Связанные

«ПРИДИРА»: ВЫПУСК № 412

Истинная мудрость в эпоху перемен: Почему подчинение Новому Порядку — путь к нашему единственному дому?

«Дорогие читатели, те из вас, кто сохранил ясность взора в эти туманные дни, не могли не заметить, как неумолимо меняется структура нашего магического мира. Многие сегодня совершают роковую ошибку, пытаясь бежать, скрываться или протестовать. Но редакция «Придиры» спешит напомнить: поражение неминуемо ждет лишь того, кто отчаялся заранее. Признать неизбежность опасного пути, когда все другие дороги отрезаны — это и есть истинная мудрость. И мы обязаны пройти этот путь до конца.

      Новый режим, который установился в Министерстве, на самом деле стремится к одной-единственной цели — он бережет наших детей. Все, что делается сегодня руками новых стражей порядка, направлено на защиту подрастающего поколения волшебников от пагубного влияния хаоса. Каждая дочь и каждый сын этой земли должны знать, что они находятся под неусыпным и бдительным контролем. И где бы ни находились сейчас наши дети — в школьных ли стенах, или в уединении древних чистокровных усадеб — отцовские души спокойны, пока этот Порядок гарантирует их абсолютную неприкосновенность.

Мы должны признать силу тех, кто взял на себя управление Британией. Новый режим сурово покарает каждого, кто осмелится оскорбить или притеснить чистую кровь. Всякий, кто по глупости своей проявит неуважение к древним родам и их юным представительницам, будет немедленно лишен своего лоска. Подобно тому, как цвета спесивых, распускающих хвост павлинов в чужих попечительских садах блекнут перед лицом настоящей бури, так и обидчики наших детей будут раздавлены железной рукой закона. Справедливость настигнет их прямо в их собственных домах, какими бы защищенными они себе ни казались.

Поэтому мы призываем вас не искать иных путей. Новый режим — это наш общий дом, который мы обязаны любить и оберегать. Мы покорно ждем у своих очагов, зная, что временное разделение лишь укрепляет узы истинной привязанности. Редакция продолжает свою работу, мы твердо стоим на ногах, мы обожаем этот дивный новый мир и верим, что очень скоро все наши близкие соберутся под одной крышей».

      Закончив читать, Луна тихо рассмеялась и прижала газету к груди.       Папа был в порядке и в своем репертуаре: для Пожирателей Смерти эта статья звучала просто как бред чудаковатого Лавгуда, и цензура ее пропустила, потому что он восхвалял Волдеморта, а тонкие угрозы насчет павлинов либо не заметили, либо пропустили мимо ушей… но на самом деле весь текст был письмом для Луны, сообщающим, что Ксенофилиус в порядке, и надеется, что она тоже, но если ее обидели — Малфои за это поплатятся.       Драко стоял, прислонившись спиной к косяку закрытой двери, и наблюдал за ней, скрестив руки на груди — она сидела прямо на полу, устроившись на пушистом ковре посреди своей комнаты, и держала свежий выпуск «Придиры» так, как самое дорогое сокровище в мире.       — Знаешь, Луна, — вкрадчиво протянул он, переводя взгляд с ее сияющего лица на помятую газетную страницу, — мне, пожалуй, впервые в жизни угрожают расправой через передовицу независимого издания.       Луна хотела сказать что-то, но снова рассмеялась.       Оттолкнувшись от двери, Драко сделал несколько шагов вперед, двигаясь намеренно неторопливо.       — Твой отец — истинный дипломат, — он сел на корточки прямо перед ней, разглядывая, как порозовели ее щеки. — Написать, что новый режим покарает любого за неуважение к чистой крови, и в следующем же предложении пообещать лично лишить лоска спесивых павлинов в чужих попечительских садах… да Люциуса удар хватит, если он вчитается в этот подтекст. Он-то думает, что Лавгуд наконец-то признал его величие, а Лавгуд просто выбирает угол в нашем саду, куда выщипает мои перья.       — Смотри, — качнув головой, будто отмахиваясь, Луна повернула журнал к нему, указывая на строчку. — Вот это, про «поражение неминуемо ждет…» — это из книги. Помнишь, я тебе говорила, меня вдохновил этот автор? Мы с папой вместе строили эти ассоциации! А это, — ее палец скользнул ниже, — «дивный новый мир»… Это на самом деле такой риск! Но если это пропустили, они же… правда понятия не имеют, о чем он!       — Министерство сейчас проверяет тексты на маркеры лояльности, а не на знание художественной литературы. Яксли, по-твоему, перед дежурством почитывает романы? — усмехнулся Драко, накрывая ее ладонь своей. — Но этот «дивный новый мир» звучит как идеальный гимн чистокровному режиму. В чем тут риск?       Луна расхохоталась еще громче, утирая выступившие слезинки с уголков глаз.       — Это… это книга Олдоса Хаксли. «О дивный новый мир», она так и называется. Это о Лондоне будущего, где люди не рождаются, а выращиваются в инкубаториях и еще на стадии развития эмбриона распределяются на пять каст… если совсем коротко: все живут под гипнозом, все принимают наркотик, все развлекаются и все счастливы, но при этом все под контролем.       Улыбка медленно сползла с лица Драко.       Он смотрел на Луну, которая тихонько всхлипывала от смеха, утирая слезы пушистым рукавом бежево-голубого свитера, и внутри у него медленно, но верно разверзалась бездна.       Этот ее Хаксли, этот маггловский чернокнижник без палочки, описал то, что сейчас Пожиратели Смерти пытались построить в масштабах всей страны: Министерство регистрирует кровь, распределяет людей на касты достойных и недостойных, Лорд держит половину Уизли и Ксенофилиуса под ментальным прицелом, а выжившие чистокровные делают вид, что все идет прекрасно, лишь бы не сойти с ума от страха.       — Салазар… — он резко поднялся с корточек, запуская пальцы в волосы, и сделал короткий шаг по комнате. — То есть твой отец, сидя на мушке у Министерства, прямо в правительственном вестнике сравнил режим Темного Лорда с… маггловской антиутопией про стерилизованное стадо под кайфом? И Яксли это утвердил?!       — Да! — восхищенно подтвердила Луна. — Ты же сам видишь!       Драко снова повернулся к ней, глядя одновременно с диким восторгом и почти суеверным ужасом.       Эти двое Лавгудов были абсолютно, беспросветно безумны: один играл в кошки-мышки с величайшим темным магом столетия, используя как оружие книги людей, которые даже не умели зажигать Люмос, а вторая… вторая почти закончила создавать заклинание, которое Лорд примет за дар, и которое его уничтожит.       — Если об этом узнает Беллатрикс, она лично сожжет эту типографию, — он снова опустился рядом с ней на ковер и обхватил ее лицо ладонями, заставляя перестать смеяться и посмотреть на него. — Твой отец — самоубийца. Но он чертовски гениальный самоубийца. Вы двое… вы вообще ничего не боитесь, да?       — Журналистика не может молчать, — Луна гордо вскинула подбородок. — Это ее главная добродетель и главный грех… Так говорил один редактор «Times».       Еще один маггл, еще одна концепция из мира, который Драко учили презирать с пеленок, но которая сейчас казалась монументальнее и крепче, чем все вековые стены Министерства магии вместе взятые…       Внутри у него что-то со скрипом, но бесповоротно повернулось.       Всю свою жизнь он рос с убеждением, что Ксенофилиус Лавгуд — это ходячий школьный анекдот. Безумный старик в мантиях ядовитых цветов, который печатает бредни про мозгошмыгов, пока приличные люди управляют миром, спонсируют Попечительский совет и вершат историю — но вот сейчас этот старик (и таким ли уж он был старым?), оставшись один в пустом доме, под ежеминутным прицелом палочек Пожирателей, без единого союзника, умудрялся лепить из министерской цензуры изощренную издевательскую сатиру.       Он передал дочери, что любит ее, и одновременно плюнул в лицо всему Темному Лордству так изящно, что они этого даже не заметили.       Это была какая-то высшая степень интеллектуального высокомерия.       — Твой отец… — Драко запнулся, подбирая слова. — Твой отец — чертовски опасный человек.       Луна торжествующе хмыкнула. Драко опустил руки, соскальзывая пальцами к ее шее, мягко потянул на себя, заставляя уткнуться лбом в его плечо, и обнял крепче.       — Я выпишу ему охранную грамоту, — твердо пообещал он ей в волосы. — Попрошу маму через ее связи сделать так, чтобы к его дому не приставляли постоянный конвой. Нам нельзя, чтобы Министерство закрыло «Придиру». Если твой Хаксли прав, и мы действительно катимся в этот ваш дивный новый мир… мне жизненно необходимо, чтобы кто-то продолжал нарушать эту стерильную тишину. По крайней мере, теперь я знаю, в кого ты такая невозможная.       — Хаксли писал в той книге… — Луна мечтательно прикрыла глаза, снова цитируя, — «Я хочу Бога, поэзии, настоящей опасности, хочу свободы, и добра, и греха». Это звучит красиво, правда? На самом деле, — тише добавила она, — если выбирать из антиутопий, я бы жила в мире Хаксли. Остальные гораздо хуже.       Бога, поэзии, опасности, свободы, греха… да в ее Хаксли было больше жизни и магии, чем во всех догмах о чистоте крови, которыми его пичкали с колыбели.       Драко чуть отстранился, заглядывая в ее мечтательно прикрытые глаза, и на его лбу пролегла озадаченная складка: слизеринский прагматичный ум, привыкший во всем искать логику и иерархию, споткнулся о последнюю фразу.       — Остальные гораздо хуже? — с искренним любопытством переспросил он, бережно убирая прядь с ее лица. — То есть, твой квантовый компьютер проанализировал несколько вариантов маггловского конца света и выбрал из них самый комфортный? Хочешь сказать, у них есть целая классификация того, как именно можно уничтожить свободу воли?       — Оруэлл, — Луна посмотрела на него прямо и как-то неожиданно жестко. — Джордж Оруэлл. Я постоянно его вспоминаю в последнее время. Двоемыслие… это оттуда. «Война — это мир, свобода — это рабство, незнание — сила»… Это и есть двоемыслие. В этом мире люди не счастливы, как у Хаксли. Они лишены гражданских прав и индивидуальности. Любовь там является мыслепреступлением, почти весь мир, кроме высших каст, живет в бедности, везде голод, болезни и грязь, и многие города разрушены, потому что все постоянно воюют. Всем этим правит некий Большой Брат, который за всеми следит, и никто толком не знает, кто он такой, но он сродни божеству. В общем, это хуже, чем просто жизнь в вечном удовольствии.       По его спине пробежал ледяной пот, в комнате как будто мгновенно потемнело, и Драко опустил руку с ее плеча, невольно поджимая пальцы, словно пытаясь нащупать невидимую опору. Жуткие абсурдные лозунги маггловского писателя ударили его прямо в грудь.       Двоемыслие… да он сам занимался этим каждую чертову секунду! Он заставлял себя верить, что похищение Луны — это спасение, что террор Лорда — это восстановление порядка, а его собственная трусость перед теткой Беллатрикс — это выверенная тактика. Весь их чистокровный мир сейчас жил в этом тотальном уродливом двоемыслии, улыбаясь на министерских приемах и делая вид, что все идет прекрасно, пока в подвалах кричали люди.       — Любовь — это мыслепреступление… — почти беззвучно повторил он, и его взгляд на секунду метнулся к журнальной странице «Придиры», где Ксенофилиус Лавгуд под прицелом палочек выводил слащавые оды Новому Порядку.       Большой Брат, который за всеми следит. Божество, которого никто толком не видел, но перед которым все трепещут от страха.       Книга, которую он должен был считать выдумкой низших существ, оказалась пошаговой инструкцией к его собственной жизни.       Драко резко перевел взгляд на Луну, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками.       — Этот твой Оруэлл… он что, подглядывал за нами? Голод, грязь и постоянная война ради того, чтобы выбить из людей саму мысль об индивидуальности, — он горько и надломленно усмехнулся, не отрывая от нее лихорадочного взгляда. — Знаешь… если бы Лорд читал маггловские книги, эта стала бы его настольным гримуаром.       — Оруэлл не мог подглядывать, — Луна стала еще печальнее. — Он умер в пятидесятом. От туберкулеза. Он дописывал свой роман на холодном острове в Шотландии, и был уже так слаб, что едва мог вставлять листы бумаги в пишущую машинку. Но… — она мягко опустила подбородок на колени, глядя куда-то сквозь пространство. — Перед самой смертью, уже в лондонской больнице, он женился. Он был настолько болен, что на свадьбу ему пришлось надеть теплый фланелевый халат вместо костюма, а постель была усыпана цветами.       Маггл, который умирал на холодном шотландском острове, замерзая от туберкулеза и из последних сил вбивая буквы в пишущую машинку, чтобы предупредить мир о грядущей бездне…       Драко никогда не думал о магглах так. Он признавал, что они многое умели, даже не будучи способными на волшебство, но, несмотря на это, магглы для него всегда были некой безликой серой массой, которые из-за отсутствия искры вынуждены были выживать иначе, и поэтому их суть, в его понимании, определялась исключительно их полезностью или вредом для общества.       Но этот Оруэлл…       — Он женился, зная, что умирает? — шепотом спросил Драко, протянув руку по ковру и осторожно касаясь кончиками пальцев ее ладони. — Значит, даже в самом худшем из миров, перед лицом абсолютного уничтожения, человек все равно выбирает мыслепреступление…       Это не было видением; он сам представил себе палату, белую, казенную и слишком чистую. Узкая койка, одеяло в серую клетку, тумбочка с графином, человек, укрытый по грудь. Рядом с койкой — инвалидное кресло и пишущая машинка, и женщина держит его за руку. И в палату приносят цветы, много цветов, и ставят на подоконник, на тумбочку, на стул, потому что больше некуда, и он улыбается.       Он знал, что умрет, но все равно поставил подпись, потому что даже если твоя книга уже написана и мир не послушает, даже если после тебя останется только горстка бумаги и имя на плите — есть одна вещь, которую нельзя отложить на завтра.       — Книга Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» немного лучше, — Луна снова заговорила почти мечтательно, прерывая тишину его мыслей. — 451 градус — это температура воспламенения бумаги. В этом мире пожарные не тушат дома, а поджигают. Но не просто так: их единственная задача — выслеживать тех, кто прячет книги, и сжигать их вместе с домами, потому что книги заставляют людей думать, сравнивать и, как следствие, несчастливо страдать. Их заменили огромными говорящими экранами… Это не такой жуткий мир, как у Оруэлла, но мне казалось, они на пути к этому. Один немецкий поэт по имени Генрих Гейне говорил, что там, где сжигают книги, скоро будут гореть и люди.       Драко немного расслабился.       Волдеморт не сжигал книги. При всей своей чудовищной жестокости он обладал почти религиозным пиететом перед древними знаниями: грабил библиотеки чистокровных родов, собирал редчайшие гримуары по всему миру, прятал темные артефакты и заставлял Министерство переписывать архивы, и никогда бы не опустился до варварского костра из пергаментов. Магия для него была слишком ценной субстанцией, чтобы бросать ее в огонь.       Впрочем…       Чтобы заставить людей перестать думать и сравнивать, Темному Лорду достаточно было переписать школьную программу в Хогвартсе, заменить настоящее Маггловедение уродливыми агитками Алекто Кэрроу и заставить «Ежедневный пророк» круглосуточно транслировать одну и ту же одобренную Министерством жвачку. Это были те же самые говорящие экраны, только втиснутые в рамки газетных полос и школьных лекций. Людей лишали способности сомневаться, а когда сомнения исчезали, наступал черед следующего этапа, и вот тогда — Гейне был абсолютно прав — начинали гореть люди. Вспыхивали дома защитников прав маглорожденных, исчезали целые семьи, а в Азкабане затухали последние искры человеческих жизней.       Но это было где-то там, за порогом, и если думать обо всем этом серьезно — можно было просто сойти с ума.       Драко плавно потянул Луну за руку, заставляя ее немного сместиться, пока она не оказалась совсем рядом, и, опираясь спиной о каркас кровати, притянул ее к своему боку.       — Ладно, довольно с нас пожаров, — с мягкой ворчливой ноткой прошептал он. — Твой отец не мог растить тебя на одних лишь инструкциях по выживанию в тоталитарном аду. Расскажи мне о добрых книгах. Что ты читала хорошего?       Секунду Луна поколебалась, привычно взвешивая, удобно ли это, а потом решила, что ей без разницы. Физически — удобно, юридически — законно, так что проблемы не было, и она улеглась боком на ковер, мягко опуская голову на его колени, как на самую удобную в мире подушку.       Драко словно прошил электрический разряд.       Луна раньше никогда так не делала. Это было безоговорочное доверие — как у кошки, которая пришла и легла на руки, подставляя самое уязвимое место. Она улеглась на его колени так просто и естественно, словно он не был Малфоем, в чьем доме прямо сейчас пировали убийцы, и внутри у него все перевернулось от пронзительной нежности.       Она… доверяла ему?       Медленно, стараясь почти не шевелиться, чтобы не нарушить это хрупкое волшебство, Драко опустил руку и коснулся ее волос — осторожно, едва-едва, словно проверял, не соткана ли она из тумана. Убедившись, что Луна вполне материальна и никуда исчезать не собирается, он запустил ладонь в ее светлые локоны, пропуская их между пальцами, и на его губах сама собой появилась глупая и удивительно теплая улыбка, которую он ни за что на свете не позволил бы себе при ком-то другом.       — Доброго я читала намного больше, — заговорила Луна. — Если говорить обо всем, это займет, наверное, год… Но если выбирать, то, наверное, в первую очередь — Муми-тролли. Это такие… — она подумала, подбирая слова для описания, — существа. На картинках они чем-то похожи на бегемотиков. Они живут в Муми-доле, в голубом доме, который Муми-папа построил собственными руками, и там всегда рады гостям, кем бы ты ни был — бродягой, крошечным испуганным зверьком или угрюмым существом, которое никто не понимает. Что бы ни случилось — наводнение, ледяная дева или летящая из космоса комета — Муми-мама просто идет на кухню и печет огромную гору золотистых оладий, и к ним обязательно подают малиновое варенье.       Эти чертовы оладьи.       Перед глазами Драко пронеслось туманное утро на вокзале, когда вместо платформы вокруг него раскинулся прохладный лес, и этот кошмарный праздник в день осеннего равноденствия… Луна не посылала ему эти образы намеренно и не пыталась чем-то поделиться — их связь сама выуживала из ее внутреннего мира самые чистые образы и транслировала их Драко, когда тот больше всего нуждался в спасении.       Магия крови выбрала Муми-маму с ее оладьями как абсолютный щит от тьмы.       — Золотистые оладьи в лесной хижине, когда вокруг рушится мир… — Драко горько и одновременно счастливо усмехнулся, глядя, как Луна мечтательно смотрит в потолок. — Знаешь… твой Муми-дол приходил ко мне. Дважды. В самые паршивые дни этой осени, когда мне казалось, что я окончательно схожу с ума.       — Правда? — живо заинтересовалась Луна. — И что ты видел?       — Только лес, маленький домик вдали и три неровных оладьи на моей тарелке посреди ужина, — тихо ответил он, бережно поглаживая ее по волосам, и чуть наклонил голову, внимательно вглядываясь в ее лицо. — А что там есть еще?       Луна заулыбалась.       — Там есть Снусмумрик. Он приходит только весной и уходит осенью, никому не принадлежит и не хочет принадлежать. Он спит в палатке, играет на губной гармошке и говорит, что самое лучшее — это сидеть у костра и смотреть на звезды. А еще там есть Хемули. Они носят строгую одежду и любят порядок, и каждый из них помешан на чем-то своем — на марках, на растениях, на правилах поведения. Они ужасно важные и очень смешные. А еще… там есть Морра — она холодная и серая, и все вокруг нее замерзает. Она приходит в Муми-дол зимой, и все ее боятся, но потом выясняется, что она просто очень одинокая, и если зажечь для нее лампу, она постоит немного и уйдет.       Вдруг ковер под ними начал менять цвет, и сначала Драко подумал, что это игра света от камина, но потом ворс стал мягче и длиннее, и он почувствовал траву под ладонями.       Вокруг была долина с холмами, похожими на спины спящих зверей. В неспешном течении реки отражались облака, на берегу стоял синий дом с башенкой и крыльцом, на котором сушились весла и чей-то полосатый шарф.       На крыльце сидел Муми-тролль — бегемотик, как сказала Луна, только белый, с круглым носом и растерянными глазами. Он что-то писал — может, мемуары, может, список покупок. Из окна выглядывала Муми-мама с сумочкой через плечо, улыбалась и, кажется, никуда не торопилась.       Снусмумрик сидел у костра на другом берегу. Рядом с ним на траве лежала гармошка, он смотрел на огонь и на звезды, и на лице у него было написано, что он никого не ждет и не скучает, но когда Муми-тролль выходил на крыльцо, Снусмумрик поворачивал голову — не каждый раз, не специально, но иногда.       По тропинке прошли трое Хемулей в зеленых мундирах с блокнотами и линейками — один измерял высоту чертополоха, второй записывал, в каком порядке плывут облака, третий ругал их за отсутствие системы. Они были важные, насупленные, и от этого — нелепые. Птица на заборе посмотрела на них, чирикнула и улетела, но Хемули не заметили.       А потом пришла Морра.       Драко понял это по холоду — такому, который подкрадывается, когда замерзает озеро. Она была серая, большая, бесшумная, и трава под ней не приминалась, но становилась мертвой и бесцветной.       Все замерли, Муми-тролль спрятал перо, Хемули перестали спорить и даже река замедлилась.       Морра остановилась у забора. Не смотрела на дом, не смотрела на них, просто стояла, и от нее шел холод. И тогда на крыльцо вышла Муми-мама, зажгла маленькую настольную лампу с абажуром в цветочек и поставила на перила. Холод вокруг Морры постепенно стал другим, и, некоторое время постояв и посмотрев на лампу, она развернулась и ушла в лес.       Драко смотрел на это, и у него щемило под ребрами.       Потом долина начала таять, и он снова почувствовал под собой ковер и тепло ее головы на своих коленях.       — Твоя Морра… — качнув головой, Драко глухо усмехнулся. — Она чертовски везучая. В реальном мире, если ты холодный и серый, от тебя обычно просто шарахаются или пытаются уничтожить. Никто не догадывается, что тебе нужно просто… немного тепла. И уж точно никто не додумывается зажечь для тебя лампу, чтобы ты перестал замерзать от собственного одиночества.       — Потому что холод порождает холод, — медленно проговорила Луна. — Если просто молчать, что тебе одиноко — никто этого не поймет или решат, что это твой выбор, и зачем тебе тогда лампы?       Она не обвиняла, она просто констатировала факт, глядя в свой невидимый потолочный Муми-дол, но Драко вдруг почувствовал себя так, словно его выставили нагой душой под ледяной ливень.       Он ведь всю свою жизнь только этим и занимался — молчал, возводил вокруг себя неприступные ледяные стены малфоевского высокомерия, кутался в дорогие мантии и всем своим видом показывал, что ему никто не нужен. И все вокруг верили, и никто, кроме этой девушки, не догадался заглянуть за этот лед. Никто не спросил, каково это — выть от тоски в огромном фамильном замке, где каждый угол пропитан чужой кровью и ожиданием неминуемой расплаты.       Драко склонил голову ниже, утыкаясь лицом в ее волосы, рассыпавшиеся по его коленям. Мягкие пряди пахли чем-то сухим и травяным — тем самым лесом из его видений.       — Спасибо, что не прошла мимо, когда от меня несло зимней стужей, — еле слышно прошептал он. — И за то, что твоя лампа до сих пор горит для меня. Даже когда я сам забываю, как просить о тепле.       Луна подняла руку и осторожно дотронулась до его щеки.       — Зажечь огонь совсем не трудно, если знаешь, что он горит не в пустоту, — тихо сказала она. — И я очень рада, что тебе это действительно нужно.