love me tonight

Сонхва задерживается в Намхэ. Не приезжает ровно через неделю в родной и столь любимый Чинджу, по которому он тосковал весь учебный год, как обещал маме с папой перед поездкой, но те понимают. «Я ещё побуду у Сани в гостях. Его семья не против», — объясняет он в телефонном разговоре немного смущённо, будто оправдываясь, но родители не сетуют и не ругаются. Просят лишь набраться побольше сил, как следует питаться и не гулять допоздна. И со всем Сонхва пока что успешно справляется. Во многом благодаря юному хозяину дома, что принял его так, словно Сонхва — неотъемлемая его часть. Он становится ею в самом деле. Снимает с натянутых между деревьями в саду верёвок постиранные простыни, относит в дом и заботливо складывает уголок к уголку, вызывается подравнять газон, ощущая в процессе взгляд, устремлённый на его не прикрытые рукавами руки, просит ещё раз позволить ему принять участие в приготовлении ужина, однако оказывается силой усаженным за стол, где болтает с матерью Сана о том и о сём и нисколько не чувствует себя неловко или неудобно. День за днём он не только вновь привыкает к теплу родительского дома, пусть и не будучи родным его обитателям по крови, но и осознаёт, как преисполняется благодарностью к семье Чхве за то, что было создано ими. За уют, гостеприимность, надёжность и за кое-что ещё. За их младшего сына — юношу, в которого он так сильно влюблён. Порой он боится отойти от Сана даже на пару минут. Знает, насколько это абсурдно, но поделать с собой ничего не может. Страшно, что он растворится в воздухе, исчезнет прямо из-под его рук, оставив его наедине с тем фактом, что он замечтался и лишь придумал это всё — Намхэ, солнечный июль, мокрые от солёной морской воды волосы и запутавшиеся в них чужие пальцы перед тем, как Сан, оглядевшись по сторонам и хихикнув, украдкой, почти невесомо дотрагивается губами до его скулы. Потому старается каждый раз при случае и сам убедиться, что Сан — настоящий, живой, из плоти и крови. Использует каждую возможность до одной, целиком и полностью. Он узнаёт, что Сан, хоть и любит неспешно прогуливаться, слоняясь по тенистым дворам, и ездить к морю, где промокает до нитки и заполняет все карманы на одежде — своей и Сонхва — ракушками и камешками интересного цвета или формы, предпочитает всё же неизменно возвращаться к вечеру домой и проводить их по-другому. Спокойно: с чашкой чая, долгими проникновенными разговорами обо всём на свете и скромными касаниями ладоней. Поцелуи с Саном не сравнятся ни с чем, и, каждый раз крадя их, Сонхва ощущает себя так, будто счастливей него человека в мире нет, но от этих лёгких прикосновений его сердечный ритм отчего-то ускоряется ещё быстрее. Каждый разговор открывает ему Сана с новой стороны, а каждое ощущение чужой кожи на своей открывает ему самого себя. Сонхва влюблён, и, отказавшись от бесполезного самообмана, позволяет себе влюбляться сильнее с каждой проведённой рядом с Саном секундой. Позволяет влюблённости с головой накрыть его, словно волной. Сонхва готов отдать ей всего себя и не просить взамен ничего. Ведь у него уже есть всё, что ему нужно. Сан сияет в лучах яркого полуденного солнца, когда они вновь приезжают на пляж и купаются весь день, забыв обо всём, и в свете мириад звёзд, когда завороженно наблюдает за тем, как поздними вечерами Сонхва курит снаружи. Сан пахнет как морской бриз, долгожданный свежий ветерок в жаркую погоду, как сочный персик, сок которого случайно испачкал воздушную белую футболку, и как тщетная попытка отстирать его мятным мылом под холодной водой. Сан смеётся звонко и улыбается широко, Сан крепко сжимает ладонь Сонхва и краснеет, когда тот даже слегка приобнимает его, Сан позволяет любить себя и любит в ответ так трепетно и нежно, наполняя сердце Сонхва до краёв, и он отказывается верить, что всё это время боялся сделать шаг вперёд. Всего один шаг отделял его от самого ценного подарка судьбы, что был только ему уготован. Только бы это всё не оказалось сном.

***

Несколько дней назад Сан обречённо убрал и так до смешного тонкие одеяла в шкаф: «Мы умрём, если будем под ними спать», — сокрушённо покачав головой посудил он, заставив Сонхва задумчиво чесать затылок и размышлять, бывает ли такое. Оказалось, бывает, и ещё как. С тех самых пор оба спят под легчайшими белоснежными простынями. Жарко: даже кондиционер не справляется. Капельки пота едва не собираются в лужицы на разгоряченной коже, даже несмотря на то, что солнцу давно нет места на ясном безоблачном небе за окном спальни, и лишь месяц и млечный путь сейчас его хозяева. Но сегодня жар почему-то чуть мягче. Вместо того, чтобы разморить их, он будто сжаливается над влюблёнными, оставшимися наедине благодаря так кстати поступившему приглашению родителей Сана к друзьям в гости с ночёвкой, и позволяет им во всех смыслах выдохнуть. Так вечер наполняется привычным: прохладным душем, глотком уже остывшего чая, нижнем бельём в качестве пижамы и озорными, щекочущими его рёбра руками Сана, что только отвечает на идентичное действие от Сонхва и на все возмущения старшего повторяет: «Ты первый начал!». Они оба пока совсем не в настроении засыпать. — Ах ты! Терпение — не его отличительное качество. Сонхва быстро вспыхивает, смешливо ворча, наполняя голос деланным недовольством и поражаясь тому, сколько в Сане непосредственности, трогательной наивности и открытой любви ко всему, что его окружает. Невольно вспоминает свои впечатление о юноше, приобретённые в день их первой встречи: скромный, тихий, закрытый. Теперь он точно знает: всё иначе. С кем-то близким — всё иначе. А быть близким Сану, видеть его глаза-полумесяцы, пересчитывать родинки на чистом улыбающемся лице и слышать его заливистый высокий смех — Сонхва сомневается, что есть что-то лучше в этом мире. Так и не выходя из образа и игры, Сонхва перекатывается на живот и приподнимается на локтях, пока Сан, с любопытством наблюдая за ним, слегка меняется в лице, словно принимаясь размышлять, что тот намеревается сделать. Сонхва подминает его под себя, нависает и с интересом рассматривает ещё не прекратившего хихикать, но уже краснеющего Сана. — Хочу тебя поцеловать, — вырывается у Сонхва, будто бы он не делал этого совсем недавно. Его мысли путаются, расплываются, тают быстрее льда в их стаканах с колой без сахара за обедом на веранде. Заместо них — лишь желания. — Давай, — безо всяких сомнений, не прекращая улыбаться, но зная, что что-то в и без того жарком воздухе между ними неуловимо меняется, соглашается Сан. Он едва ли успевает договорить короткую фразу — услышав разрешение, Сонхва стремительно опускает голову и припадает к его губам. С нежностью и мягкостью, несмотря на то, что ему мало, всегда мало. Последнее, что он хочет сделать — напугать Сана настойчивостью, резкостью или неуместным поведением, если не сдержит себя. Это непросто. А каждая черта Сана, каждый его судорожный вздох, каждое его касание мягкими ладонями плеч Сонхва, его спины и талии лишь ещё сильнее усложняют задачу. Даже, скорее, делают её невыполнимой. Потому что не сойти с ума от его прикосновений, шумного дыхания и особенной, ни на что не похожей красоты, что не мешают видеть даже крепко закрытые от удовольствия глаза, невозможно. Без шансов. Он до последнего, изо всех сил старается себя контролировать, но тщетно — он совсем не учёл того, что не он один здесь юн, влюблён и раззадорен, словно кто-то плеснул масла в огонь. Пары неспешных, неуверенных, но ощутимых движений бёдрами Сана ему навстречу достаточно, чтобы свести все его приложенные усилия на нет. «Чёрт». Недоумевая, будто и правда не ожидал подобного, он распахивает глаза, мечется взглядом по знакомым любимым чертам, видя, слыша и ощущая всё вокруг острее, чем привык, и ярче, касается чужой алеющей щеки, чувствуя на ощупь тепло под подушечками своих пальцев. Он готов поклясться, что от этого зрелища зардевается и сам. Ему хочется сказать так много. На языке вертится миллион слов, но произнести Сонхва не решается ни одно. «Всё будет хорошо».«Доверься мне». «Не бойся». «Я не сделаю тебе больно». «Ты красивый». «Я люблю тебя». Вместо того, чтобы осмелиться проговорить хоть что-то, Сонхва замирает. Застывает в мгновении, зная, что запомнит до мелочей всё и пронесёт сквозь жизнь воспоминание о вечере, в один миг ставшим особенным. Шершавость хлопковых простыней, темноту летней поздней ночи, размеренные доносящиеся из-за окна стрекотания цикад и других насекомых, влажный от выступившего на нервах пота лоб, аромат сладковатого геля для душа от тела, прижатого к нему, и жар на губах от их последнего невинного поцелуя. Струйка прохладного воздуха щекочет Сонхва шею — Сан совсем рядом. Его дыхание сбивчивое: то короткое и отрывистое, то протяжное и медленное. Длинные ресницы подрагивают, а тонкие губы приоткрываются, будто за тем, чтобы что-то произнести, но их обладатель молчит, теряется. И, лишь внимательно взглянув на него ещё раз, Сонхва понимает, о чём он думает и что хочет сказать. Ему совсем не хочется слышать извинения за то, что так естественно и искренне для них обоих. И что так красноречиво и громче любых слов говорит о том, что его чувства взаимны и неподдельны. В конце концов, его собственное тело на этот зов тоже по-своему откликнулось. Сонхва привстаёт, но не позволяет Сану подумать о чём-то не том — стремительно тянет озадаченного юношу на себя, крепко держа за руку, и обхватывает его ещё сильнее, пока тот, усевшись перед ним, совсем близко, утыкается носом в его ключицу. Сонхва шепчет на ухо так, чтобы никто кроме него не услышал, и даёт знать, что всё в порядке. Что в его мыслях и действиях нет ничего страшного, недопустимого или предрассудительного. Что ему нечего стыдиться. Что сделает для него всё, чего бы он ни захотел. А ещё что… — Если ты хочешь — я готов. Но я готов и остановиться в любой момент по твоей просьбе, — обещает он, и ловит момент облегчения в Сане, словно его тело больше не вытягивается в струну, не напрягается — от неизбежного страха и волнения перед чем-то новым. — Я… — едва слышно отзывается юноша. — Думаю, я тоже готов. Не ко всему, конечно, но… — Я не зайду дальше, чем ты мне позволишь, Сан-а. — Я знаю. Спасибо, хён. «Это я должен благодарить тебя, — сокрушается Сонхва про себя, не в силах поверить в сказанное ему. — За то, что так доверяешь мне». — Вот только… — начинает Сан слегка замявшись и опустив веки, вынуждая Сонхва замереть и вопросительно взглянуть в ожидании продолжения. — Да? — Он неосознанно, но с большой заботой убирает с лица юноши прядку суховатых осветлённых волос и, невольно засматриваясь, склоняет голову. — Можешь отвернуть к стенке Мистера Корову, хён? — просит Сан собравшись с силами, на выдохе. — Мне… неловко. Вдруг он смотрит… — Хорошо, — не смея возражать или разразиться хохотом, но с тонкой улыбкой соглашается Сонхва и послушно тянется к мягкой игрушке на прикроватной тумбочке, коричневому телёнку, осторожно разворачивая её к себе и Сану пушистой спиной. — Так лучше? — Угу, — кивает Сан, и, в самом деле расслабляясь, чуть обмякает в руках, позволяя Сонхва больше, чем кому-либо. Он не может подвести Сана или обмануть его ожидания. И уж тем более не может не сдержать своё обещание, данное ему. Потому каждое своё действие он совершает неспешно, выжидая реакции, сопровождая взглядом, дающим понять, что Сан в безопасности, и что Сонхва ни в коем случае не сделает ничего, что будет ему неприятно. Терпение — не его отличительное качество, и не было им никогда. Но ради Сана он переступает через себя. Это самое малое, чем он может отплатить ему за ту любовь, что из раза в раз его окрыляет. Блеск в глазах Сана, багровый румянец на скулах и кроткие вздохи выдают в нём стеснение и робость. Как с этим бороться — Сонхва может только догадываться. Но, возможно, это и не нужно: когда Сан устраивается поверх измятой простыни чуть поудобнее, а Сонхва оставляет на его тёплой щеке лёгкий поцелуй и тянется руками к чужим бёдрам, натыкаясь на прошитую кромку чуть ниже пояса и аккуратно подцепляя её, всё, кажется, идёт своим чередом. Ничего неправильного, как он и уверял возлюбленного за несколько минут до. Разве что слегка непривычно, ново. Впрочем, Сонхва уверен: они всему научатся. Но позже. А сейчас им стоит лишь наслаждаться друг другом, изучать и не упускать ни мгновения, трепетно запечатляя каждое в своей памяти. И Сонхва так и поступает. Сонхва старается не пропустить ни один участок уже обнажённого тела, бесконечно касаясь его губами и попутно разглядывая. Насмотреться кажется невозможным, отвести глаза не хватает силы воли. Бледный свет тонкого полумесяца искрится словно иней на взмокших шее и груди Сана, и руки Сонхва сами проскальзывают по ним вниз, а затем ещё ниже, словно надеясь ухватить немного фантомной исходящей от гладкой кожи прохлады. Вместо неё — только влага и жар. Впрочем, так Сонхва даже больше нравится. Они куда более долгожданные. Его кожа едва не обжигает, но Сонхва настойчив: пальцы несмело, порой неуверенно, но терпеливо изучают уже знакомые ему загоревшую грудь, плоский живот и худые бёдра. Когда он спускается ещё ниже и задерживается там — слышится шумное, тяжелое, прерывистое дыхание — Сан закусывает губу и вздрагивает, и Сонхва вслед. Не столь важно, из-за чего — он застывает инстинктивно, боясь причинить боль, хоть и знает, что не совершал ничего подобного. Даже не думал. — Тебе не нравится? Давай прекратим, — Сонхва волнуется. Не страшно прерваться — страшно, если хоть на миг Сан ощутил что-то плохое. В ответ юноша хмурится, не поднимая взгляда, а на его переносице залегает морщинка, и что-то внутри подсказывает Сонхва, что тот всё-таки сорвался и поспешил — но, на самом деле, только с выводами. — Нет, — подтверждает его мысли Сан с удивлением и слегка возмущённо, словно бы Сонхва вдруг сказал несусветную глупость. — Ни в коем случае. — Обхватывает чужую шею ладонями и сокращает расстояние между ними до ничтожного. — Не останавливайся. Прошу… Сан не позволяет Сонхва засомневаться ещё раз. Он жмётся теснее и накрывает его руку собственной. Слегка приподнятые брови и, чуть погодя, уголки губ — как немой вопрос. — Я так давно и сильно хотел этого, — глядя своими озорными, слегка затуманнеными глазами шепчет признание и последующую просьбу он. — Пожалуйста, хён. Больше слов и не нужно. Сонхва согласно кивает и надеется, что начатое закончится не слишком скоро. Впереди — всё время на свете и целая ночь. Ночь, что укрывает их обоих. Не отнимает возможность видеть друг друга, чувствовать живое тепло, прикасаться так, как не смели до неё, но охраняет, позволяет сбросить маски и прячет от посторонних глаз, занавешивая тонкой вуалью — из грёз, мерцания звёзд и шороха хлопка. Размеренно, нежно, бережно. Быстрее, сильнее, «ещё». Сонхва не знает, как правильно — по наитию, как может. Прислушивается, пока позволяют остатки трезвого разума — вздохи, удары сердца, пульсация крови. Сана ли, его собственные — не уверен. Скорее всего, общие. Как и всё в эту секунду. Они делят её на двоих. Как и сотни, десятки тысяч, миллионы секунд в прошлом и в будущем. Им нет и никогда не будет счёта. Всё так, как и должно быть. Сонхва думает, что никогда не сможет полюбить кого-то другого. И, даже не умея читать мысли, знает, что Сан думает о том же, выдыхая тонкое хрипловатое «хён» и «люблю» в его губы.

***

Трель будильника со смартфона вынуждает Сонхва распахнуть слипшиеся глаза и оценить обстановку. Заметив на стене со слегка потемневшими от времени обоями новенький кондиционер неподалёку от выцветшего на солнце постера и тут же вспомнив, где он находится сейчас, Сонхва тянется свободной рукой к экрану и нажимает на нижнюю его часть, выбирая «выключить» и надеясь, что не услышит его повторно. Точнее, кое-кто возле него. Устроившийся на его груди сбоку Сан недовольно сопит, потягивается, слегка растерянно моргает разок, а затем снова прикрывает веки, словно надеясь опять заснуть. — Ты не отключил его, — расстроенно констатирует он себе под нос. — Прости, солнышко. Сонхва слегка расслабляет затёкшую руку, но, через мгновение, лишь крепче прижимает к себе проснувшегося — он всё ещё не готов отпускать Чхве Сана и выбираться из столь уютной постели самому. В конце концов, отпуск придуман точно не для ранних подъемов. Сан противится, и Сонхва про себя ухмыляется: «Только что жался ко мне, а сейчас скажет, что жарко». Он выучил это наизусть. Как и многое другое. — Жарко, хён. Он выскальзывает из объятий, откидывается на пустующую сторону матраса и поджимает губы, сонно глядя в потолок. — Могли бы спать и спать… Я же теперь не усну! Сонхва поворачивается набок, подпирает голову рукой и, аккуратно приглаживая второй гладкие чёрные волосы возле уха, ещё раз извиняется, признавая, что поступил глупо — следовало проверить всё до отхода ко сну. О том, что они были слишком заняты, чтобы думать, что их ждёт утром, тактично умалчивает, скрывая за слегка приподнятыми уголками рта своё нисколько не испорченное столь незначительным происшествием настроение. Вряд ли что-то вообще может пошатнуть душевное равновесие и уверенность Сонхва в том, что он — невероятно счастливый человек. Не здесь, не сейчас и не с ним. — Давай просто полежим, — предлагает Сонхва, спускаясь ладонью к веснушчатой стороне шеи и с любовью поглаживая эту россыпь пятнышек, слегка потемневших за вчерашние несколько часов на побережье, по которому они оба так скучали в душном Сеуле и тут же отправились туда, едва прибыв в родной город Сана. — Ну конечно… я не собираюсь вставать минимум до полудня! — заявляет Сан, шумно выдыхая, когда пальцы Сонхва резво пробегаются по коже. — Хён, щекотно!.. На его лице, наконец, показывается улыбка. Сонхва с облегчением перестаёт прятать свою. Наклоняется к нему, вдыхая естественный запах тёплой после долгого сна кожи, и накрывает губами веснушки, не отказывая себе в удовольствии слегка надавить на шею зубами и, чуть погодя, коснуться их горячим языком. — Я сделаю завтрак и кофе, — обещает он, поддразнив значительно повеселевшего возлюбленного. — Только не в таком виде, — серьёзно предупреждает Сан, пригрозив пальцем ему. — И знай, что я всё ещё расстроен. Последнее заставляет Сонхва задуматься. Разумеется, Сан отходчивый, и вряд ли даже сейчас обижается на него. Но Сонхва чувствует, что он обязан сделать, сказать что-то ещё, лишь бы сердце его любимого оттаяло, хоть и покрылось льдом оно только на словах и в шутку. — Что ж… тогда вечером я заглажу свою вину. Точнее, зал… Договорить он не успевает. Ладонь Сана звонко ударяется об его грудь, а в его глазах появляется деланное недовольство. — Не смей говорить здесь такие пошлости! Мы у моих мамы с папой дома! — Может, ещё и уши Мистеру Корове чем-нибудь заткнуть? — скептично приподняв бровь, едва удерживаясь от смеха из-за нелепости ситуации уточняет Сонхва. — Было бы неплохо! — кинув взгляд на так и восседающую на соседствующей с кроватью тумбочке любимую детскую игрушку соглашается Сан. — Значит, ты не хочешь? — слегка успокоившись, прохладным тоном спрашивает Сонхва, выписывая пальцем круги на чужой оголённой коже. В ответ Сан мнётся. Сонхва прекрасно знает, что он на самом деле имел в виду. И всё же — снова позволяет себе небольшую шалость такого рода. — Я… я не говорил такого! — Его щёки вспыхивают, и Сонхва, наконец, смеётся. Не выдержав затянувшейся игры в недотрогу, Сан повторяет за ним, жмурясь от смущения, нахлынувшей любви и удовольствия. Сонхва опирается на локти, а затем переносит немного веса на него и продолжает ласки, прерванные их разговором. Невольно заслушивается смехом и следующими после него шутливыми рассуждениями о том, что после завтрака ему, быть может, удастся заснуть и поспать ещё немного, так что Сан совсем не против, если Сонхва с ним поторопится. И, пусть он и угадывает реакции, слова, формулировки, все жесты и блуждающие в чужой голове мысли задолго до, ведь вызубрил их словно материал к самому важному в жизни экзамену от корки до корки, Сонхва искренне упивается всем, что происходит. «Долгие семь лет» — так говорили немногие близкие друзья об их отношениях, поздравляя с годовщиной не так давно. Но долгие ли? Сонхва не может осознать, что семь лет назад, в этой самой комнате, он так же касался Сана — ещё неловко, неопытно, боясь, что легко всё испортит, что своими руками разрушит или упустит самое дорогое, что есть у него. Но самое дорогое всё ещё здесь, рядом с ним. Всё такое же, как и семь лет назад: нежное, чувствительное, любящее. Они изменились оба, внешне и внутренне, и значительно, Сонхва понимает это и осознаёт, что иначе и быть не могло. Но знает, что одно осталось неизменным — та любовь, которую они создали. Успев благополучно закончить университет, устроиться на работу, с которой они стали каждый день спешить домой, лишь бы поскорее увидеть друг друга, приобрести этот самый дом, небольшое жильё, в котором они обустроились, несколько раз поссориться и помириться, тут же забыв, о чём был спор, они не переставали оставаться теми же юношами, что приехали в Намхэ на каникулы после тяжелого учебного года, скрывая что-то очень важное друг от друга. Теми же юношами, что, смотря на влюблённых Энакина и Падме в «Атаке клонов», отчего-то думали об одном и том же. Теми же юношами, что когда-то танцевали под луной под аккомпанемент прибоя и доносящейся из старого радиоприёмника «Невозможно не влюбиться», вторя тексту и позволяя самим себе рассказать о своих чувствах. Теми же юношами, что несмело и неуверенно, но сделали шаг навстречу друг другу. И теми же юношами, что приняли решение больше не расставаться ни на секунду. Сонхва не знает, сколько отмерено Сану или ему самому, но знает, что они оба не нарушат обещание, что каждый день безмолвно дают самим себе и друг другу. Он верит в это, потому что всегда выбирает Сана, а Сан выбирает его. И он уверен, что впредь так оно и будет.

А если бы я знал, что наша любовь погаснет

Вместе со звёздами на рассвете,

Я бы всё равно крепко обнимал тебя и шептал:

«Люби меня сегодня».