Руками не трогать

      Как оно не заладилось с самого начала, так и дальше всё пошло наперекосяк. Выходя из своего подъезда на Большой Пушкарской, профессор обнаружил, что забыл зонтик. На Саблинской он наступил ненароком в лужу и промочил ноги. А повернув с проспекта на улицу Блохина и вовсе попал под фонтан воды, плеснувший из-под колёс проезжавшей мимо машины.       Профессор чертыхнулся совсем не так сдержанно, как положено воспитанному человеку, и смирился с неизбежным. Над крышами домов на Добролюбова уже обреталась фиолетовая туча, которая догнала его на набережной вместе с ледяным промозглым ветром. И хотя до Университета было рукой подать, но над Менделеевской линией уже разверзлись хляби небесные, и на рабочее место профессор прибыл мокрый, как мышь, с головы до ног.       Но профессор Штиглиц не был бы доктором наук и членом-корреспондентом, если бы обращал внимание на подобные мелочи. Он вошёл в аудиторию как раз в тот момент, когда новоиспечённые студенты уже успели рассесться по местам, но ещё не начали галдеть и возиться по старой школьной привычке.       Без малого сотня глаз удивлённо уставилась на сухопарого немолодого мужчину в потемневшем от сырости светлом костюме, который прошлёпал к кафедре босиком, удерживая в одной руке пару раскисших туфель, а в другой – видавший виды кожаный портфель. У мужчины капало с носа, текло с туфель, а позади него на крашеном деревянном полу оставались мокрые следы.       – Мокрый день, дорогие мои, – поздоровался мужчина, бросил туфли за кафедру, а портфель – на стул. И оглушительно чихнул:       – Апчхи!       – Добрый день… Будьте здоровы… – нестройно откликнулась аудитория. А профессор нащупал ногами припасённые за кафедрой домашние тапки и вышел в проход уже обутым в них.       – Благодарю! – улыбнулся мужчина и откинул назад мокрые пряди поседевших волос неуловимо быстрым движением головы. – Давайте знакомиться. Меня зовут Павел Петрович Штиглиц, и я буду вести у вас специальность с первого до последнего дня.       Аудитория оживилась, кое-где роняя шуточки и смешки, и снова разглядывая его с головы до ног.       – Да-да, как полковник Исаев, только через «г», – привычно пошутил Павел Петрович, снова тряхнув головой и сверкнув карими глазами. – Не Штирлиц, а Штиглиц.       Все дружно вежливо посмеялись. А профессор продолжал:       – К барону Александру фон Штиглицу, знаменитому строителю железных дорог, я тоже не имею никакого отношения, – с лёгким сожалением сообщил он. – Как и к государю-императору Павлу Петровичу.       Он поднял правую руку и нетерпеливо взмахнул ей:       – А теперь, когда мы познакомились, добро пожаловать за мной в мир удивительных идей и рассуждений, который мы для краткости будем называть философией!       Следующие полчаса Павел Петрович вдохновенно излагал содержимое своей вводной лекции к собственному учебнику, нимало не смущаясь повисшей в аудитории тишиной и молчаливым вниманием пяти десятков девчонок и мальчишек, которым вздумалось поступить на философский факультет. Он разглядывал между делом их одного за другим, ни на ком не задерживаясь дольше, чем позволяли приличия, запоминая каждого в лицо. Потом, когда он узнает их по именам и фамилиям, услышит их первые вопросы и оправдания по поводу опозданий или пропуска лекций, это волшебство первого дня рассеется, потускнеет и рассыплется прахом на первом же зачёте.       Но сегодня профессор искренне любил их всех: юных, свежих, звонких, ещё не испорченных схоластикой и риторикой, живых и непосредственных молодых людей. С ними он и сам чувствовал себя моложе лет эдак на двадцать с гаком, если не больше – в свои-то пятьдесят два. Да, в его возрасте пора уже думать о спасении души, а не заигрывать с невесть как оказавшимися на его лекции тремя прелестными барышнями лет по восемнадцати! Но Павел Петрович тонко чувствовал ту грань, что отделяла их мир от его – и не мог себе позволить вослед за древними греками пялиться с тем же удовольствием на прекрасных юношей. Это было бы неразумно.       – Вопросы? – после небольшой паузы осведомился профессор, возвращаясь за кафедру. До конца первого академического часа оставалось чуть меньше пяти минут. – Только представьтесь, пожалуйста, – кивнул он полноватому стриженному под горшок увальню в очках, который первым поднял руку.       – Иванов Иван, – явно смущаясь, проговорил тот. – А можно будет сдать экстерном?       Профессор глянул на него так, будто тот стоял перед ним без штанов или зарезал его любимую собачонку:       – Конечно, можно, Ванечка, – с сожалением согласился он. Побарабанил пальцами по кафедре и нехотя проговорил:       – Но вы при этом не получите самого большого удовольствия от философии.       – Какого? – слегка иронично поинтересовался юноша, сверкнув очками.       – Обсуждения, – приподнял ладони Павел Петрович. И пояснил:       – Любовь к мудрости есть самое благородное стремление человека. А желание сократить свой путь, чтобы достигнуть больших высот, вполне понятно и похвально… Но вам не кажется, молодой человек, что этим вы себя чего-то лишаете?       Юноша удивлённо захлопал глазами, слушая витиеватую речь профессора. А тот махнул рукой и обратил свой взор на упорно тянущего руку вверх темноволосого, коротко стриженного парня в жилетке и светлой сорочке, с резкими злыми чертами лица:       – Ваш вопрос, пожалуйста!       Парень охотно кивнул, поднялся и сухо представился:       – Меня зовут Марк фон Зюдов.       И небрежно поинтересовался:       – Скажите, Павел Петрович, а ваши лекции будут шире вашего же учебника или глубже?       – Je nachdem, welchen lofffel sie wervenden, – пошутил профессор, ослепительно улыбаясь, чтобы скрыть неловкость. – Смотря, какой ложкой вы воспользуетесь, – перевёл он для всех остальных.       И с удовольствием отметил, что на лице парня появилось сначала удивление, потом усмешка, а за ней – любопытство. Павел Петрович довольно кивнул и царственным жестом позволил задать следующий вопрос:       – Ирина Соловьёва, – проговорила хрупкая черноволосая девушка, похожая на цыганку – в цветастом платье, с яркими серёжками в маленьких ушках. – Павел Петрович, а как вы относитесь к Астазии Милетский и Гиппархии? В вашем учебнике они даже не упомянуты, извините! – и села на место, не дожидаясь его разрешения, словно уже получила ответ на свой вопрос.       Павел Петрович усмехнулся и покрутил головой:       – Благодарю вас, Ирина, что вы указали мне на столь серьёзные упущение! – чуть ли не искренне раскаиваясь, заявил он. – Действительно, женщина в философии – птица редкая, и тем ценнее каждая из них… Если вы пожелаете, Ирина, мы можем совместно исправить это досадное недоразумение. Например, как только вы закончите обучение и поступите в аспирантуру. Это хорошая тема для диссертации.       Тут прозвенел гонг, и профессор поднял руки:       – Остальные вопросы прошу в письменном виде мне на стол! Большая просьба ко всем: обязательно подписывать свои имя и фамилию. Я постараюсь успеть ответить каждому в конце следующего часа! А сейчас простите, дорогие мои, но я не успел позавтракать, так что позвольте откланяться!       И нисколько не стесняясь, прошёл мимо кафедры на выход из аудитории, чуть не столкнувшись по дороге с белобрысым голубоглазым юношей в белой рубашке с коротким рукавом и синих джинсах. Тот заглянул Павлу Петровичу в глаза и вдруг ухмыльнулся, едва заметно подмигнув. А вдобавок ещё и облизнул розовым язычком пухлые губы:       – Простите, профессор, – елейно-ехидным тоном проговорил юноша, бесстыдно разглядывая его в упор, и представился:       – Олег Беда.       Павел Петрович почувствовал, как у него перехватило дыхание и на мгновение потемнело в глазах. «Беда, – пронеслось у него в голове. – Как точно! Просто беда…»       Он сухо кивнул и посторонился, пропуская юношу впереди себя в дверях. Быстро окинул глазами его ладную фигурку, от короткой стрижки и широких плеч до упругих ягодиц, затянутых джинсами. И понял, что пропал.