Вопрос возраста

Роханский лагерь был как осиное гнездо, куда кинули камнем. Такой же громкий, и — по мнению Мерри, — беспорядочный: поскольку врага рядом не было, кажется, мало кто понимал, что теперь делать. Хотя не скажешь, чтоб беспокоились они зря: сначала всех перебудил дикий ор, да от кого — дорогого товарища Перегрина Тука, которому позарез понадобилось утащить у Гендальфа какой-то непонятный камень… Судя по последствиям, выловили это нечто из энтовой запруды вокруг Ортханка совершенно зря. Ладно, может быть, Бродяжник еще закинет его в какую-нибудь подходящую реку! Потом Гендальф (как он всегда — хотя Мерри все еще не мог привыкнуть к мысли, что Гендальф снова жив) разом отругал Пина и привел его в чувство, а затем — как всегда же — выдал непонятные, но тревожные указания…. И исчез, оставив ощущение, а не приснился ли он все-таки? Но по-видимому, нет: иначе не найдешь ответа, куда подевался Пин. Да еще, когда все чуть подуспокоилось было, над ними пронесся назгул — роханцам эта дрянь, похоже, была в новинку, да и Мерри был не рад новой встрече. И не он один — встревоженный Бродяжник вон ухитрился его зачем-то обругать, заподозрив, что он с не меньшей вероятностью, чем обалдуй Пиппин, мог бы стащить неладную каменюку и уставиться в нее, — это он-то, наследник Хозяина Бакленда, уже три года как совершеннолетний!… Теперь Мерри стоял посреди этой суеты возле бродяжникового коня, на котором им вместе предстояло ехать, и чувствовал себя препогано: собирать ему почти ничего не было нужно, а другого дела не было. Но вот к коню снова пришел Бродяжник, а с ним — еще один воин из здешних. Он тут, похоже, после старого короля был за главного. Хоббиту были как раз хорошо видны его шлем с золоченой наносной пластиной, который тот держал в руках, и меч на поясе — оба поблескивали в темноте прихотливыми изображениями. — Скажи, Арагорн, — произнес он, — что все-таки случилось? Гендальф-вестник уехал слишком быстро, а мне тогда было не до того. Я раздал приказания, и время на короткий рассказ у тебя еще есть. Арагорну в самом деле удалось описать произошедшее весьма кратко. И еще короче этот рассказ стал, как показалось Мерри, от того, что он старательно убирал где-то между словами «Саруман», «палантир», «Барад-Дур», «назгул» и «хоббит» развесистые ругательства, которые не то что просились — они прямо-таки висели в воздухе! — Что же, — коротко кивнул воин. — От Сарумана мы и не ждали добра, с Востока тоже — хоть и не думали встретить его почти лицом к лицу так скоро… Но меня тревожит этот камень. — Не тревожься, Эомер. — Бродяжник похлопал по свертку в седельной сумке. — Пока в него не глядят, он всего лишь тяжелый булыжник. — …а еще одного я не могу понять: как этот… полурослик мог устроить такое… — Эомер, кажется, по примеру Арагорна решил вслух не ругаться. — Простите сэр, что вмешиваюсь, — не удержался Мерри, вступая в разговор (хотелось поддержать друга хотя бы на расстоянии). — Дело в том, что мой товарищ, как бы это сказать… Еще немного не совсем перебесился, как говорят у нас. Четыре года до совершеннолетия, всего двадцать девять… Сказано это было с высоты своих тридцати шести (а если никто его за этот год не угрохает — скоро будет 37!). Впрочем, чувство легкого превосходства уцелело в душе Мерри еще с тех времен, когда Туки вызнали у Брендибаков, что их наследник проводит время в походах по Ширу с господином Фродо Беггинсом — и упросили брать собой их наследника, дабы он перестал разносить Тукборо и окрестности. Пиппину было тогда лет пятнадцать (а Мерри, соответственно, восемью годами больше). Воин (Эомер, так, кажется?) слова его явно услышал, и стоял теперь, насколько позволяла увидеть ночная темнота, несколько потрясенный. Наконец он побарабанил пальцами по шлему, потряс головой и выдохнул: — Волколак меня задери! Мне двадцать восемь, господин полурослик. И тут неподалеку два раза прогудел рог. — По коням! — крикнул в темноту Эомер, одним движением взлетел в седло сам, а Бродяжник тем временем подсадил на своего коня Мерри и сел позади. — Долго же у вас длится юность… — сказал Эомер уже из седла, надевая шлем. — Спокойная страна, — произнес позади Арагорн. — Прошу заметить, — снова вступил в разговор Мерри, — я про Туков, это, видите ли, их семейство, говорят еще, что у них в родне чуть ли не эльфы когда-то были, а эльфы со временем как-то по-своему… Прибавить «вот они и не знают, как правильно куролесить» ему помешало то ли чувство хоббитского единства посреди этого огромного мира — пусть теперь оно стало и вовсе мысленным, — то ли то, что матушка его Эсмеральда вообще-то в девичестве тоже была Тук. Эомер посмотрел еще более удивленно, — но тут рог прогудел снова и отряд тронулся с места. Сидя в седле, Мерри еще какое-то время пытался мысленно поставить рядом Пина и этого Эомера. Пин, правду сказать, ставился как-то не слишком хорошо, представить его в чем-то таком, прихотливо украшенном алым, золотым и зеленым, вроде здешнего доспеха и оружия, почему-то не выходило, хотя на себя он еще днем все это мысленно примерил. Но вот для туковской гордости и туковской странности… Нет уж, тут бы что-нибудь как у эльфов, но не совсем как у эльфов… кто его знает, как бы это выглядело, но все-таки не так. А вот представить Эомера хоббитом выходило у него куда проще. Причем где-нибудь у них в Бакленде, среди сторожей Лесной Городьбы. Было бы него и оружие, хоть и попроще, был бы и пони, был бы рог — не такой, как у здешних воинов, большущий и с серебряной оковкой, но тоже громкий и пронзительный… Но вот в чем разница-то: в Бакленде такой сторож отстоит свою стражу — и пойдет с товарищами или в свою нору пировать, или в трактир. А у здешних воинов жизнь вон какая: то поход, то бой, то скачка изо всех сил, ночевать скорее в поле придется, а Эомеру еще целым отрядом заправлять нужно… Вроде как стал ты уже таном или хозяином Бакленда, и сидишь целым смиалом управляешь, пока твои сверстники еще куролесят в свое удовольствие. «Да, недогулял парень, тяжелое ему время выпало. Назгула вот еще увидал, хоть и не так близко как мы… Не повезло, словом», — мысль эта была немного покровительственной, но поскольку она так и не была никогда озвучена вслух, то никого не оскорбила и даже не удивила. А самому хоббиту посреди этого мира, полного неизведанных опасностей и воинственных Громил, стало от нее хоть немного легче.