mahi mahi no mi

             Так много шума вокруг. Крики его имени, что чаяно зовут его, умоляя, прося. Он помнит, знает эти голоса, ни раз слышал их раньше, — но не в таком гулком беспорядке. И Зоро ломко ловит короткий глоток воздуха, прикрывая глаза. Ему нужна минута. Всего одна минута.        Кто-то открыл дверь, скрипнув, — или закрыл? Он не может понять, по крайней мере сейчас точно, когда все мысли в голове не оседают дольше, чем на пару секунд. И раздается еще один скрип, а за ним тихий щелчок. Открыли, значит, — сонно подбрасывает ему сознание, вновь спустя короткое мгновение утягивая его в сон.        Вдруг раздается звон стекла, — это кок раздает напитки? Или это Усопп тестирует новое изобретение? Нет… для такой возни слишком тихо, да и голоса Френки не слышно поблизости. А может, это Чоппер копошится в своих крошечных мензурках? Но прежде чем Зоро успевает спросить, он вновь проваливается в сон.        Слышится назойливое жужжание, будто муха пробралась в комнату и нацелилась Зоро прямо в ухо. Хотелось ее смахнуть и при возможности приложить вдоль крыльев, — но он так устал, что не успел и зацепиться за мысль, как темнота вновь силой утянула его в свои нетеплые объятья. Отдаленно, сквозь тяжесть тишины, льются голоса — тихие и осторожные, переходящие в шепот, от чего короткие волоски на руках встают дыбом. Он же… проснулся? Так зачем они шепчутся? А может, они и не шепчутся вовсе, медленно осознает Зоро. Уши словно заткнуло ватой, и, возможно, поэтому звуки звучат так отдаленно, хотя теплое присутствие рядом ощущается слишком явно. Один голос, второй… третий?        И сон опять тянет его вниз, пока у Зоро есть всего одно мгновение, чтобы сжать между зубов вопрос — какого черта он так устал?       Каждый раз, как он просыпается, всего за мгновение или два до того, как его вновь утянет в бессознание, он слышит эти же тихие голоса. Но сейчас они не навалились на него разом, а будто ждали своей очереди. Или… нет? Не может же он засыпать между каждой фразой? Это на него не похоже. Да, он мог порой пропустить мимо ушей, что говорит ему команда, но он не настолько груб, чтобы засыпать на каждом слове. Может такое и было — всего один или два раза, но тогда это были совсем бесполезные разговоры.        А этот кажется важным…       — Тупой мечник, — а, кок здесь. Но голос его звучит странно, как-то… не так. Голова идет кругом, и он не уверен, сколько прошло времени, когда он услышал поблизости уже другой голос. Ведь повар только что был здесь? Или он снова снится Зоро?        — Почему ты постоянно делаешь это? — и какого черта это рыжая ведьма звучит так грустно? Это на нее не похоже. Обычно она называет его идиотом и приправляет сверху добротным кулаком по голове. Что случалось, между прочим, довольно часто. Но когда он пытается вспомнить, как часто, в голове шумом ширится стена из пепла и пыли, — и чтобы пробить ее, потребовалось бы слишком много сил. Вот если бы рядом были его мечи…        А, где его мечи? И где он сам, черт возьми?       — С ним же все будет в порядке, да? — другой голос, гораздо мягче и тише. Откуда-то со стороны? Нет, кожей ощущает тепло совсем рядом с собой. И не нужно говорить так, будто он ни черта не слышит, — вот же он и с ним все в порядке. Вечно Усопп слишком сердечно воспринимает всякие бесполезные вещи. Хочется сказать ему, чтобы он заткнулся, может быть, пихнуть его в плечо и выбить всю слезливую дурь. Но никак не может собраться с силами.       Может, если он просто немного вздремнет, все будет… он так чертовски устал…       — Я больше не могу ничего сделать, — почти всхлипывает Чоппер, что заставляет Зоро нахмурить брови. Или, ему просто кажется, что он хмурится, но в полусонном состоянии он не может понять даже этого.        Он чувствует мягкое прикосновение к голове, и слышит еще более мягкий звук дыхания. И почти жуткое ощущение покоя в комнате заставляет его думать о Робин. Она всегда несет с собой тишину, а с тишиной — либо спокойствие, либо хаос. И сегодня, похоже, она выбрала спокойствие. Зоро не возражает: в голове гудит, в груди тоже, а за глазами неунимающийся острый зуд.        Грохот костей поблизости снова выхватывает Зоро из темноты. Он бы точно рассмеялся, если бы, конечно, мог: Брук настолько скрытен, что его порой бывает трудно заметить даже с хаки, но почему-то он всегда попадается, когда пытается просто прокрасться по кораблю. Скорее, он делает это специально, чтобы не напугать самых пугливых — Усоппа и Чоппера, но и те уже через секунду будут кататься в полу от смеха. Но вот если напугать Нами — Брук точно уйдет с синяком во все афро.        Говорит ли с ним Брук? Зоро не уверен. Он вообще мало в чем сейчас уверен.       И почему так темно?       Похоже, он просто снова заснул, — потому что сознание резко включается, когда что-то или кто-то грузом падает на его грудь. Вес не слишком тяжелый, но острая боль все равно цветет в месте удара. И, черт… больно действительно сильно.       — Луффи! — визг Чоппера просто восхитителен. Он явно старается не кричать на капитана, но плохо получается.       — Почему ему еще не лучше? — скулит он прямо в живот Зоро. А… то, что приземлилось на него, было головой Луффи. Конечно.       Он что, болен? Этого не может быть, он никогда не болеет. Ну по крайней мере, не настолько, чтобы даже Луффи забеспокоился. Ведь он не волновался даже тогда, когда Зоро разрезали все, заканчивая пятками, а в этот раз… Значит, что-то действительно не так.       И почему он больше не слышит Луффи? Но как только он понимает это, — его вновь тянет вниз, в гулкую темноту.        А когда вновь приходит в себя — голова словно набита песком. Они, что, снова сражаются с Крокодайлом? Нет, они далеко от Алабасты. И вообще, с тех пор они проплыли пол океана и столкнулись с бесчисленным количеством врагов. Враги... Им угрожает опасность? Нет, он не слышит ни хриплого смеха Луффи, ни криков кока, ни визга Нами. Так что… команда, по крайней мере, в безопасности.       Тогда почему, черт возьми, он не с ними?       Хочется встряхнуть головой, прогнать мысли, но не получается. Неужели он сломал шею? И медленно, словно выныривая от особенно глубокого сна, Зоро начинает чувствовать себя яснее — будто его вытащили из-под тяжести воды, и он наконец может слышать и ощущать свое тело.       Он чувствует себя так, словно получил один из ударов Луффи в голову. Тело ломит, но он не помнит, чтобы дрался с капитаном, — а если всему виной стычка с поваром, какого хрена он вообще лежит тут и ноет о боли? Обычно кок специально и по-идиотски не применяет всю силу, чтобы хорошенько приложить его по голове, потому что якобы бить полуслепого это — бесчестно… и всякая остальная высокая чушь, о которой ему было не особо интересно слушать.        Он не может вспомнить, чтобы недавно спорил или, тем более, дрался с Бровастым. И вообще… Он даже не может вспомнить, какой сегодня день.       Вокруг жутко тихо, и только через минуту он осознает, что лежит в полной темноте. Он не может вспомнить, чтобы когда-нибудь вокруг было так тихо, — если только до встречи с Луффи. В те ночи, проведенные под открытым небом, полным звезд, на дереве или под мостом, когда погода особенно недружелюбна. Хоть ему и нравится покой, он отвык от тишины.        Даже ночью на Санни не бывает так тихо, как сейчас. В воздухе витает знакомый слабый запах антисептика и чистящих средств, а с камбуза доносится сладкий аромат выпечки. Значит, кок готовит ужин. Или обед? Какое вообще время суток? Но когда он пытается открыть глаз, чтобы осмотреться, он понимает, что он уже открыт.        Словно он находится в собственной голове и пытается моргнуть, но не может. Его снова ранили? Он потерял еще один глаз? Нет… точно нет. Это не та слепая чернота, Зоро знает разницу. Значит, что-то держит его глаз открытым. А если так, то почему так темно? И какого черта он не может моргнуть?       Неужели кто-то закрыл его лицо? Какого черта? Почему? В голове зазвенели тревожные колокольчики, а в мыслях мелькнули картинки прошлого. Тело Куины — такое крошечное и хрупкое, но сильное, сильнее чем его в то время. Ему не хочется вспоминать, не хочется видеть ее закрытое тканью лицо. Оно и так мучает его в кошмарах.       Зоро пытается убрать тряпку с лица, но не может пошевелить руками. Что, черт возьми, происходит? Он бы точно запаниковал, если бы не годы тренировок. Паника ничего не решит. Хоть иногда он и выглядит как безэмоциональная груда камней, но в стрессовых ситуациях он всегда сохраняет спокойствие.       Ситуациях, подобных этой.       Не похоже, что что-то сломано, если только обезболивающие Чоппера не стали лучше с последнего раза. Первое время он всегда отнекивался от них, но маленький доктор уже научился пресекать все его попытки отвертеться, — чем Зоро ужасно гордится. Но и бесится, потому что теперь не выходит просто взглядом отмахнуться от укола морфия, если его разрезали. Или подстрелили. Или раздавили куском горы. Или приложили о стену, сломав пару ребер.       — Ты настоящий кретин, знаешь это? — голос кока внезапно раздается совсем рядом с ним, выбив Зоро из мыслей. Разве он не должен быть на камбузе? А точно, Зоро же даже не знает, который сейчас час. Да и кок не может быть на кухне двадцать часов в сутки. И даже если так, зачем ему быть здесь?       И где, собственно, это “здесь”? Легкий запах антисептика ощущается сильнее, когда Зоро наконец начинает догонять, где находится — он в лазарете. Значит, его ранили. И похоже, неслабо огрели в голову, потому что он ни хрена не помнит. Хочется открыть рот, чтобы спросить кока, что, черт возьми, произошло, но ни один мускул не повинуется мозгу.       — Почему ты никогда не думаешь о себе? Две секунды — и все, о чем я прошу, идиот, — продолжает бормотать себе под нос кок, а у Зоро ползут мурашки по коже от желания увидеть его.       — Сейчас уберу, — почти шепчет он, и Зоро не понимает, о чем он, пока темнота не рассеивается в глазу. Если бы он мог хоть немного контролировать мимику, то точно бы вздрогнул от непривычно яркого света.        — Не знаю, зачем я говорю все это, но…Чоппер говорит, что ты все еще где-то там. И было бы грубо не сказать, что я собираюсь тебя ослепить, верно? — кок улыбается так, что было бы гораздо легче, если бы он просто скорчил недовольную рожу. На лице Санджи нет радости, только темные круги под глазами и бледные щеки.       Почему его лицо такое уставшее и расстроенное? И зачем он вообще говорит с ним, зная, что Зоро не может ответить?       — Вот так, Маримо… — пробормотал кок, и тут глаз Зоро ослепило еще более ярким светом.        Чувствует, как глаз начинает слезиться, и всеми фибрами своего естества хочет оттолкнуть кока или отвернуть голову от сраного фонарика, что слепит ему единственный здоровый зрачок. Зоро не знает, что он ищет и зачем, — но Санджи с тяжелым выдохом отстраняется, что не может значить ничего хорошего.       — Хотя бы ты все еще дышишь, — его голос так тих и ломок, что Зоро едва слышит слова. Хочется спросить, что он имеет в виду и почему звучит так, будто ему больно, но тело снова не слушается. И сделав голос чуть громче, кок продолжает: — Зрачки реагируют, глаза слезятся, но движений нет… — обращаясь то ли к себе, то ли к Зоро, то ли к воздуху.        И спустя секунду Санджи выходит из его очень ограниченной зоны видимости. Зоро хочется позвать его, сказать, чтобы вернулся, подошел ближе — и рассмотреть как можно крепче. Но слова застревают в горле, если вообще доходят до него.       Тут на его запястье слегка надавливают, и Зоро осознает, насколько мягкие у кока руки. На его пальцах такие же шрамы, как у Зоро, — но не грубые, на них нет следов многолетнего обращения с мечом. Повар вообще довольно редко царапается о свои эти хитро-выдуманные ножи для шинковки. Скорее его маленькие шрамы еще с тех пор, когда он был сопливее и неуклюжее на кухне.        Но касание исчезает, и Зоро чувствует, как хрип впивается ему в горло от чувства потери. Но звука нет — лишь воздух бьет сквозь сомкнутые зубы.       — Пульс не изменился, — выдыхает кок. — Как всегда — ровный.        Как это не изменился? Ведь Зоро слишком явно ощущает, как горит кожа в месте, где коснулся кок. Похоже… это просто его воображение, ведь псевдодоктор бы явно заметил перегрев и перебой пульса на его запястье. И вообще почему именно кок присматривает за ним? Где Чоппер? Было бы менее неловко лежать тут и пялиться в потолок, когда в переферии не маячит светлая голова с курчавыми бровями. Но тогда бы ему хотелось поговорить и с Чоппером, будь он рядом.         Чтобы, наконец, спросить, что, черт возьми, происходит? И совершенно все равно кто ему ответит, лишь бы дали хоть каплю ясности. Хоть Зоро совсем не склонен к панике, — в животе оседает тяжесть, когда мозг начинает догонять, насколько ситуация на самом деле серьезна.       — Физически с тобой все в порядке, — что должно быть хорошей новостью, но кок звучит так, будто выносит ему смертный приговор. — Так какого черта ты не просыпаешься, тупая водоросль? — слишком рвано и без привычного укуса в голосе. Зоро убивает то, что он не может просто сдвинуть свою чертову голову в сторону, чтобы увидеть.       Слышится тихий всхлип, и сердце Зоро птицей колотится в груди от чистого желания сесть и дотянуться до кока, чтобы сказать, чтобы утешить… Он никогда раньше не слышал, чтобы Санджи плакал — не так, как сейчас, и ему хочется кричать. Ему кажется, что он заперт в темнице, но в клетке хотя бы есть решетки, на которые можно броситься и орать что душе угодно. Но, честно, ему бы хотелось и того и этого — лишь бы кок перестал выглядеть так, будто у него отняли что-то очень важное. Даже не видя его полностью, Зоро по поникшим плечам понимает, насколько он опустошен и сломлен.        Он прекрасно понимает, что знает о Санджи далеко не все, но ему хочется верить, что достаточно. И кок явно не из тех, кто позволит другим видеть моменты его слабости. Особенно из-за какой-то глупой мелочи, как травма Зоро. Ведь такое случается еженедельно если не ежедневно — каждый из них получает ранения — это нормально. И хоть повар и переживает… очень сильно переживает, он никогда не позволяет горечи занимать хоть какое-то место. Иногда это бесит Зоро, но он явно не тот, кто будет указывать коку, как ему справляться с эмоциями. Он и сам не хотел бы, чтобы кто-то диктовал ему, как справляться со всем тем, что скопилось за много лет.        В этом-то все и дело. Это не потеря. Зоро здесь. Просто он не может ни двигаться, ни говорить. Было бы проще, если бы Михоук снова вскрыл ему грудь — тогда он мог хотя бы быть.       Ведь боль он может вытерпеть. К боли он привык. А лежать здесь в койке в лазарете бесполезным и жалким? Как, черт возьми, справиться с этим, он не знает. Не тогда, когда рядом с ним тихонького шмыгает носом Санджи.       — Чоппер говорит, что нужно дать глазу отдохнуть, — бормочет кок, наконец попадая в поле зрения Зоро. Он все еще выглядит ужасно, даже хуже, чем раньше. С запавшими глазами и красными ободками в зрачках от непролитых слез. — Не знаю, почему я решил, что если держать его открытым, то это волшебным образом тебя вылечит, — и тихо, совсем невесело усмехается. —  Наверное, я надеялся, что ты так разозлишься, что проснёшься.       Руки кока так нежны, когда он осторожно закрывает глаз Зоро — снова оставляя его в темноте.       — Сладких снов, Зоро.        Щелчок выключателя и скрип дверных петель — все, что слышит Зоро, прежде чем его снова окутывает тишина. Ему хочется позвать кока. Заставить его вернуться, сказать, чтобы он не уходил, но не может. Не может вообще ничего.       Он тратит одно крошечное мгновение, чтобы просто вздохнуть. И пытается вспомнить, как сюда попал, что произошло, когда и почему, но в голове словно дымка пустоты. Помнит, как завтракал и как отбивал собственную тарелку от рук Луффи — как и в любой другой день, но никак не может понять, было ли это сегодня. ~В то сегодня. Кок тогда выглядел хреново — от очередного кошмара. Он всегда бледный и притихший, когда просыпается после них; но вряд ли в этом причина его слёз. И Зоро вновь возвращается к исходной точке: что, черт возьми, случилось, и как он оказался в лазарете?        Кок назвал его кретином. Но он делал это каждый день и по несколько раз, так что здесь нет никаких зацепок. Еще и тон отличался от обычного, — но Зоро не помнит, чтобы делал что-то такое ужасное, чтобы заставить Санджи плакать.        Он уверен, что у него все еще есть все конечности, хоть и не может ими пошевелить. Но чувствует их — обе руки и обе ноги. Зоро вновь пытается пошевелить пальцами ног, но, как и ожидал, ничего не происходит.       Что чертовски раздражает.       Остальные часто смеются над ним, когда он спит где угодно и при первой же возможности, но это явно нечто другое. Это — пытка. Он хочет… ему нужно двигаться, хотя бы для того, чтобы позвать кого-нибудь, чтобы пришли и объяснили ему все.        Черт, он был бы рад даже громкому ору Нами, если бы мог получить хоть какие-то ответы. Зоро напрягает слух, но не слышит ничего, кроме тихих волн, бьющихся о крепкие борта корабля и дальнего свиста ветра. Похоже, сейчас ночь. Кто сегодня на дежурстве? Если кок снова вызвался, Зоро будет в бешенстве. Этот идиот и так мало спит, всегда встает раньше всех и ложится позднее всех. Надеется, что в вороньем гнезде сейчас Брук. Ведь Нами бы точно устроила скандал от нежелания торчать там одной. А с Робин бы увязался слишком шумный Фрэнки.         Усопп тоже неплохой вариант, хотя так же не любит сидеть в одиночестве всю ночь. Единственный, кто наслаждается ночной тишиной — это Зоро, но он ни черта не может сделать, когда вот так прилип к кровати. И он снова начинает злиться из-за того, что не может пошевелиться. И почему такое чувство, будто мысли начинают путаться?       Тело кажется непривычно тяжелым. Тяжелее самого корабля. Не только потому что он не может пошевелиться, - это само собой. А силой тянет его сознание в неведомую пустоту.       Зоро не помнит, как заснул, но медленно просыпается, когда его снова начинают осторожно прощупывать. На этот раз крошечным копытцем. Руку неприятно жжет, и он понимает, что это капельница, которую он жуть как не переносит. Чоппер прекрасно знает об этом и порой разрешал Зоро есть, пить и спать самостоятельно при ранениях. Но это когда он в сознании, а когда нет, — он всецело доверяет маленькому доктору свое тело, даже если это сулит быть обколотым иглами.        И все эти мысли вынуждают что-то силой сжаться в груди, — он не хочет быть бесполезным; неспособным двигаться, сражаться… помогать. Он очнулся меньше минуты назад, а уже злится, и даже не на ком сорваться. Хочется, чтобы кок чудом оказался рядом и как обычно расшатал его очередной тупой выходкой. Но вместо этого слышится лишь порхание Чоппера вокруг и шум колбочек, что случайно бьются друг о друга и падают куда-то на пол. Это совсем на него не похоже: он всегда относился к работе осторожно, — даже осторожнее, чем к самому себе.       И тихий звук отражается в ушах. Такой же звук он слышал вчера от кока перед сном. Крохотные всхлипы слышатся слишком долго, заставляя с болью сжиматься сердце Зоро. Он ненавидит, когда Чоппер плачет, а он даже не может сесть и крепко обнять его, чтобы успокоить. Вместо этого он просто лежит, — беспомощный и бесполезный, вынужденный просто слушать.        Часть его хочет сказать Чопперу, чтобы он прекратил — плач уж точно ничем не поможет. Но больше всего ему хочется просто притянуть оленёнка к себе и сказать, что с ним обязательно все будет в порядке. С ним и вправду все в порядке, если, конечно, закрыть глаза на паралич. Его мозг все еще цел, значит что-то не так с телом. И как только они это поправят — он будет как новенький. Наверное.       Он надеется.        — Так не пойдет… — тихо шмыгает носом Чоппер. — Что бы сказал Зоро?       Наступают короткие мгновение тишины, а затем мягкое:        — Ты лежишь здесь… рядом, а я даже не знаю, слышишь ли ты меня, — и все ближе слышатся крошечные топотки копытц. — Что бы ты сейчас сказал, Зоро?        Но он, конечно же, не может ответить.       — Наверное, ты бы сказал: “Разве ты не наш доктор? Ты можешь делать все, что захочешь. А теперь вылечи меня, Чоппер”! — и сердце Зоро раздувается от гордости. Конечно, он выразился бы по-другому, но суть все та же, — что Чоппер намного ярче и сильнее, чем думает о себе.        И Зоро надеется, что его действительно можно вылечить. Ведь явно сойдет с ума, если продолжит лежать тут пластом до последнего вздоха. Ему, конечно, нравится подслушивать разную болтовню накам, — но не будут же они вечно возиться с ним. У них есть надежды и мечты, к которым нужно стремиться. И у Зоро есть цель, которую обязан достичь. Не может же он провести здесь вечность, бесполезно лежа в кровати.       Он бы предпочел умереть, чем прожить так остаток своей жизни.        У него нет желания быть чертовой обузой и усложнять всем жизнь. Ведь уверен, что Луффи никогда не откажется от него, а Чоппер никогда не перестанет искать способ его вылечить. Никто из команды не оставит его позади. Даже в таком состоянии.       Он не хочет этого. И никогда не позволит этому случиться. Он дал Луффи обещание и обязан сдержать его. Не время лежать тут и просто медленно гнить.        Но что, черт возьми, он может сделать?        К счастью команда вновь выводит его из тяжелых мыслей. Снаружи лазарета раздается шум, настолько громкий, что слышен сквозь постоянное бормотание Чоппера. Затем раздается громкий взрыв смеха и грохот, будто кучка тел разом навалилась друг на друга. И Зоро готов поспорить на свой единственный глаз, что именно это и произошло. А после слышится гулкий стук каблуков Робин по полу — а может, это Нами, хотя ее шаги намного тяжелее и злее, когда Робин ходит мягко и тихо. “Тшш!", — откуда-то неподалеку, дает понять, что рыжий надзиратель все же тоже тут;       — Зо-оро! — кричит Луффи, разом заглушая все звуки в комнате. А Зоро уже готовится к тому, что ему придавит кишки весом Луффи, — но вместо этого раздается раздраженный вой Нами и шарканье вялых ног по полу.        — Я же сказала тебе быть осторожнее, идиот!       — Чоппер, а ты уверен, что нам можно тут быть? Вдруг Зоро заразный? — слышится дрожащий голос Усоппа рядом с дверью.       — Я уже говорил, что все в порядке, — шумно выдыхает Чоппер, и в его обычно терпеливом голосе слышится нотка раздражения. Ему все лучше и лучше дается быть твердым. — Он не заразный, и все еще здесь, с нами. Просто…        — …Не может двигаться. — говорит Нами без тени волнения в голосе. В кои-то веки Зоро благодарен ей — за то, что сохраняет спокойствие, не давая другим окончательно сойти с ума.        Но ее слова не приносят ожидаемого спокойствия в комнату. Все тут же разом начинают говорить, перебивая друг друга, — не давая понять, о чем именно. Ясно лишь то, что никто не знает, как это исправить. Зоро пытается разобрать голоса, пытается понять, кто где находится, но в таком беспорядочном ворохе шума это просто невозможно. Он пытается найти тот голос, который узнал бы и с другого конца моря, но либо кока здесь нет, либо он молчит.       — Похоже на Mahi Mahi No Mi, — послышался тихий голос Робин, и в комнате тут же воцарилась полная тишина.        Есть ли вообще что-то, чего она не знает?       — А что это? — с любопытством спрашивает Луффи, скрипуче раскачиваясь на стуле. Капитан совсем не кажется возволнованным, но зная его столько времени, он умеет скрывать эмоции когда нужно.        — По сути, оно запирает человека в собственном сознании, — терпеливо объясняет Робин. Терпеливее, чем кто-либо; она вообще когда-нибудь волнуется? Ну, он знает, что волнуется, но только в экстренных ситуациях. — И парализует свою жертву.        — Так он все еще в сознании? — тихо спрашивает Фрэнки с дрожащей надеждой в голосе. Если ему удалось перепугать даже киборга, то он действительно влип по самое…       — Думаю, да. — что прозвучало не очень-то утешительно. Ведь даже она, имея всезнающий и всепонимающий мозг, не до конца уверена в его состоянии.        — Хорошо, — начинает Луффи, и Зоро слышит улыбку в его голосе. Это его капитан, точно. Ничто не может сбить Луффи с курса. — И как нам его разбудить?       Наступает долгая тишина.        Зоро хочется кричать. Что, ни у кого нет идей? У преумнейшей Робин? У полного идей Усоппа? Ни у кого из них? Это не может быть сложнее всего остального дерьма, через которое они прошли за все эти годы.       — Я разберусь, — наконец говорит Робин. — Но, возможно, это похоже на остальные фрукты типа парамеция.        — Как фрукт Фокси… — задумчиво тянет Нами, постукивая каблуком.        Зоро даже не хочется думать об этом сраном фрукте. Хотя он никак не может вспомнить, что и как произошло, он уверен, что не забыл бы о светящемся луче. Он же не настолько идиот, чтобы просто стоять на месте, когда на него несется такая хрень.       — Но прошло уже больше тридцати секунд, — слишком нервно вставляет Усопп. А Зоро никак не может сосредоточиться на звуке его голоса, постоянно отвлекаясь на беспокойные касания к своей руке. Это явно не Чоппер. Может Луффи принялся теребить его пальцы чтобы усидеть на месте?        — Кто-нибудь видел, когда в Зоро попали? — после долгого молчания вставляет Чоппер.       — Перед самым концом боя, — раздается ломкий голос рядом с Зоро, и рука, что касалась его мгновение назад, тут же дрогнула. Он, наверное, ослышался, но… — Как только он оттолкнул меня. — уже тише говорит кок.       Если бы Зоро мог открыть глаз, он бы смотрел направо не моргая. Неужели это кок все время играл с его пальцами, нежно прикасаясь перышками к коже? Не может быть. Конечно, он ощущал, что что-то изменилось… с тех пор как команда воссоединилась, а может, и раньше, но они никогда не заикались об этом. И уж тем более не держались за руки.        И судя по тому, как быстро кок отпустил его ладонь — все внимание тут же обрушилось на него.        Все голоса разом твердят коку, что это не его вина. И это правда не его вина. Конечно, он оттолкнет Санджи, если будет ясно, что тот не справляется. Такое бывает и такое случается с каждым из них. И Зоро сделает все, что в его силах — и больше, — если кто-то из накам в опасности. Тем более если это кок. Потому что он… Потому что они…       От беспорядочных мыслей его отвлекает голос Чоппера.       — Значит, прошло уже пять дней, —пробормотал он с выдохом. — Робин, ты можешь попытаться выяснить, как долго длится эффект?       — Конечно, Доктор-сан.        Пять дней? Он лежит здесь уже пять дней?! Что, черт возьми, с ним случилось? Да, он и раньше отключался в бою, в этом нет ничего такого. И в том, что он оттолкнул кока от удара, тоже нет ничего особенного. Но быть превращенным в живой труп (без обид, Брук) на целых пять чертовых дней? Он понимает, что не может контролировать силу фрукта, но надо бы уже проснуться. Если, конечно, это не навсегда.       Черт, он надеется, что это не навсегда.       Все больше и больше вороха вокруг. И Зоро чувствует, как воздух становится легче с спешным уходом команды из лазарета. Почему они вообще решили говорить именно тут — непонятно. Он же не может им ответить или поведать, как у него там дела. Но он благодарен, что его, такого бесполезного, все же включили в разговор.        Но тут слева от него раздается шорох, и Зоро хочется повернуть голову, на мгновение совсем забыв, что не может. Кто здесь? Он еще не слышал щелчка двери, но и рядом с собой никого не чувствует. И в комнате раздался голос.       — Луффи? — нерешительно выдыхает кок. И Зоро в какой раз проклинает свою неспособность двигать шеей.       — Да, — это его обычный радостный голос, но в нем есть нотка, которую Луффи не хочет показывать. Кок знает капитана так же хорошо, как Зоро, и явно тоже все понял. — Я на секунду.        — Можешь не торопиться. — и раздается тихий щелчок двери, а затем тишина.       Все, что слышит Зоро — это дыхание Луффи. Оно ровное. Оно всегда ровное, когда он вне боя или не смеется над своей собственной пяткой. И Зоро почти жалеет, что капитан сейчас спокоен: его смех всегда успокаивает, независимо от ситуации. Но сейчас не время смеяться, и Луффи это знает. Тишина вокруг пугает. Не остался же он здесь, чтобы просто стоять и смотреть. Кок еще может быть, но не Луффи.       — Ты заставляешь нас волноваться, — наконец говорит капитан, и улыбка исчезает из его голоса. В тоне Луффи нет злости, как и беспокойства. Лишь отсутствие эмоций.        Что ощущается как удар в голову.        Ты заставляешь нас волноваться. Но он… Это не то, что должен делать Зоро, кем он должен быть. Он первый помощник Луффи, он оберегает команду. Он не должен… не должен был заставлять их волноваться.        — Так что продолжай сражаться и возвращайся. — звучит как приказ, а не просьба.       И это именно то, что Зоро нужно было услышать. Жалеть себя, чувствовать себя бесполезным и жалким из-за того, что лежит здесь, — это не поможет никому из них, и в первую очередь ему самому. Он всегда может рассчитывать на слова Луффи, даже если он порой говорит самые тупые вещи в самое тупое время.       Сильный удар по груди — знак, что Луффи уходит. Он никогда не был слишком осторожен с людьми: сначало дело, потом нюни. Так и в этот раз: если бы он мог двигаться, он едва бы сдержал стон от силы, с какой Луффи приложил его рукой.

—

      Каждый из команды навещает его в разное время суток, — понять это помогли привычные звуки возни на корабле и ароматы из кухни, что сопровождаются знакомым ором кока об обеде или ужине.        Зоро и не остается один надолго; лишь ночью вынужденный бороться с усталостью в глухом одиночестве, — и даже если бы хотелось быть в сознании, сон настигает его на первом же вздохе. Только когда кто-то рядом и разговаривает с ним, ему удается отвлечься. Он понимает, что чтобы прийти в себя, ему нужно отдыхать, — что каждый раз бормочет ему Чоппер, шумно топая по комнате, будто Зоро вот-вот проснётся.        — Вот если бы ты спал как нормальный человек… — мягко ругает его маленький доктор. Зоро знает, что Чоппер волнуется и так же ненавидит быть бесполезным, — не иметь возможности помочь.       Ему еще что-то пробубнили под ухо, но тут дверь с шумом скрипнула и послышался бой каблуков о дерево. Нами уже с порога кликнула его беспечным идиотом, что привычно и обыденно, — но когда ее маленькая рука мягко прижалась к его, разум Зоро замер. Это явно не то, чего он ожидал от рыжей ведьмы.        — Ты что, серьезно умудрился заблудиться в собственной голове? — тихо спрашивает она. Знает, что должен разозлиться — он вообще-то так просто не теряется, — но то, как мягко это прозвучало, говорит о большем: она волнуется.         Как и все остальные.       Когда вечерами его навещают Фрэнки и Робин, — Робин становится на удивление болтливой и веселой, а Фрэнки, кажется, просто хорошо сидеть в стороне и слушать. Зоро, честно говоря, даже не думал, что вся команда будет выделять частички времени, чтобы просто посидеть рядом с ним.        Он обычно не слушает сложно-машинно-технические истории Фрэнки, но все равно приятно, когда есть кто-то, кроме собственных мыслей. И каждый раз, когда эта “парочка” уходит, Зоро ощущает осторожное касание-перышко к своему лбу. Вряд ли это Фрэнки, да и Робин не стала бы касаться его без причины.         Но вскоре все становится ясно, когда за прикосновением слышится мягкий голос:        — Поправляйся скорее, Мечник-сан. Тебя ждут.        То, как это было сказано, заставило что-то шевельнуться и сжаться в груди. Зоро знает, что она не умеет читать мысли, даже спрашивал ее об этом пару раз, — но она всегда просто знает. Кажется, даже то, кто пришел ему в голову.       И, похоже, не только Робин знает, кто у него на уме. Усопп обычно просто возится с чем-то, что звучит как грохот металла у его кровати и часто мельком упоминает кока.       — Санджи снова готовит онигири, — выдыхает он, будто Зоро спрашивал, что сегодня на ужин. — Он делает их каждый день. Меньшее, что ты можешь сделать, это наконец проснуться и съесть их. Ты же знаешь, как он ненавидит переводить продукты впустую.        И горечь больно прилипает к горлу. Если кок каждый день готовит ему, то кто, черт возьми, их ест? Наверное, Луффи. Конечно, это лучше, чем пропадать за зря, но все равно. Это для него. Кок готовит их для него и только для него.       Его смешит эта совершенно детская мысль, — но дело даже не в шариках из риса. Он сам никогда не пил эти разноцветно-приторно-сладкие напитки, которые кок готовит для Робин и Нами; не крал ни грамма мяса, что хранится в закромах холодильника как экстренный запас еды для Луффи после боя; и не совал руку в банку с сахарным печеньем Чоппера. И знает, что никто не станет трогать его онигири, которые кок специально приготовил для него. Просто…       Санджи готовит их ему. Он всегда устраивал шоу, балансируя с единственной тарелкой в руке, параллельно бросаясь колкостями за ужасно простой вкус Зоро и нежелание вкусить все его уникальные кулинарные таланты. Но все так же продолжал готовить онигири с особой осторожностью, — не наполняя их пересоленной рыбой или слишком сладким соусом. Они всегда просто правильные. Всегда идеально приготовленные для него.        И ему кажется, что он как-то предает Санджи. Тратит его усилия и драгоценную еду, приготовленную специально для него, впустую. Хочется протиснуться в дверь и зашагать на камбуз, чтобы наконец потребовать свой привычный перекус.        Глубокий вздох Усоппа и тихий стук о пол, словно он уронил то, над чем кропотливо работал, отвлекает Зоро от мыслей.        — Онигири будут на столе, так что… пожалуйста, проснись поскорее.        Зоро хочется ответить, но он как всегда молчит.        Брук несколько раз тихо поет "Саке Бинкса", словно боясь случайно потревожить сон Зоро, но при этом не лишить радости хорошей песни. И долго рассказывает ему о ночных дежурствах, подкрепляя сверху доброй десяткой банальных шуток, над которыми Зоро не стал бы смеяться, даже если бы мог.       Луффи заходит к нему дважды. Один раз — с Нами на буксире, где несколько минут громко ноет, шлепая его резиновой рукой по груди, уговаривая проснуться. И один раз поздно вечером, через несколько часов после того, как кок позвал всех на ужин.       Зоро понимает, что это он, только по шлепанью сандалий. Луффи долго молчит, что не очень на него похоже, и сидит на том же стуле слева от кровати.       — Санджи грустит.       Почему? Он понимает, что сейчас вся команда волнуется и даже не подозревает, что он в сознании все это время. Но почему Луффи выделил именно чувства кока? Зоро, конечно, знает, что капитан видит его насквозь, он его лучший друг и точно знает, что в глубине его сердца.        — Он перестал петь.       Но… это ничего не должно значить, ведь кок не певец, он их повар. А повара не поют. Но и Луффи, и Зоро знают, что Санджи часто тихонько напевает песни из Норт Блю под нос, когда готовит, — и не делает этого лишь тогда, когда напряжен. В груди тут же заныло, даже сильнее и больнее, чем после хорошего боя.       — Ты обязан сказать ему, что хочешь закатить пирушку, когда вернешься.        Луффи не говорит ему, что нужно признаться в своих чувствах, — но Зоро слышит именно это. Пусть его капитан и последний человек в плане любви, порой он умеет дать хороший пинок под зад.        Слышится удар и шиканье Нами, которая явно надавала Луффи за все хорошее и нехорошее, — а затем унылое шлепанье сандалий по полу. И Зоро вновь остается наедине со своими мыслями.        Его не удивляет, что Луффи знает: он порой бывает умнее, чем кажется. Может, он и идиот, но он проницательный идиот, который умеет заботиться и всегда ставит команду выше себя. А еще он идиот, когда смотрит на Ло — капитана Пиратов сердца. Смотрит тем самым прикрытым мягким взглядом. Но это его личное дело, куда Зоро не собирается лезть, — и, возможно, поэтому Луффи никогда не заикался о том, как он сам смотрит на кока.        Дело не только в том, что он скрывает свои чувства, но и в том, — как вся эта ситуация повлияла на кока. Лишь поэтому Луффи пришел и сказал то, что сказал. Но если мыслить здраво, никто из них до сих пор не знает, проснётся ли Зоро, но слова капитана — стимул.       Поправляйся, чтобы остальные не страдали, — что, по сути, имел в виду Луффи. По крайней мере, хочется в это верить. И это вновь заставляет Зоро чувствовать себя полнейшим и абсолютно бесполезным идиотом, — но в то же время спасает от совсем отчаянных мыслей. Он обязан поправиться. Ради всех них.       И чувствует, как в груди льется теплое спокойствие. Они все стараются изо всех сил, чтобы разбудить его, — он и сам трудится не меньше. И ценит то, что они продолжают разговаривать с ним столько дней и ночей, даже не зная, может ли он слышать.       Хотя вся команда и навещает его по очереди, чаще всего рядом с ним оказывается кок, — даже чаще, чем Чоппер. Почему-то и по какой-то неведомой причине Санджи стабильно сидит рядом с ним несколько часов в день. Иногда он ничего не говорит, просто тихо садится рядом и глубоко вздыхает. Зоро даже научился определять звук его шагов задолго до того, как скрипнет дверь.        Потому что он узнает кока в любой толпе, даже с завязанными глазами. Не нужно ни шума, ни запаха, он просто узнает.       Кок рядом каждый вечер. А Зоро ничуть не возражает. Не похоже, что его заставляют делать это силком; кажется, даже совсем наоборот. Санджи ведет себя так, словно хочет — заботиться. Делать все то, о чем Зоро даже не задумывался, — например, бритье. Поскольку был немного занят всей навалившейся на его неспособностью двигаться самостоятельно. Такая мелочь не должна быть важна, но, похоже, для кока это важно.       — Давай я, Санджи, тебе не обязательно… — голос Нами легко доносится через дверь. Зоро напомнит ей, как громко она разговаривает сразу же, как вернется в норму. Если конечно она не вдарит ему климатактом по голове.       — Нет-нет, как я могу заставать тебя намочить свои прекрасные руки ради этого идиота? — лепечет кок ей тем самым мягким тоном, который автоматически активируется когда в радиусе появляется женщина. — Я сделаю это, не волнуйся, дорогая Нами-сан!        — Ну хорошо, — выдыхает Нами. И Зоро даже может представить, как она щурит глаза, глядя на кока: — Только давай без шуточек, окей? Он нам нужен целым и невредимым.        Если бы не его состояние, Зоро обнажил бы мечи прямо сейчас. Конечно, у него есть теплые чувства к нему, но кок точно не обойдет его в битве один на один. Но больше всего он уверен в том, что Санджи никогда не поднимет руку (ногу) на обезоруженного. Слишком широкой души и чести человек, чего уж там.         — Ко-оне-ечно, Нами, — слишком легко соглашается он.       На мгновение Зоро задумывается, о чем, черт возьми, они там шепчутся. Но кок выкладывает ему все под чистую в своем очередном приступе болтунства сразу же, как оказывается рядом. Чоппер явно сказал им всем, что Зоро все еще может слышать и понимать, но некоторые воспринимают это не серьезнее чем плоскость земли       Влажное полотенце ложится на лицо, — утирая и смачивая его шею и подбородок, проходясь по щекам и рту. Движения настолько осторожны и мягки, что Зоро с трудом верит, что это делает кок. Конечно, он искусно владеет руками, это и идиоту понятно, но он никогда не был нежен с ним. Ему это и не нужно, тогда зачем…       — Представь, если я позволю тебе обрасти, — с усмешкой говорит кок тем же голосом, которым пытается спровоцировать Зоро на стычку. — Твоя рожа превратится в клубок мха. Кто захочет на это смотреть? Ты распугаешь всех дам.        Зоро еще никогда не хотелось закатить глаза к орбитам больше, чем сейчас. И как же чертовски раздражает, что он не может огрызнуться в ответ.        — Нельзя, чтобы ты проснулся таким мшистым, — бормочет Санджи, на этот раз гораздо мягче.       Какая вообще разница, бритый или нет? Но он не стал бы возражать, даже если бы мог. Потому что эти мягкие руки, — такие нежные и осторожные, — что заботливо мажут крем для бритья на его щеки, подбородок и шею…       Его еще никто и никогда не брил. И он не совсем понимает, как реагировать, когда кто-то водит лезвием по его шее, но если быть честным с самим собой в первую очередь — все хорошо, когда это кок.        Ему хотелось бы видеть его сейчас. Даже при таком нудном занятии, как бритье, — ведь нет ничего более успокаивающего и мирного, чем наблюдать за работой его рук. Будь то приготовление напитков, резка овощей, или даже просто то, как он легко и ловко расставляет пышные блюда на стол для ужина. В нём есть изящность, что-то сродни танцу. Он уверен, что кок — явно талантливый танцор.       И Зоро клянется, что обязательно выяснит, изящен ли кок в танцах так же, как в работе.        — Может, ты уже проснёшься? — и голос вырывает его из мыслей. Зоро всегда угадывал любое действие команды, но сейчас, находясь в этой тупейшей слепой ситуации, он перестал замечать, когда кто-то резко начинает говорить. Надо что-то с этим делать, но позже, — потому что с коком явно что-то не так…       Настолько тихо и тоскливо шепнул ему Санджи, — неосознанно и в очередной раз напоминая, как много он значит для команды, и одновременно заставляет чувствовать себя нужным. Но Зоро все еще не может даже дышать быстрее, чтобы дать понять, что он все еще здесь. Что он все слышит.        Но тут голос кока стал ровнее, — и он продолжает говорить, совершенно не замечая мозговой суматохи Зоро.       — Я уже не могу закрыть кладовку из-за скопившейся выпивки, — хмыкает он, наклоняя голову Зоро набок. И лезвие бритвы мягко прижимается к коже, а руки настолько точны и осторожны, словно делали это тысячу раз. — Если ты не проснёшься, я выброшу все, даже то саке.        “Ты не посмеешь.”       — Так что проснись и останови меня, иначе все добро уплывет на радость рыбам, — это самая слабая угроза, которую Зоро когда-либо слышал, ведь он точно знает, что кок никогда не тронет еду или выпивку. Но, возможно, этот идиот настроен серьезно, раз вообще смог выдумать такую чушь.        Как будто он добровольно тут отлеживается, запертый в собственной голове, — вообще-то он каждую секунду пытается дернуть хотя бы крошечной мышцей. Если бы он мог моргать — было бы проще. Хоть какая-то возможность сказать, чтобы его бутылку саке оставили в покое.        Тут слышится скрип двери и топот крошечных копытц. Зоро настолько завис на неровном дыхании кока, что даже не сразу заметил.        — Тебе не обязательно следить за ним каждую ночь, — тихо говорит Чоппер.       — Да, я знаю.        Наступает необъяснимая тишина. Он слышит лишь тихие дыхания и мирное поскрипывание корабля в море, — пока воздух в лазарете медленно сгущается от невысказанных слов.       — Хорошо, я оставляю его на тебя, — наконец выдыхает Чоппер и со стуком ставит что-то на стол — может быть тарелку? И в воздухе тут же вьется тонкий аромат хлеба.        — Спасибо, — тихо говорит кок, и они снова остаются одни.       Это стало обыденностью. Зоро знает, что прошло не больше недели, но по ощущениям прошла целая вечность или времени не прошло вовсе — все слилось в одну цепь. Санджи бреет его, утирает мягкой хлопковой тряпкой и разговаривает с ним каждый вечер. А Зоро не может не думать о том, когда, черт его дери, кок спит — или готовит, если уж на то пошло… Не может же он ставить его состояние выше готовки?       Прошло еще пару дней, прежде чем эта мысль хорошенько осела в его голове и не пустила крепкие корни надежды. Если ему когда-нибудь станет лучше, — если он снова начнёт жить нормальную жизнь, он тут же схватит Санджи и заведет тот самый разговор, которого и сам трусливо пытался избежать.       Зоро не из тех, кто сражается лишь тогда, когда знает, что победит. Он уверен, что снесет любые препятствия на пути к своей мечте — и к мечтам команды, — но никогда не строит и не строил иллюзии. Ведь никто не может предсказать будущего. Единственное, что он знает, — что ни черта не выиграет, если даже не будет пытаться.       Он сразился с Михоуком и с тех пор ни разу в жизни не пожалел об этом. И совершенно беспечно согласился следовать за Луффи на его унылой гребной лодке. Всю жизнь он сражается и продолжает идти вперед, потому что стоять на месте и ничего не делать — явно не вариант.       Но он понимает и то, что иногда нужно отступить. И знает, когда нужно попросить о помощи. Он не настолько горд, чтобы оттолкнуть протянутую руку — будь то резиновая или крошечное копытце. Команда всегда прикроет его спину. Так же, как он прикроет их.       При этом у Зоро достаточно крепости яиц, чтобы признать, что он так ничего и не сделал со своими чувствами, — потому что просто не уверен, что чувствует Санджи. Он не хочет создавать напряжение в команде и не хочет, чтобы кок чувствовал себя неловко.       Ведь кок — дамский угодник; и никогда не скрывал этого. Но все же Зоро не может понять, почему раз за разом ловит его блуждающий взгляд на себе. Или, возможно, это все удачно сложившаяся случайность, или желание, чтобы это оказалось тем, чем кажется. Ведь… что тогда значат все те тихие слова, которые лепетал ему кок по ночам когда они оставались одни, — слова, которые и не должен был услышать. Возможно, у него есть крохотный шанс? И настало время сделать первый шаг? Если, конечно, будет чем сделать.         И понимает, что время настало, когда вечером кок садится рядом и тянется к его руке, пуская крошечные теплые разряды по его венам. Если бы Зоро мог шевельнуться, он бы точно вздрогнул от того, насколько мягко и осторожно это прикосновение. Он знает, что Санджи нежен — слишком бесконечно много раз был свидетелем этой его стороны. Но каждый раз удивляется как в первый, когда эта нежность касается ​его.       — Пожалуйста… ты можешь просто проснуться? — голос его чаяно ломается, и Зоро чувствует, как сердце сжимается, оседая пеплом между ребер. — Ты нужен команде, они скучают по тебе. Я скучаю по тебе, тупоголовый ты идиот…        Боль растет в груди, черной смолой добираясь до самых укромных трещин сознания. Это самый искренний, самый отчаянный голос, который он когда-либо слышал из его уст, — и теперь не хочется ничего, кроме как сесть и утянуть Санджи к себе. Ничто и никогда не должно так огорчать кока, и уж тем более сам Зоро.       Он клянется, что обязательно выберется из этой тупой ситуации, — и когда это произойдет, он прижмет кока к себе так крепко и так надолго, что будет проклят всеми богами разом, если посмеет отпустить хоть на мгновение.       И вся эти чувства что-то ломают в параличе. А может, сила фрукта иссякла сама собой, но что бы это не значило, Зоро чувствует, что может двигаться. Первое, что замечает — веки слабо подрагивают, если силой зажмурить глаза. Почему, как и какого черта он не знает, но ощущает все слишком явно, чтобы списать на простую игру воображения. Это мелочь, но уже что-то. А что-то лучше, чем ничего.       Ему не хочется пугать команду, поэтому продолжает лежать пластом, когда кто-то рядом: нет никакого смысла в пустую обнадеживать их, если все, что он может, — это косо мигнуть глазом? Ночью, после того как кок покидает лазарет с привычным шепотом о сладких снах и нежным минором его имени между губ, — Зоро делает то, что у него получается лучше всего — тренируется, практикуется и отказывается сдаваться.       Он начинает с века: ему все еще не удается открыть его полностью, — он видит лишь тонкий проблеск света, который вынуждает его тут же сомкнуть глаз. Но он пробует снова, готовый к ослепительному свету ярко освещенной комнаты, но… В лазарете лишь одинокая масляная лампа в углу. И блуждающий огонек света медленно падает на кожу пяток, обжигая маленькой кратковременной болью, что вынуждает чуть дернуть большими пальцами.       Прошло больше суток, но он до сих пор не может нормально открыть рот, поэтому и молчит как идиот, когда Нами утром просовывает голову из двери. Честно говоря, он слишком измотан ночными попытками двинуть больше чем одним пальцем за раз, поэтому просто играет в полуживца, чтобы она не подняла панику.       И решает, что даст всем знать сразу же, как сможет поднять голову. Скажет перепуганному Чопперу, когда тот придет после завтрака проведать его, что проснулся. Но вместо этого тело вновь тянет его в глубокий сон, — и только после очередного ночного визита кока он просыпается.       И что-то меняется.       Нет… не меняется, а возвращается в норму.       Он не может объяснить, откуда знает, что вернулся, он просто ощущает себя здесь. Ему даже не нужно пытаться двинуть пальцами похолодевших ног, чтобы понять, что те сделают именно то, что цепочка нейронных связей им шепнет. И просто медленно поднимает глаз к потолку, уже готовясь к целой тираде проклятий от кока, и вопросов, почему он не соизволил проснуться раньше, — пока не понимает, что Санджи нет рядом в кресле.        И лежит не двигаясь, полуприкрытым глазом наблюдая за коком, пока тот, опутанный светом теплой лампы, расхаживает по лазарету, как по собственной кухне. Видит, как он ловко и привычно перешагивает каждую скрипучую доску в полу, — слишком привыкший. Зоро не нравится, что он так привык к этому, ведь это явно не то место, где он должен быть. Кок должен быть на камбузе, должен отбивать там танцы, петь во все горло и с удовольствием готовить, а не проводить каждый день и ночь в лазарете, ухаживая за ним.       Какого черта он вообще ухаживает за ним. Кок должен затеять свару, чтобы они наконец надавали друг другу в морды и решили у кого причинное место крепче, — а не аккуратно вытирать ему лицо тряпкой. Он жаждет ощутить жар крепкой ноги на своей груди, щеке, спине. Хочет снова взять в руки катаны; хочет чувствовать уколы холодного ветра на лице; хочет получить тупую улыбку кока, и подсечь смешком подойти ближе. Вся эта свалившаяся тоска и то, что кок то и дело косится на него через плечо, ничего не замечая, — вынуждает его вытолкнуть слова через рот:       — Если будешь продолжать так пялиться, у меня треснет лицо, — и довольно удивляется тому, как ровно звучит его голос, хотя и малость хрипловатый от того, что он не напрягал связки почти две недели.       И что-то звоном бьется о пол. Чашка — видит Зоро, глядя вниз у ног кока. Черт, стоило подождать, пока он поставит посуду обратно на поднос… Неужели он каждый день пьет здесь свой послеобеденный чай?       Четыре длинных шага, столь быстрых, что сошли бы за бег, — и кок мгновением оказывается совсем рядом с ним. Его правая рука малость дернулась, словно он хотел протянуть ее и коснуться, но почему-то не стал.       — Зоро… — тихо выдыхает кок, на секунду округляя глаза настолько, что становится похожим на рыбу. И как только он мог не заметить его сказочно-принцессного пробуждения? Но сейчас это не имеет и грамма значения.        — Кок, — и чуть щурит глаза, коротко улыбаясь.        А кок поспешно берет себя в руки, натянув на лицо свою привычно-раздраженную маску. Опоздал всего на секунду, — довольно замечает Зоро; ведь он видел все: то, как радость блеснула в его глазах, и то, как широкие плечи расслабились, словно с них стянули тысячетонную ношу.         — С возвращением, Маримоголовый, — уже громче говорит он, явно пытаясь сойти за равнодушного, но то, как подрагивает его голос, выдает все под чистую. Да и Зоро не идиот. Он очень… очень хорошо помнит каждое слово, что лепетал ему кок теми тихими ночами, наивно думая, что его никто не слышит.       Зоро тихо ухмыляется, а потом делает то, о чем грезил с тех пор, как проснулся на этой чертовой кровати, замкнутый в собственной голове, не в силах шевельнуть и пальцем. Может, и раньше. Нет, точно раньше. Он хотел сделать это с тех пор, как проснулся на Триллер-Барке. Поэтому без лишних мыслей тянется к талии кока, притягивая к себе, — ближе, чем когда-либо, и не убирает руку даже тогда, когда слышит удивленный вскрик.        — Я вернулся, — заискивающе поднимает уголки губ Зоро. — Скучал по мне?       — Еще бы, — хмыкает кок, хмуря и без того крюченные брови. Звучит он малость растерянно, а Зоро даже не хочется его за это поддеть. Да, они явно не в тех отношениях, чтобы лепетно держаться за руки или любая подобная чушь, не говоря уже о том, чтобы жаться друг к другу вот так. Просто… ему очень хочется, чтобы было так. И если он не глупо ошибается, кажется, Санджи тоже хочется этого.        — Хочешь секрет?       — Какие секреты могут быть в твоей тупой голове? — спешно проговаривает он, явно пытаясь скрыть огоньки тревоги в глазах. Колеблется, — решает в своей голове Зоро. Это на него не похоже. Впрочем, за последние множество дней и ночей он стал невольным свидетелем многого, что на кока не похоже.       — Наклонись ближе, и я скажу тебе, — с ухмылкой дышит Зоро в чуть нагретый воздух. Знает ведь, что кок по натуре любопытный, и никак не сможет устоять;        Кок щурится подозрительно, но все же наклоняется так, что Зоро при желании мог бы прижаться губами к аккуратной раковине его розового уха.       — Я слышал каждое слово, — тихо говорит он, и чувствует, как вмиг цветут легкие крошечными белыми бутонами.       Кок резко дергается в его руках, но Зоро отпускать не собирается. Чужое бледное лицо тут же льется ярким румянцем в щеках, а ресницы отбивают такт ножниц. И решает добить контрольным выстрелом тут же:        — Надеюсь, ты еще не уничтожил всю мою выпивку? — пока яркая усмешка касается уголка губ.        — Ты…        Зоро притягивает его еще ближе, не дав ему закончить.        — Каждое. Твое. Слово. — уже переходя на шёпот.        А когда отстраняется, видит, как кок смотрит на него глазами-блюдцами, с застрявшим вздохом между губ и лицом, цвета обрубка солнца в центре вечернего неба. Зоро готов поспорить, что если он поднажмёт еще, то эти щеки загорятся так же, как ноги, при подготовке к атаке.        Только сейчас атакует он, а не Санджи.        — Я тоже скучал по тебе.