Burning love.

Грейнджер никогда не искала отношений, не строила планов, как сложить свои чувства в чьи-то руки, особенно руки кого-то со Слизерина. Её сердце всегда держалось на расстоянии, но именно слизеринка каждый вечер проникала в эту выстроенную стену, разрушала её своим поцелуем, заставляя тело Грейнджер дрожать под её прикосновениями. Холодные пальцы касались горячей кожи, контраст пробегал по телу Гермионы волной мурашек, запечатлевая на её шее следы от поцелуев. Каждый вечер именно Паркинсон приковывала её к себе, мир за пределами этих прикосновений исчезал, растворяясь в их личной вселенной. Вся Хогвартская рутина казалась пустой и далёкой по сравнению с тем, как Паркинсон держала её за руку, как её взгляд становился единственным, что Гермиона замечала в толпе. Никто больше не имел права даже приблизиться. И никто не осмеливался. Холодные руки Пэнси Паркинсон были единственными, чьего прикосновения она ждала с замиранием. Грейнджер не знала, как справиться с тем, что творилось внутри неё. Пэнси обнимала её, когда никто не смел даже прикоснуться. Она не нуждалась в словах, не нуждалась в объяснениях. Всё было понятно по тому, как их тела сплетались в ночи. Паркинсон была для неё спасением от хаоса, который окружал их обоих. И только она могла прижимать Гермиону к себе, когда никто другой не имел этого права.

***

Хогвартс, 1997 год. Весенний бал, на который все собирались с трепетом и волнением, стал неожиданностью не только для учеников, но и для учителей. В Хогвартсе все ждали бал. Эта новость заставила учащихся говорить без остановки, но Гермиона и Пэнси хранили своё молчание. Никто не мог понять, почему они отклоняют приглашения от мальчиков. Почему упорно отказывались от предложений со стороны юношей? Почему они выбрали одиночество, когда вокруг кипела жизнь? Никому не известно. – Тишина, – раздался голос Снейпа, словно нож, рассёкший пространство класса. Его раздражение было ощутимо, ему надоело это бесконечное обсуждение бала. Рон, толкнув Гермиону в плечо, тихо прошептал: – Ты пойдёшь со мной на бал? Её сердце мгновенно ускорилось, но не из-за Рона. Она уже чувствовала на себе другой взгляд, тот, который прожигал насквозь. С трудом сглотнув, Гермиона, уже зная, кто наблюдает за каждым её движением, прошептала. – Нет, Рон. Я... предпочитаю идти без пары. Её сердце забилось быстрее, когда она поймала взгляд Пэнси, которая сидела спокойно, но под тонкой маской спокойствия скрывалась жажда. Улыбка, тёплая, едва заметная – ответ на негласный вызов, была единственным, что могла подарить Гермиона в тот момент. В эту ночь Гермиона не успела произнести ни слова, прежде чем ощутила на своих губах знакомый привкус помады Пэнси. Она потерялась в поцелуе, чувствуя, как страсть Паркинсон нарастает, увлекая её всё глубже в эту темную, пульсирующую близость. Поцелуи были страстными, полными ненасытного желания, которое они скрывали от остальных. С каждым новым прикосновением Паркинсон утверждала своё право на Гермиону. Она была её — полностью и безраздельно. — Ты моя, Грейнджер, — голос Паркинсон был хриплым, уверенным. — Только твоя, mon ange, — тихо ответила Гермиона. Её тело поддаётся этому непоколебимому притяжению. Им больше не нужны были слова. Фамилия, прозвучавшая из уст брюнетки, не была преградой. Она не была оскорблением — наоборот, это было признание, своего рода символ любви, способ напомнить Гермионе, что она для Паркинсон была всем. Их связи не было места в этом мире, полном предвзятости и ярлыков, но именно это делало её ещё более особенной.

***

Паркинсон с самого начала была уверена, что этот вечер не принесет ничего, кроме головной боли. Шум, гомон, суета, и все ради чего? Ради праздника, который никому, по большому счету, не был нужен. Ей не было дела до танцев, ярких нарядов или улыбок, которые виднелись на лицах её однокурсников. Единственной мыслью, что согревала её весь этот мучительно долгий вечер, была скорая встреча с Грейнджер. Нет, не с Грейнджер — с её Возлюбленной. В зале царила суета, звуки шагов, смех, обрывки разговоров. Но для Пэнси это всё не имело значения. Вся её реальность сужалась до одного-единственного объекта внимания. Она видела, как Гермиона пытается избавиться от Рона, его прилипчивого присутствия, как он вновь и вновь разрушает их спокойствие своим неуместным поведением, своей очередной истерикой. Пэнси наблюдала за этим со стороны, и каждая минута только подогревала её раздражение. Рон хвостиком следовал за Её Гермионой, и это сводило её с ума. Пэнси ненавидела его за то, что он отбирал драгоценные мгновения, то и дело прерывая ту тихую связь, что возникала между её и Гермионой взглядами через весь зал. Когда Гермиона наконец покинула зал, Паркинсон без колебаний последовала за ней. Тишина коридоров сменила оглушающий шум бала. Каждая минута, проведенная вдали от всех, приближала её к тому, ради чего она терпела весь этот вечер. Она нашла её в том месте, которое давно стало их тайным убежищем — уединенным уголком, скрытым от посторонних глаз. Там, где они могли быть собой, где не было места чужим взглядам или непрошенным словам. – Опять Уизли? – в голосе Пэнси звучал сарказм, но внутри неё всё кипело. Её руки обвили плечи Гермионы. Ответом ей было лишь утвердительное мычание, но больше и не требовалось. Объятие стало крепче, согревая её. – Впрочем, я могла бы предположить, что я недооценивала человеческую глупость. Порой люди цепляются к тебе, несмотря на полное отсутствие хоть какой-то эмоциональной отдачи. Не замечают ни острых углов, ни отравы, что сами пьют... Потанцуем? Паркинсон легко протянула руку, щелкнула пальцами, и мелодия медленно заполнила коридор. Их собственный мир, где не существовало ни Уизли, ни бала, ни всех этих посторонних людей. Только они вдвоём. Танец был плавным, каждое движение медленно текло, в каждом шаге ощущалась их близость — та, что была скрыта от всех остальных, но была очевидной для них самих. Пэнси прижала Гермиону ближе, её дыхание касалось нежной кожи на шее. Пальцы Паркинсон скользнули по линии её спины, как прохладные ручьи среди утренних лугов, и это касание принесло Грейнджер тот трепет, который невозможно объяснить словами. Пэнси тянула её ближе, каждая секунда давала ей чувство победы — Гермиона принадлежала ей в этот момент, и никто, даже Уизли, не мог отнять этого. Их танец длился в вечности. Они ещё не знали, что ночь станет роковой, что жизнь, которую они знали, изменится навсегда. Но сейчас, в эту секунду, они были здесь, друг с другом. Никто не мог бы отобрать у них этот момент. – Ты моя. – Только твоя, – с едва слышным стоном ответила Гермиона. Ночь, которую они так долго ждали, станет для них точкой невозврата.

***

Глухой шум взрывов прорезал воздух, сотрясая стены замка. Коридор наполнился густой тьмой. Мрак окутал пространство, стирая границы реальности. Пожиратели метались в хаосе, жаждая крови, и бой, разворачивающийся перед ними, был сродни самому аду. Где-то вдали послышался вой Сивый вонзил свои клыки в Билла, оставляя за собой кровавый след. Невилл, раненый, всё ещё сражался, стиснув зубы, даже когда силы покидали его тело. А Малфой... Он уже пробрался на башню. Паркинсон видела это мельком, но её мысли были слишком заняты другим – Гермиона. Они разделились, слишком быстро, слишком неожиданно. Паркинсон до сих пор не могла понять, как это произошло. Она просила её остаться в том коридоре, скрыться от хаоса, держаться подальше от смерти. Но... чёрт. Сердце замерло на мгновение, когда её взгляд зацепился за тело Грейнджер, лежащей на холодных каменных плитах. Её дыхание становится всё слабее, а окружающий мир, кажется..гаснет. Её обычно яркие глаза тускнеют, но когда Паркинсон подбегает к ней, в них ещё мерцает жизнь. Вокруг звучит гул отдалённых голосов, но для Паркинсон в этот момент существует только Грейнджер — её Возлюбленная, ускользающая из этого мира слишком рано. Чувствовалось как…безнадёжность. Как ад. Гермиона осторожно втянула в себя воздух и тут же поморщилась, потому что бок пронзила острая боль. Ощущение было такое, словно в неё вонзилась замёрзшая сталь. Паркинсон опускается на колени перед ней, не сдерживая слёз, схватывает её за руку, пытаясь удержать хотя бы осколки того, что уже ускользает. Их пальцы сплетаются — неуверенно, дрожа, как два человека, которые слишком поздно осознали, что многое осталось несказанным. Паркинсон смотрит на Гермиону, не зная, как можно выразить все те чувства, что рвутся изнутри. Её голос дрожит, она умоляет Грейнджер держаться, цепляться за жизнь, но обе знают, что шансов почти нет. Слова застыли на губах Паркинсон, слёзы падали на её лицо, смешиваясь с грязью. — Я не думала... что это... закончится так, — шепчет Паркинсон, слёзы смешиваются с грязью на её лице, губы дрожат от безысходности. Грейнджер слабо улыбается, её голос едва слышен. — Mon аnge… Это не твоя вина. Ты достойна лучшего… возможно, без меня… Слова ранили её, как кинжал. Она закрыла глаза, пытаясь подавить боль, которая буквально разрывала её изнутри. Чёртова Грейнджер. Ладонь Паркинсон крепче сжала её руку. Ей хочется верить, что если она просто не отпустит — Грейнджер останется с ней, хотя бы ещё немного. Грейнджер не уйдёт. Не сейчас. — Я хотела бы сказать тебе... столько всего, — говорит Паркинсон, с трудом находя слова. — Почему я... всегда была такой слепой? Её голос ломался на куски, когда она прислонилась ко лбу Грейнджер, чувствуя последнее тепло, что вскоре должно исчезнуть. Она хотела кричать, биться о стены, но в этом холодном мире не осталось места для слёз. Гермиона никогда раньше не чувствовала такого ужасающе сильного холода. Он пронизывал до костей, забирая тепло из самого мозга. Этот холод уже не получится вывести из себя. Грейнджер едва слышно выдыхает, она хочет что-то сказать, но её тело слабеет с каждой секундой. — Прости меня… — едва слышно выдохнула Паркинсон, её губы дрожали от подавленной боли. — Я люблю тебя, моя дорогая...так сильно...Пожалуйста, не уходи... И в этот момент Грейнджер перестала дышать. Время остановилось. Мир рухнул, как карточный домик, оставив Паркинсон в абсолютной тишине. Её руки крепко сжали уже холодеющее тело, её сердце било так, будто могло разорваться в любой момент. Она не смогла её спасти. Кругом звучит смех и радость. Они празднуют победу. Дамблдор не умер. Но для Паркинсон мир стал пустым. Она оставалась в тени, разрываемая горем, поднимая взгляд на окровавленные стены, где их мечты погибли. Теперь только мрак. Паркинсон не знает, как жить дальше. Секунды тянутся, как вечность, когда она встаёт, оставляя за собой безжизненное тело Грейнджер. Каждый шаг отзывается в её сердце. Её глаза полны слёз, но их уже не хватает для того, чтобы заглушить этот глухой вой, что звучит внутри. Она знает, что будет двигаться дальше, но каждое движение будет как нож, вонзающийся в её душу, рвущий её на части. Боль будет её спутником, напоминанием о том, что было, и о том, чего уже никогда не будет. Мир может праздновать, но для неё не осталось ничего, кроме пустоты. Она станет тенью, бродящей по коридорам памяти и никогда не забудет ту, кого не сможет вернуть.