Последствия выбора

Григорий и Вильгельм довольно редко проводили начало мая вместе, а даже если проводили, то точно не в Волгограде. Вильгельм предпочитал после апреля не ездить никуда южнее Москвы, у Григория же начиналась бурная социальная жизнь — шашлыки и рыбалка — и бурлила она по всему Югу, не только дома. Потому тот факт, что они оказались у Волжского вместе восьмого мая, можно назвать более чем экстраординарным. Всю первую половину дня Вильгельм сидел в кабинете за ноутбуком, ругаясь, шипя и очень жестко кому-то что-то объясняя по телефону, Григорий пёк пироги к поездке в Астрахань. Когда количество пирогов превысило вместимость стола, он понял, что пора завязывать и приступил к мойке кухни после кулинарного шторма. Вильгельм тоже закончил ругаться с неизвестным поляком и спустился в поисках чего-нибудь съедобного. — Будешь пирог? — А разве ты не пёк их к поездке? — любимый смотрел на забитый стол с сомнением. — Я задумался и сделал слишком много. Можешь выбрать любой. — Рыбный. Он у тебя отлично получается. — Второй слева. Да, со стороны стены. Давай уберу всё лишнее. — Спасибо. Уф-ф-ф, — Виль тяжело опустился за стол. — Проблемы на работе? — Григорий обматывал остывшие пироги плёнкой. — Можно и так сказать. Никогда не понимал, как некоторые мои знакомые дожить до ста, — Виль отрезал кусок пирога. — Их клинический идиотизм вступать в конфликт с бессмертие. Всё жду, когда победить идиотизм. — Если этого не произошло за последние шесть веков, то вряд ли оно случится в ближайшее время. — Если постоянно выпадать черное, то однажды выпадать красное. Однажды. Григорий пожал плечами и продолжил упаковывать гостинцы. Хотя, гостинцы ли? Уж скорее гостинища. Виль что-то печатал в телефоне, потом раздраженно выдохнул и положил гаджет экраном вниз. — Однажды я сделаю с Яном что-нибудь очень нехорошее. — Даже не хочу знать, что это за Ян. — И не надо. Он тебя недостоин. Неприятный человек с неприятным количеством денег. Григорий фыркнул и встал со стула. Пироги закончились. — Ты свободен завтра? — Завтра… суббота. Да, а что? — Да так. Хотел провести с тобой время. Вильгельм оценивающе прищурился, но ничего не ответил. Утром Григорий разбудил его в шесть. Виль недоумевающе моргал в потолок, но не сопротивлялся и позволил вытащить себя из кровати с какой-то заинтересованной сонностью. Волжский приготовил рюкзаки: щетки, чистящие средства, куча мешков для мусора, перчатки, еда на день, вода. Твангсте смотрел на это с вопросом, потом в его глазах что-то мелькнуло и исчезло. Вопрос тоже пропал. Ехали час в полном молчании. Вильгельм несколько раз что-то смотрел в телефоне, потом убрал его и уставился в окно. Мелькали невысокие, молодые деревья, поля, дома. — Приехали, — машина остановилась. Виль ничего не ответил. Он понял, что это за место. Кладбище. Огромное, ровное, покрытое зубьями надгробий кладбище. Они вышли, Григорий закрыл автомобиль и поздоровался со сторожем. — Вы знакомы? — тихо спросил Виль, когда они закончили разговор о погоде и новостях. — Я прихожу сюда каждый год. Они вернулись к машине, Григорий вытащил сумки. — Начнём оттуда, — он кивнул в сторону огромной статуи: женщина, поднимающая руки к небу, между которыми колокол. Колокол молчал. — Что именно нужно делать? — Вильгельм стоял, держа руки в карманах, и осматривал местность. Надгробия, надгробия, надгробия. Бесконечные следы людей, что умерли много лет назад. — Убирать мусор, чистить то, что нужно чистить. Ничего особенного. — Понял. Они работали в молчании. Рядом проходили люди, они останавливались, смотрели на них, но Григорий их игнорировал. — А что эти дяди делают? — маленькая девочка дергала маму за футболку. — Они убираются. Они показывают уважение к героям, которые погибли, защищая нашу страну. Не мешай дядям, хорошо? Вильгельм был спокоен. Григорий редко видел на его лице такое спокойствие — пустое, граничащее с безразличием. Волжский не знал, было ли это настоящее спокойствие или же маска, которую Вильгельм надевал каждый раз, когда чувствовал себя некомфортно, но ему было всё равно. Волгоград убирал бумажки, иссохшие цветы, ленты, чистил щёткой пятна и мох на камнях, не слыша и не видя, бездумно, бессердечно. Когда солнце вышло в зенит, они сделали небольшой перерыв на перекус, потом продолжили. — На этой стороне закончили, — это были первые слова за несколько часов. — Пошли за дорогу, — Григорий закинул рюкзак на плечо и взял пакет с мусором. — Погоди, а разве?.. — Что? — Волжский обернулся. Вильгельм смотрел на него с непониманием — первая эмоция за несколько часов. — На той стороне кладбище немецких солдат. — Ну да. — Ты убираешься и там тоже? — Когда есть время и силы — да. — Но почему? — По дороге объясню. Волжский забросил мешки с мусором в машину, взял новые щетки и мыло с водой. Вильгельм всё время смотрел на него с лёгким прищуром, обдумывая что-то. — Я рассказывал, что у меня были галлюцинации во время войны? — Волжский захлопнул багажник. — Нет. — Сначала я просто видел сны, — он облокотился о машину. Металл был горячим, почти обжигающим. — Во снах люди убивали чудовищ, становились чудовищами сами и убивались людьми. Я мог спать только с таблетками, потом и они перестали помогать. Однажды я не спал неделю подряд, и после этого начались галлюцинации. Я постоянно видел и слышал людей. Они разговаривали на своих языках, они кричали, плакали, молились, ненавидели, боялись, злились и ломались. Я чувствовал их эмоции, мысли и желания. Я видел их боль и страх, их ненависть и отчаяние. Во рту пересохло. Он вытащил бутылку из рюкзака и сделал глоток. — И тогда я понял, что все эти люди одинаковые. Они все — жертвы войны, развязанной их отцами, заброшенные судьбой в чужой город, на чужую землю, ради чужих целей и желаний. Ты видел их даты жизни на памятниках — многим не было даже двадцати пяти. Они даже не успели завести детей. Они ушли навсегда. Им всем одинаково не повезло попасть в это место. Ещё глоток. В горле ком. — Я слышал, как они меня называли. Мясорубка, бойня, кладбище, ад. Я не мог сделать ничего. Я только смотрел и слушал, как они умирают. Григорий поднял голову и посмотрел Вилю в лицо. В его глазах была пустота. — Я не смог ничего сделать, когда они были живы, и пытаюсь сделать хоть что-то после их смерти. Для меня это последний шанс на искупление после всего, что произошло. — Ты винишь себя за их смерти? — спокойно спросил Вильгельм. — Да. Когда война закончилась, сны продолжились. Я несколько десятилетий спал с трудом, постоянно просыпался и не мог уснуть снова. Они продолжали кричать, продолжали ненавидеть это место, продолжали умирать. Все, кто прошёл через этот ад, вышли другими людьми. Я убил их. Вильгельм молчал и смотрел вдаль. — Пойдём дальше, — Волгоград тяжело поднялся. Металл перестал обжигать кожу. На немецком кладбище Григорий увидел в глазах Виля ещё одну эмоцию — интерес. Твангсте читал надписи на огромных кубах — имена пропавших без вести. Волжский позволил ему дочитать до конца, после чего пошёл дальше. Они работали до заката. Вильгельм больше не интересовался именами, датами, званиями, с безразличным — на этот раз это точно было безразличие — лицом собирая фантики, бумажки, ветки и прочее, не показывая ни усталости, ни скуки. — Всё. Солнце село, на сегодня хватит. — Хорошо. Закрывая багажник, Волгоград понял, что у него дрожат руки. Он постоял немного, держась за горячий, но не обжигающий металл и сел обратно. — Ты что-нибудь чувствуешь? — Григорий спросил это в воздух, не глядя на Вильгельма. — Нет. — Спасибо за честность. — То, что я видел сегодня, было ухоженно и аккуратно. За этими могилами следят, в отличие от многих других, — Виль вздохнул и откинулся на спинку. — Я привык видеть трупы в больших количествах. Я ходил по полям сражений, сапоги вязли в мокрой от крови земле, кровью и порохом пахло так сильно, что болела голова, и я знал, кто отдавал приказы. Когда-то я что-то чувствовал из-за этого, но сейчас не помню, когда. Наверное, в детстве меня ещё трогало, но после пятисот я уже не чувствовал никогда. Они помолчали. — Я не понимаю твою точку зрения, но уважаю, — Вильгельм тщательно выбирал слова. — Я полюбил тебя именно за силу духа, за то, что ты можешь сопереживать и болеть душой и при этом не ломаться. — Я сломался. — Но ты восстановился. Ты продолжаешь им сочувствовать, продолжаешь мучиться, переживать, сожалеть. Очень немногие из моих знакомых способны на такое. Одно дело — жить с кровью на руках, не чувствуя ничего, другое — понимать, что ты сделал, разумом и сердцем. — Иногда я проклинаю это. — Но ты продолжаешь. Ты делаешь выбор снова и снова в сторону человечности. Ещё молчание. — Думаю, наш разговор можно свести к одному, — Григорий защёлкнул ремень безопасности. — К выбору между кровью на руках или бессилием. — Ты выбрал второе. — А ты — первое. И ты иногда сожалеешь о своем выборе. — Ты тоже. — Я смотрел, как они умирали, и спрашивал себя: смог бы я спасти их? Если бы я больше участвовал в политике, если бы я боролся, а не отходил в сторону, они бы остались живы? — Никто не знает. — Поэтому нам остаётся жить с последствиями своего выбора, — Волгоград завёл машину, и они тронулись.