Лабрадор

И как в самом бульварном канавном романе в голове почему-то крутится лишь одна мысль – у него глаза цвета лабрадора. Олежа валяется не жив не мёртв в луже собственной крови, у Антонова уха телефон и он пытается дотелефонится теперь уж хоть до кого-то, медики минуты пять назад сказали прекратить названивать, карета скорой помощи приедет так скоро как сможет, а это похоже значило что она, как в сказке, подскочит только к двенадцати ночи. Говно. Антон не матерится уже как четыре года, он мальчик чистый и цивильный, он привык уже говорить “Какая жалость” вместо “Опиздохуеть”, но Олежины глаза неподвижны и самое главное что не закрыты и единственно верное слово которое может описать данный момент это “пизда”. И в голове одно “Лабрадор, лабрадор, лабрадор…” Ну а почему, сука, не лабродубель? Маман пару лет назад озаботилась найти себе хобби и драгоценные камни оказались ей по душе. А Антону всегда было так всё равно на эту блестящую гальку, ну какая к чёрту разница что гранат видите ли символ любви, а в обручальные кольца нельзя вставлять камни с прочностью ниже восьми. У Антона в те года были другие проблемы, например как бы подкараулить бомжа Витю чтобы он ему и братве купил пива, да побольше, да как своровать у Отца пачку парламента из блока чтобы тот не заметил. А теперь в голове один лишь сучий лабрадор, и где-то сзади мелькают содалиты, лазуриты и прочая ебуче дорогая шелуха. Олежа дышит очень не ровно, и было бы на самом деле удивительно если бы было иначе, но нервы это всё же трепет. Наверное перелом рёбер, но хотя бы слава богу похоже без смещений, потому что грудная клетка выглядит адекватно и кости из груди не торчат как в каком-нибудь дешёвом хорроре. Странно это радоваться тому что там всего-то перелом без смещения, но всё равно Антон радовался. Очередной звонок медикам окончился тем что его послали. Вокруг него много людей, даже как-то дохуя, он сказал бы, и все что-то галдят и как будто бы бояться подойти ближе, будто Олежа сейчас как дикий рысь прыгнет и отчикрыжит кому-нибудь лицо. Но всё же плотное кольцо держали, суки, как надо, не войдёшь не выйдешь. Антон не впервый раз в толпе, у него от этого нервов нет, нервов нет даже от телефонов которые заслоняют лица этих людей, которые как будто бы таким образом слегка этих же людей и обесчеловечивают. Антон не морализатор и гавкаться и возводить руки к небу и орать что это поколение просрано с их дебильниками у лиц, не будет, это просто такая реальность, поглядеьт на трешак с кишками хочется всем, это человеческая натура, будь у людей мобильники во вторую мировую они бы и помирающих в гетто детей фотографировали. Но потом кто-то слишком умный забыл выключить вспышку. И это произошло так быстро, что практически непонятно. Полуживое полумёртвое Олежино тело осветилось до состояния белизны офисного листочка, а мелкая угольная крошка зрачков вообще не среагировала. Веки даже не дрогнули.  – РАЗОШЛИСЬ! Антон думал что выйдет хуже. В горле пересохло и першит, он думал он прохрипит просвистит, а тут раздался такой басс, будто гром, он сам чуточку удивился. И это как будто и ему надо было крикнуть и людям надо было услышать, тут же мобилизовались те, кто до этого стоял в шоке, пару девушек и парней взяли инициативу и стали выкривать то же самое, развели руки в стороны и стали этот плотный круг человеческих тел рушить. Антон ещё постоял секунды две пока кровь вновь не прилила к лицу. Он снял свой пиджак, накинул поверх Олежи. Хотелось очень сильно взять его за руку, или растирать лицо, или искусственное дыхание пробовать, или хоть снести его с дороги в какое-то более безопасное место, но он сидел с ним рядом на корточках и просто старался смотреть чтобы никто близко не подходил и смиренно ждал медиков. Потому что, что? Потому что Антон ОБэЖэшник из афгана в девятом классе строгим сипом сказал “нельзя пострадавшего двигать”, а Антон против ОБэЖэшника из афгана идти как не хотел так до сих пор и не хочет. Странно очень обхлопывать полуживое полумёртвое тело друга в поисках его телефона. Он то ещё тёплый, очень даже, июньское солнышко старательно его грело, хотя губы его уже приобретали синюшный оттенок. Надо занять руки, так думалось Антону, ещё нужно позвонить его родителям. Или хоть кому. Хоть кому-то кто не мужик на другой стороне звонка в скорую помощь который из раза в раз как попугай повторяет “ждите”. Звонить по телефону и решать вопросы Антон умел, Антон это даже любил. Пока одногодки записывают подкасты о том что звонить без спросу это психологическое насилие, Антон обожал подолгу растекаться мыслью по телефону, ходить по комнате взад вперёд и слушать что в этом бою с регистратурой побеждает он, а не регистратура. Хотя, если честно, сейчас звонить было страшно. В руках Олежин телефон, тёмно голубой, как не отполированный тёмный апатит. Антону хотелось придушить себя за мысли о камнях. А в телефоне всего с десяток номеров, не больше. Все подписаны просто и ясно. “Маме” Антон не решился первой звонить. А вот “отцу” придётся сегодня повеселится. Звонок длится не долго. И очень просто. И снова на Антона с другой стороны орал какой-то мужик. Как же я заебался, думал Антон. Подскочила какая-то женщина из канцелярии университета, а может из какого другого отдела, вся нарядная на праздник, будто не женщина а пышный белый торт. И она спрашивала все эти базовые вопросы, что случилось, скорую вызывали, может мы можем помочь? Нихуя мы не можем, думает Антон, и глаза его не могут оторваться от безвкусного ожерелья из бирюзы на её шее. Он вновь смотрит на Олежу, солнце на небе сместилось, и маленький солнечный лучик бил в самую радужку, и радужка Олежина расцветала каким-то совсем фантастичным голубым огоньком, вместо той обычной серости, которая на него обычно смотрит с нотой упрёка. И в голове лишь одно “лабрадор, лабрадор, лабрадор…” И в голове лишь одно “как же ты меня заебал со своим лабрадором” И похоже Антон начинал сходить с ума. А в момент когда из Олежиного рта стали доноситься хрипы, сипы и бульканье, подскочила карета медиков. И вот они такие синие выпархивают из белёсой машины, и вот уже Антона оттаскивают от тела. И это так странно называть Олежу телом. Будто он вовсе и не здесь, будто вовсе и не о нём говорят. А потом то ли Антона пихают в машину, то ли Антон сам рвался в машину, но в самой машине было по странному светло. И очень странная картина была перед ним, будто сошедшая с иконостасов – невероятно голубое пятно Олежи опоясано невероятно синим кольцом медиков. Один из них сувал Антону в руке чашечку из под термоса с чаем и говорил “пей”, и Антону стоило пить, потому что он в шоках и потому что горло совсем пересохло. Олежины глаза были неподвижны, но как будто всё ещё смотрели на него, всё так же осуждающе, как и при жизни. Свет касался серой радужки, но зрачки были всё так же неподвижны. А в голове лишь одно “лабрадор, лабрадор, лабрадор”