Воспоминания под кончиками пальцев

Руки у Олега грубые и совершенно некрасивые, пальцы стертые и в шрамах, шершавых бугорках. Эти руки — чтобы держать оружие. Эти руки — чтобы лишать жизни. Эти руки — чтобы гореть под палящим солнцем и обжигающим песком. Эти руки — чтобы нести смерть. Эти руки едва касаясь держали раскрытые ладони, мягкие, обтянутые полупрозрачной пленкой кожи, совершенно хрупкие и такие родные. Эти руки в руках пальцами смотрели в самое сердце. И все дрожали в едином такте. Под шершавыми подушечками паутинки складок и линий. У Олега руки, кожа жесткая и почти царапающая, большим пальцем щекотно от складок основания и к основанию мизинца. Олег не столько глазами смотрит, сколько на ощупь. Под линией сердца маленький шрамик, Олег его больше помнит, чем видит. Гладит тонкую черточку и слышит в ушах неумелые удары молотков по деревянным палкам на уроках труда. Удар. Удар. Вскрик и тихое, почти шипящее "ай". Олег так быстро развернулся и потянул к себе, раскрывая руки. Серый, ну дурак, ну чего ты. Ярко красное на налитом кровью кожей. Серый кривится и поджимает длинные пальцы. Шутили потом, что это последние труды Разумовского. Оказались не шутки. То олимпиады и мальчика утащили отстаивать честь школы и приюта, то давай прогуляем, на улице так хорош, то заболели они, то трудовик, а потом в момент спился и его вовсе не стало. Два года последних пустые прошли, правда, Олег не застал — ушел уже. Олег ушел, а маленькая белая черточка у линии сердца осталась. Мизинец с безымянным прижимают. Прям как тогда. Прям как когда прощались. Прям как тогда, когда ладони из ладоней скользили расходясь по дорогам и только безымянные мизинцы хватались. Олегу в поезд и на службу, Сереге - в светлое будущее. Олег шершавит поверх. У него кожа загоревшая, а подушечки как наждачка. Гладят по косточкам нежнее солнечного тепла по весеннему рассвету. Олег помнит — у Сережи руки как у девчонок. Красивые, длинные, аккуратные и мягкие. Бьет по клавишам изо дня в день и только. В экран тычет. И Олега за руки, за плечи цепляет. У Сережи, который перед ним тонкие пальцы и искусанные фаланги. Кожа рвано отходит, искусанная. По бокам бугорки от постоянных укусов и царапин — кончиком ногтя до язвочек и капель крови. — Серый, ну зачем? Олег шепчет с хрипом, а Сережа наконец поднимает глаза. Виновато смотрит, брови собирает и мнется. Олег не ждет, а Сереже кажется что ему нужно извиняться. Олег собирает ладони и целует в пальцы. В первый раз тоже в пальцы целовал. Закрывают глаза и одно воспоминание на двоих. Неловко губами по пальцам и дыхание замерло. Неловко глаза в глаза и кончик носа в щеку. Неловко. Быстро. Красно по лицу, по ушам. Неловко и страшно. От себя самих. От того что всколыхнуло внутри. Сережины фаланги по губам Олега. Мягко дважды. У Олега в глазах за океанами года смертей и болей. И огонек надежды, согревающий изнутри, когда так не хватало рядом родного тепла. И огонек маленькой веры, что может быть иначе. И огонек где дома ждут, где улыбаются, где рады. Где зовут к себе рядом под одеяло вместе смотреть кино. Где любят какао и лазанью по рецепту загадочной татарской бабушки. Где обнимают и верят в ответ — всё может быть как у всех. Сережа проваливается в глаза напротив, точно в зыбучий песок. Падает ближе прижимая к себе. Головой в плечо и руками такое крепкое кольцо, какое только может. Олег гладит по рыжей макушке. У него тяжелые теплые руки. Самые мягкие, самые нежные, самые красивые. У Сережи искусанные губы с незаживающими следами. Кожа белая, чуть сухая, почти без веснушек на щеках и переносице. Олег помнит — точно в детстве видел, были. У Олега губы изрезанные ветром и песком. На них кожа такая грубая, что не отличить от щетины — Олег уверен. На них кожа отходит даже сейчас. Такие не спасти ни кремами, ни мазями. Такие спасти только другой жизнью и нежностью по две стороны. С той стороны мягко и тепло. Сережа целует немного нервно. Жадно. Прижимая по затылку. Олег целует долго и тихо, ладонями обнимает по щекам и шее. И совсем немного колит по губам.