Кайю откинутым до этого одеялом, подбивая его края под чужие бока, и краем глаза замечает, как тот щурится, а после приоткрывает глаз, не сокрытый повязкой. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Дилюк, склоняясь над ним. Кайа заторможенно моргает, медленно переводя на него взгляд, и вглядывается в его лицо сквозь полумрак ещё пару долгих мгновений. А затем так же медленно кивает. Дилюк кивает следом за ним. — Тогда спи, — только и говорит он. Мужчина снова поправляет одеяло, а после выпрямляется и разворачивается, намереваясь покинуть чужой дом, но чужие прохладные пальцы его останавливают, цепляясь некрепкой хваткой за его собственные. Дилюк оборачивается, удивлённо вскидывая брови, и в едва заметном проблеске света от заглядывающей в окно луны слишком хорошо рассматривает чужое выражение лица. Разбитое и отчаянное. Совсем не свойственное капитану кавалерии Ордо Фавониус. — Не уходи, — шепчет тот на грани слышимости, но даже так Дилюк слышит, как голос его срывается. — Останься со мной. Дилюк смотрит на него и глазам поверить не может. Это действительно Кайа перед ним прямо сейчас? Тот самый извечно самодовольный авантюрист? Да быть того не может… У Дилюка определённо помутнение рассудка, точно спятил. Но пальцы его Кайа не отпускает, держится за них беспомощно, словно утопающий за соломинку, и смотрит на него таким сокрушённым взглядом, что Дилюку становится дурно. У Дилюка где-то глубоко внутри вновь поселяется всепоглощающая тоска. Он смотрит на Кайю, на такого разбитого и отчаянного Кайю, и думает, что освободись он сейчас от его слабой хватки — и тот сломается. И Дилюк понимает, что ему этого совсем-совсем не хочется. Дилюк вспоминает своё желание обнять мужчину, и то разгорается в нём с новой силой, примешивая к чувству тоски в груди нежность и сожаление. Как бы он ни злился в прошлом, какой бы сильной ни была его обида на Кайю за его ложь, он всегда будет сожалеть о том, что оттолкнул от себя последнего, единственного родного сердцу человека, — и никогда не сможет выразить это словами. Луна скрывается за массивными, тяжёлыми облаками, погружая комнату в полнейший мрак, и последнее, за что успевает зацепиться взгляд Дилюка, это приподнятые вверх и сведённые к переносице в молебном жесте брови и бездонная горечь во взгляде напротив. Дилюк уверен, если бы луну не закрыли собой тучи, продолжи он и дальше смотреть в эту глубину — точно утонул бы. В повисшей тишине слишком отчётливо слышится сдавленный, надломленный смешок, и в то же мгновение Дилюк чувствует, как чужие прохладные пальцы разжимаются, готовые отпустить его собственные, а ещё — как болезненно сжимается его же, Дилюка, сердце. Почему-то это пугает, и он сам хватает чужую ладонь своей, крепко сдавливая. Секундная вспышка паники тут же сходит на нет, даря чувство успокоения. Ладонь в его собственной не сильно, но ощутимо дрожит, и мужчина слегка ослабляет хватку — но не для того, чтобы отпустить, а для того, чтобы перехватить поудобнее. Он сплетает свои пальцы с пальцами Кайи, формируя из их рук замок, и разворачивается к нему полностью, подходит ближе. — Хорошо, — мягко отвечает он и присаживается возле мужчины. — Я останусь с тобой. Буду рядом. Дилюк не видит лица Кайи, но ему кажется, что тот в любую секунду готов расплакаться — уж больно сильно начинают дрожать его пальцы, которыми он так и не решается ответно сжать ладонь Дилюка. Рагнвиндр не может сдержать нежной улыбки, рвущейся наружу прямо из закромов его души, потому что всё это неумолимо возвращает его в их общее детство. Когда-то давно он точно так же успокаивал Кайю. Тот в свою очередь судорожно вздыхает, видимо, не совладав с накатившими эмоциями, и несмело опускает пальцы на тыльную сторону чужой ладони; чуть погодя — так же несмело и едва ощутимо сжимает. Такие действия вызывают у Дилюка ещё одну улыбку, и он придвигается ближе к мужчине, практически вплотную, чуть ли не заваливаясь на него самого. А в следующий миг до его ушей доносится шорох, и он чувствует, как Кайа сворачивается клубком вокруг него, укладывая голову на его колени. Внутри тут же разливается тепло, которого Дилюк не чувствовал уже много лет, и кошки окончательно перестают скрести на душе. Свободной рукой он зарывается в чужие растрёпанные, но мягкие волосы, невесомо поглаживая и массируя кожу головы. Дыхание у Кайи от таких манипуляций совсем скоро выравнивается. Дилюк не знает, находился ли до сих пор Кайа под действием алкоголя или всё-таки осознавал всё происходящее до сего момента, но для него это больше и не имеет значения. Потому что Дилюк собирается действительно остаться — несмотря ни на что. Если это его шанс всё исправить, то он не хочет его упускать. Он останется здесь, рядом с Кайей, до самого утра, до самого его пробуждения, и даст понять, что ему можно доверять. И, если Кайа позволит, с этого момента Дилюк постарается избавиться от одиночества, которое поселилось у них в сердцах.