заклейменная местью

Гайде думает, что с частью плана, за которую ответственна она, сложностей не возникнет. Ведь она все помнит. Просыпается ночами от кошмаров, в которых раз за разом оказывается по ту сторону резного застенка и глохнет от крика матери и звуков выстрелов. Отлепляет от мокрого тела шелка ночного платья и простыней, закуривает прямо в постели и мучительно хочет избавиться от боли в висках до самого утра. В их милом жилище бессонницей страдают, пожалуй, все. Гайде быстро учится, ведь это — верный способ выжить. Кому как не бывшей невольнице, выкупленной для услады мужских глаз, это знать. Графу Монте-Кристо не приходится рассказывать ей, как играть в любовь. Гайде все знает сама: в какой момент стоит поднять глаза, в какой — наоборот, отвернуться; когда спрятать пухлые губы за веером, а когда — рассмеяться или завести беседу на грани всех приличий. Гайде знает мужчин, а еще знает, что отец Альбера де Морсера — именно тот, кому она желает смерти; тот, кто стал причиной ее ненасытной жажды мести, перекрывающей дыхание, когда все начинается. Он, завороженный, наблюдает за ней, и Гайде чувствует его взгляд затылком. А входя в залу — надевает маску, подобно самому Монте-Кристо. Произносит заученные фразы и смотрит так, как ее когда-то учили; вкладывает во взгляд всю отстраненность и холодность, что только у нее есть. И, справедливости ради, играть в тот вечер ей почти не приходится. Петля на ее шее затягивается. С юным графом они вновь сталкиваются на приеме у Морсеров. Разумеется, пэр Франции и не думает узнавать в очаровательной приемной дочери сказочно богатого иностранца Монте-Кристо ту самую дочь преданного им паши. Гайде же против воли стискивает несчастный веер в своей руке так, что он грозится треснуть. Внимательный взгляд опекуна оставляет ее, переключаясь на женщину, с которой все началось. Пока мать бродит по оранжереям с призраками своего прошлого, сын тянется к запретному. Гайде запивает его живой интерес крепленым вином и проклинает себя за то, что ищет фигуру Фернана де Морсера в каждом углу. Серебряные ножи отполированы прислугой просто великолепно, но внимательные темные глаза графа сменяются не менее пристальными, цепкими и беспокойными. Только кристально-голубыми. Гайде заставляет себя выдохнуть, успокоить бешено бьющееся сердце. Заставляет себя поднять взгляд и отложить трижды проклятый веер в сторону. У Альбера де Морсера светлые раскосые глаза, легкие кудри и широкая, искренняя улыбка, от которой ее слепит. Потому что не может сын предателя и убийцы улыбаться так, что сердце щемит уже не от застарелой раны; не от того, что из него забрали что-то очень ценное и важное. Записку из того самого веера, который она отнюдь не случайно забывает на столике, Гайде зачитывает вслух без капли жалости. Монте-Кристо кивает, больше погруженный в собственные мысли. Все идет так, как он и думал. Но Гайде смотрит в те самые глаза напротив. И они кричат ей громче всяких слов — не забывай.               Они с Адреа часто курят на рассвете, когда сон вновь оставляет их постели до лучших времен. Вот и в этот раз Гайде видит знакомую широкую спину в накрахмаленной рубашке и идет к ней, щурясь от прохладного марева. Становится рядом, кутаясь в цветастую шаль и переступая с ноги на ногу от крадущегося холода. Юноша оборачивается к ней, помогает прикурить сигарету и подставляет плечо, на которое Гайде аккуратно кладет голову, стискивая пальцами рукав его рубахи. Гайде и Бенедетто. Юная воспитанница графа Монте-Кристо и его протеже — князь Кавальканти. Благопристойные ширмы, созданные для их искривленных местью душ. Ровно как и сам Монте-Кристо — преданный, забытый и похороненный Эдмонд Дантес. — Он мил с тобой до зубовного скрежета. Голос Андреа хрипл и першит сигаретным дымом. Гайде лишь медленно затягивается, глядя, как первые солнечные лучи щекочут склон горизонта прямо перед ними. — Я сожгла ту записку. Ни к чему ее хранить. Он едва заметно дергает изломанным уголком губ. Совсем как граф Монте-Кристо. Собственный голос кажется ей скорее шелестом, нежели звуком. Гайде словно боится разрушить то хрупкое, хрустальное утреннее марево, что повисло между ними сейчас. О его природе албанка догадывается. Новую сигарету Гайде раскуривает с рук Андреа. И его же плечи укрывает краем собственной шали, когда ранний холод все-таки уже не просто лижет, а по-настоящему кусает.               У Альбера теплые руки и столь же теплая улыбка, обращенная к ней. Гайде жмурится и забывает, что в следующий миг хотела вновь обратиться в неприступную твердыню полнейшей незаинтересованности. Вокруг заморские цветы, среди которых чудом находится один, из ее родных земель. Вокруг — смрад парижских интриг и гниющих людских душ. Над головой — французское бедное солнце, которое отчего-то начинает греть столь же жарко, как грело ее светлую кожу когда-то солнце родной Греции. Оно не обжигает кожу. Лишь приятно ласкает, вторя несмело прикоснувшимся к руке, закованной в перчатку, губам Альбера. Кусает Гайде уже жар, поднявшийся от пламени, в который она бросила те самые перчатки, которые еще несколько мгновений бездумно гладила наконец-то согревшимися пальцами.               Она говорит себе, что улыбается Альберу потому, что так надо; потому что это — всего лишь часть той пьесы, в которой она далеко не главная героиня, но все равно обязана сохранять лицо. Только губы разъезжаются против ее воли, а нежные щеки колет от слишком частых улыбок. Гайде смеется не потому, что сказала себе смеяться, а потому, что Альбер вновь рассмешил ее всего лишь парой слов. Он любуется ей, у которой колет уже под ребрами и жестким корсетом. Для него ее смех — прекраснее даже ее песен, которые она ему поет, завлекая в свои сети. Ему и невдомек, что смех Гайде почти никто не прокатывался под резными сводами замка Монте-Кристо. В присутствии графа он чах в самом задатке, даже если Андреа и Гайде все же находили ту отчаянную искру смеха. Альбер мягко целует ее пальцы на прощание. Этими же пальцами Гайде цепляется за ладони Андреа, кружась с ним в озорной пляске. С Альбером она танцует не так. С юным графом все медленнее, осторожнее, словно лишь одно случайное движение способно поджечь фитиль пороховой бочки. С Андреа они не боятся танцевать прямо на ней. Не боятся в отсутствие Монте-Кристо и чиркать возле этого самого фитиля огнивом. И почему-то только сейчас Гайде замечает, какие у юноши с льдистыми глазами цвета снегов, которые она никогда не видела, ледяные руки. Их не согревает ничто.               И они могут быть еще ледянее. Оказываются таковыми, когда Смерть уже склоняется ко лбу Андреа, чтобы запечатлеть на нем свой ужасающий дар. Вместе с ней склоняется и Гайде, не помнящая себя от ужаса. Собственный крик все еще стоит в ушах. Крик и звук выстрела. Всегда этот звук выстрела. — Только не плачь, — шепчет Андреа побледневшими губами, касается морозными костяшками пылающей кожи ее щеки. Одними искристыми глазами молчаливо просит прощения. Но в его навеки застывшем лице Гайде не видит сожаления. У Гайде на руках — кровь и собственные слезы. Она не видит и не чувствует, как ее отнимают от распростертого на полу Андреа; как помогают подняться на ноги и ведут прочь. Как незнакомые руки сменяются знакомыми, закованными в мягкую кожу, черную как сама ночь. Эти руки поддерживают ее под локоть, заставляют сесть в карету. По пути в замок ни она, ни граф не говорят друг другу ни слова. Гайде лишь слышит, как капли собственных слез теряются в складках платья, а задушиваемые всхлипы стискивают грудную клетку хуже всякого корсета. Отражение хрустальной дорожки она видит и на щеке Монте-Кристо. На той, которая не очерчена шрамом. Но перед тем, как за ее спиной закрываются двери покоев, граф говорит ей хлесткое и бесстрастное: — Он предал нас, Гайде. Его отец предал твоего, ты ведь помнишь? Его отец предал меня. Предала и его мать. Он сын предателя и предательницы. Боль и ненависть сплетаются воедино. Гайде метается по покоям, не в силах найти себе места. Слезы, беспрестанно льющиеся по лицу, застилают взгляд. Руки трясутся, когда она пытается поджечь себе сигарету, а разум услужливо напоминает, что Андреа никогда больше не поднесет ей огниво. Ей больно. Ей страшно. Ей тоскливо. Ей зло. Гайде ненадолго заглядывает в страну сновидений лишь тогда, когда выбивается из сил окончательно; когда над горизонтом уже брезжит рассвет. Но страна сновидений не встречает ее дружелюбно. Дочь паши привыкла к кошмарам. Они ее давние друзья. В них она вновь видит французского офицера, его револьвер и падающих замертво отца и мать. Слышит выстрелы. В этом кошмаре выстрел один. А она сама — вновь там, на коленях на холодном мраморе перед столь же холодным Андреа. Нет, перед Бенедетто, у которого месть отняла имя, лицо и жизнь. Но кошмар и не думает выпускать Гайде из своих цепких рук. Вместо навек застывших глаз Бенедетто на нее смотрит Альбер. Альбер, на губах у которого выступает кровь. Альбер, чей лоб расчерчивает судорога непонимания, а глаза также безмолвно спрашивают: — За что ты так со мной? «Потому что ты сын предателя». — Потому что я сама — предательница. И мои руки в крови. В этот мир Гайде возвращается с царапающим горло криком.               Ее пальцы еще пахнут табаком и цветами, которые она возложила на неприметный могильный камень с именем Бенедетто, подарив тому прощальный поцелуй. Этими пальцами она старается как можно увереннее держать перо и выводить ложащиеся сами собой строки. Заклинаю. Забудь меня. У Гайде жжет глаза, в которых уже не осталось слез, но которые так и просятся наружу. Она почти не спит: ей снятся мертвые, тянущие к ней свои руки. Она сжимает перо и молит, молит, молит богов, в которых уже не верит. У ее личного бога темные глаза, волосы и не менее темные мысли. Одного этот бог у нее уже забрал. Но хотя бы одного Гайде спасет. Того, которого сама привела к обрыву.               В который Альбер бросается с головой, вихрев ворвавшись в ее покои. Но Гайде непреклонна — гонит, гонить прочь от себя, проклятой и заклейменной страшными словами. Вернее, лишь одним. Тем словом, которое приносит смерть. И слово это — месть. Но Гайде забывает, что есть и другое; то, которое не менее часто приносит в дома смерть. Любовь. У нее подгибаются колени, когда она понимает, что имеет в виду Альбер. Что он хочет с собою сделать. Беги же от меня, глупец! Но Альбер стоит на месте, а вперед бросается сама Гайде. И ее встречает тепло. Тепло, в котором нет обжигающего жара и льда и в котором ей хочется остаться.