Ложь — диагноз сентября

      Аддамс ставит себе диагноз ещё до того, как у неё окончательно едет крыша.       Так случается — в один из дождливых вечеров Уэнсдей заявляется в Чикаго, как будто никуда не исчезала на десять месяцев, и оказывается перед дверью в квартиру старого друга как раз в тот момент, когда никто её там не ждёт — она в этом уверена. Честно говоря, её никогда никто не ждёт.       Они все, честно говоря, клали огромный хер на неё и её существование в целом. Потому что, когда появляется Уэнсдей Аддамс, тут же возникают проблемы. У всех.       Причин тому — целый ряд.       Аддамс в этом уверена.       Маниакально-депрессивный психоз, неврастения, паранойя — и нет, она не мозгоправ.       Вечная осень Чикаго пульсирует в её венах, сердце бьётся в такт тихому шуму дождя. Каждое действие в этом городе становится шагом в объятья безумия. Этот город её зеркало — город, где дождь никогда не прекращается, где каждое дерево, словно воспалённое сознание, теряет свои листья-воспоминания, увядая от холодного ветра.       Посттравматический синдром, депрессия, шизофрения — диагнозов масса, Уэнсдей есть где разогнаться. Но она выбирает самый неочевидный — бесконечную осень внутри, корни которой пронизывают до самых костей. Каждый сентябрь Уэнсдей возвращается сюда, на улицы Чикаго, в поисках ответов, которых никогда не находит. Её разум блуждает среди пустых улочек, как и она сама, в поисках себя, словно потерянный призрак в тумане воспоминаний.       Сидит, уткнувшись спиной в просиженное сидение с рваными трещинами на скатах, демонстрирующими затёртые поролоновые внутренности кресла, и кончиками пальцев листает у себя на коленях толстенный медицинский справочник, заложенный на подзаголовке психических заболеваний. Поезд катит её из Рокфорда в Чикаго, и это всё, что сейчас нужно. Один раз в год она позволяет себе сходить с ума. Придумывать новые имена для каждого нового-первого-встречного.       Она загоняет старенький Додж Челленджер в гараж.       Вручает Ларчу список дел. Объясняет, как отвечать на телефонные звонки и как обналичивать чеки, сложенные в верхнем ящике стола в рабочем кабинете. Она подробно рассказывает, как собирать опавшие листья в саду, чтобы земля оставалась ровной и чистой. Напоминает, что садовые дорожки стоит подметать лишь раз в неделю — после того, как пройдёт дождь.       Фонарь у ворот включать не нужно, если будет туман — пусть светильники на крыльце делают свою работу. И лучше подготовить теплицу к холодам, накрыв её полиэтиленом. Не забывать кормить и выгуливать Вещь трижды в день. Он особенно любит куриные шейки, слегка запечённые с морковью и тыквой — такой деликатес всегда вызывает у него радость. И ещё, оплатить счета следует до пятнадцатого числа следующего месяца.       Ларч работает на Уэнсдей одиннадцать с половиной лет. Аддамс ездит в Чикаго восемь из них.       Уэнсдей объясняет, что, если во время её отсутствия сломается сантехника — телефон, чтобы вызвать мастера, можно найти на кухне, в гостиной и в спальне для гостей.       Тревожность. Социальная изоляция. Эмоциональная плоскость.       У неё семьдесят процентов из перечисленных симптомов и ещё тридцать — собственного полоумия. Это даже забавно.       Кроме шуток, интереса ради — отложите чтение, откройте новую вкладку и загуглите любой медицинский справочник. Загадайте число, откройте раздел психиатрических заболеваний и ткните пальцем в болезнь, которая будет прямо по центру. Ткнули?       Теперь читайте.       Энид когда-то сказала, что это смехотворно.       Это был очередной дождливый сентябрь.       Год или два назад. — Приходить из ниоткуда, — говорила Синклер, — и уходить в никуда через месяц — так не делают нормальные люди, Аддамс.       Нет, конечно. Потому что они — нормальные люди. Нормальности в ней давно не осталось. — У меня есть муж и своя жизнь, и то, что ты творишь — это лишнее, и тебе пора бы обзавестись чем-то вроде того, а? — говорила Энид.       Аякс скромно тупил взгляд, согласно кивая. — Ты ненормальная, — говорила Энид.       А Уэнс отвечала: — Привет. Да, это я. Там дождь и ветер, сделай горячий кофе любимой подруге.       Она пила кофе и исчезала почти сразу же — в клуб, в ресторан, в парк, усыпанный жёлтыми листьями, или в загородный дом кого-то из своих знакомых. Уходила до того, как остынет чашка, до того, как Энид успевала предложить ей остаться на ночь, бросив взгляд на цветастый плед на диване в гостиной. В этом визите не было никакого смысла. Аддамс просто давала понять, что вот она, жива, здесь — как холодный осенний ветер, который на мгновение пронесётся и растворится.       Вряд ли это было нужно кому-то, кроме неё самой. Не им.       Не тем, кто называл себя «друзья».       Их давным-давно не существовало в её жизни.       То, что было у неё — это дом в Рокфорде.       Чёрный Додж. Верный слуга Ларч.       Верный немецкий дог Вещь. У неё были дни, наполненные работой, и каждый из этих дней потихоньку сводил с ума. У неё было прошлое, в которое она возвращалась лишь в сентябре. Оставляла здесь своё сумасшествие и возвращалась в ту жизнь, о которой не знал никто.       И теперь она стоит перед знакомой дверью слишком яркого розового цвета. Снова.       Разглядывает кружок глазка и подвижную ручку, крепкую бронированную раму и сменённый замок. С Аддамс на бетонное покрытие коридора натекла уже целая лужа дождевой воды. Капли срываются с кончиков острых ногтей, покрашенных чёрным лаком, и падают на сумку в ногах, на пол и носки тяжёлых ботинок. Она, промокшая до нитки, протягивает мокрую руку, вытирает о мокрые джинсы и нажимает на плоскую кнопку звонка. Взгляд цепляется за мокрый циферблат часов на запястье.       Отличное время для визита.       Дверь открывается в 4:19.       Почти в 4:20.       Аддамс переводит взгляд со своих часов на бледное лицо в образовавшейся щели. Визг звонка из приглушённого становится очень громким, вырывается из квартиры, разносится по коридору и бьёт по ушам.       Приходится убрать руку.       Невроз, панический страх, фобии.       Аддамс рассматривает сонно приоткрытые, только что разбуженные глаза.       Она рассматривает тонкую русую прядь растрёпанных волос, исчезающую в уголке рта.       Она разглядывает следы от подушки на гладко выбритой, словно прохладной щеке. Аддамс слегка приподнимает бровь, оценивая смятые пижамные штаны, из-под которых виднеется резинка трусов с логотипом «Кельвин Кляйн».       Парень хмурится. Узкие плечи, острые ключицы и тазовые кости, едва прикрытые резинкой штанов, придают ему хрупкий вид. Он стоит, скрестив ноги, ступня упирается в щиколотку другой, словно босиком холодно стоять на крупной плитке в прихожей Петрополусов. — Вы время видели? — хриплым ото сна голосом интересуется он.       Аддамс медленно переводит взгляд обратно на часы. Чёлка падает на глаза толстыми, пропитанными дождём прядями. Поднимает глаза и усмехается в угол рта: — 4:22.       Вода с кончиков пальцев капает на пол и сумку. Она рассматривает сонное явление и недоумевает. Её вечный поток мыслей останавливается, и кажется, что останавливаются скатывающиеся по лицу капли. — Энид дома? — интересуется Уэнсдей, не отводя от парня глаз.  — Кто?.. — его брови хмурятся. Он нелепым движением пытается убрать запястьем попавшие в угол рта волосы. — Миссис и мистер Петрополусы продали эту квартиру полгода назад.       Вот как.       Дружба — от слова доверие.       Дружба — от слова друг.  — Жаль. — Аддамс проводит рукой по своим волосам. Кивает на сумку. Улыбается краем губ и видит ответную неуверенную улыбку на губах парня. — Они не сообщили мне своего нового адреса.  — Моё имя Торп, — вдруг зачем-то говорит он. — Может быть, я могу вам помочь, мисс…?       Голос всё ещё хриплый, но взгляд его становится яснее, осознаннее. Аддамс не прекращает улыбаться. Этому парню по совершенно загадочной причине не хочется лгать.       Словно ложь запятнает его прохладное лицо.       Его красивый обнажённый торс. Словно ложь сделает её ещё немного, на каплю, маленькую смолистую каплю хуже, но… нет.       Ничего.       Она чувствует, как фальшивая полуулыбка медленно прилипает к лицу. Ещё пару секунд — и начнёт отклеиваться. — Майерс. Эмма Майерс.       Он — воплощение сонной безмятежности. Она — человек привычки. Она вернулась в своё прошлое. Здесь нет правды. Она отменила её как таковую. — Угостите меня кофе? Утром я позвоню Энид и клянусь, перед тем как уйти, буду долго извиняться перед вами за свой визит.       Он кивает. Он приглашает её в дом. Он верит в её ложь, а она думает, что, если бы встретила его в Рокфорде, наверное, могла бы попробовать стать счастливой. Если бы.       А сейчас… прошло уже почти пять часов сентября — она всё ещё слишком трезва. Голоса гудят в её голове, словно цепные псы.       Непозволительная задержка. — Откуда вы приехали, мисс Майерс?  — Из Милуоки. — В квартире пахнет растворителем и грунтом для холстов. — Зовите меня Эммой.       Аддамс ставит себе диагноз ещё до того, как у неё окончательно едет крыша. Она не шизофреник и не жертва невроза. Она — лгунья.       Тошнотворно розовая дверь мягко захлопывается за её спиной.       Мы верим в то, что хотим видеть, и делаем это сознательно.       Наш выбор — самообман.       Мы — настоящие глупцы, и рано или поздно это уничтожит нас.       Вы тоже это чувствуете?