Ветер.

Мартовский холодный ветер бил в лицо, глаза пощипывало, воздух вокруг навевал привычной сыростью, окружавшей Мияги. Попытки закрыть лицо руками были несуразны. Под кожей так же кололо, а губы всё равно дрожали. Пальцы тоже устали, немея под холодным потоком. От него ли? Всё началось со взглядов, на которых они ловили друг друга. Всегда сварливые, но с теплотой. Оба ценили невербальность больше, чем тактильность, от которой были лишь мимолетные касания вдоль позвоночника, и поглаживания на шее. В интонации, комментариях, зрительном контакте всегда было что-то интимное. На виду у всех, но не для всех. Ширабу до сих пор помнит, как непривычно билось его сердце, барабаня по грудной клетке, когда после матча Семи впервые похвалил его. Слова были скожи с лестью, но желчность в них не отражалась. Это не должно было стать чем-то особенным. Все в команде хвалят друг друга. Но тревога не покидала его до самого вечера, вплоть до смыкания век. Так же хорошо помнит их разговоры на общей кухне по ночам и с какой импульсивностью Эйта жаловался на безответственных дежурных. А Ширабу впервые за день разрешал себе смеяться, даже над самыми глупыми вещами. На кухне общежития были слёзы, смех и поцелуи, ставшие для них всем, но не выражающие ничего. Если опаздывали на тренировку(что случилось крайне редко из-за пунктуальности Ширабу), то всегда вместе. Сначала по случайности, затем специально. Сокомандники узнали обо всём почти сразу, что-то всё-таки не удалось скрыть. Некоторые, особенно наблюдательные, поняли ещё в самом начале. Пришлось подвергаться неоднозначным намёкам и шуткам со стороны Тендо, который, наверное, был счастлив за них. Каваниши, наконец, нашёл объяснение их странному поведению, а Гошики так ничего и не понял вплоть до выпускного. Но повода для счастья не было. Говорить о том, что между ними было что-то существенное становилось всё сложнее. В горле застрял ком, сдававший дыхание, хотелось поговорить, но не выходило. Они были разными. Агрессия и проявления Алекситимии не могли сочетаться. Первый будет всегда раздражаться из-за безэмоциональности второго, который даже при желании ничего не сможет с этим сделать. И оба изначально знали об этом, но всё равно позволили всему случиться. Видеть в друг друге весь мир, дом и частицу себя, но при упоминании вспоминать лишь угнетающую пустоту. В бабушкиных рассказах никто не говорил про тяжесть в груди, сопровождающуюся болью и сожалением. Всё было предначертано. Оставалось только пожинать свои ошибки и оставить друг друга незнакомцами, желающими стереть себе память. Было ли что-то хорошее? Да. Но не у них. Через неделю финальный экзамен, через две - 25 марта - выпуск третьегодок. Те самые строки в новых альбомах будут посвящаться другому, и носить бенто в обеденные перерывы, беспокоясь о чужом состояни, тоже будет не кто-то из них. Хотя штамп останется на всю жизнь, в которой не найдётся места друг для друга. Ветер усилился. Пора было прощаться.