Война с самим собой

      Ему снится война. Та самая, в которой он потерял так много. Снится обстрел, снится то, что он чудом уходит от пуль и артобстрелов, будто в компьютерной игре или каком-нибудь голливудском фильме.       А затем ему снится кошмар — она умирает… Снаряд попадает в палатку, а он ничего не может сделать, не может её спасти — лишь спустя некоторое время выносит на руках её безжизненное тело. А на ней почему-то совершенно чистое, без крови и грязи, белое подвенечное платье. Мёртвая невеста. Его невеста. Вот только это не старший сержант Васнецова. Почему-то не Катя. Лизанька. Елизавета Владимировна Нарышкина. И почему-то в этом сне так больно, сильнее, чем тогда, в прошлой жизни. Будто он теряет самое ценное.       В бреду он зовёт её. Чувствует, что шуточно как-то это звучит по имени-отчеству. И иногда, тихо, жалобно — «Лизанька, вернись ко мне…».       А Лизанька не в силах, не может, сама лежит в больнице. Только-только приходит в себя, не забывая при этом ежеденно и еженощно молиться о его здравии. А Хлебников уже почти не в коме — в бреду — шепчет, говорит, кричит только её имя. Приходящие и уходящие, врачи не могут понять — близких с этим именем нет, и никто не являлся, и только Кирилл, заходящий время от времени, прекрасно понимает, кого зовёт его отец.       Но также Кирилл понимает и то, что долгие минуты в дыму, под воздействием угарного газа, и неделя, проведенная его отцом в коме, вряд ли положительно скажутся на его когнитивных функциях. Лиза — сильная девочка, Лиза справится, Лиза всё выдержит и выстоит. А вот его отец… Хвалёный Хлебников…       Вообще-то Кирилл очень рад тому, что отцу повстречался такой человек как Лиза. Она и вправду подходит ему как никто. Даже такому сильному мужчине как Иван Хлебников необходима опора и поддержка. И обязательно защита. А Нарышкина… Такая же вояка как и он, сможет наконец подарить ему спокойствие и заботу. И так много любви, которой никогда бы не смогла дать его мать, он наконец это понял.       И сидя в палате, когда отец приходит в себя, он погружается в прострацию, когда понимает, что отец не помнит ничего за прошедшие полгода. Он не овощ и не ребёнок, но не помнит. Не помнит того, что они наконец помирились, не помнит своей борьбы за больницу, почти не помнит собственный ковид и совершенно не помнит её, Лизу. А когда в палату Хлебникова пытается прорваться эта самая Лиза, сама едва выписавшаяся из больницы и примчавшаяся сюда первым делом, Кирилл понимает, что все их сложности только начинаются.       — Елизавета Владимировна, — Кирилл осторожен со словами как никогда — знает, что ей нельзя волноваться. — Отец… Не помнит ничего. Последнее — ковид. Вас… Нет. Точнее, то, что было. Стало. Между вами.       Ноги у Лизы едва не подкашиваются — человек, который вот-вот должен был стать её мужем, не помнит её. Не помнит того, что любит её. Лиза позволяет себе лишь беззвучно разрыдаться, когда Кирилл обнимает её.       — Он обязательно Вас вспомнит. Нужно только немного подождать. Мы же умеем ждать. Тем более, ради него.       Лиза быстро-быстро кивает и утирает слёзы.       — Конечно. Я ждала. Ждала того, что он появится в моей жизни. Дождалась того, что он полюбит меня. Осталось только дождаться… Снова. Кирилл, а если он будет против ребёнка, а уже будет поздно?       — Не думаю, что он будет против. А я… Всегда помогу. И Вам, и ему.       — Спасибо, Кирилл, — произносит она одними лишь губами.       — Пойдём скорее. Вам же не терпится его увидеть. А ему необходимы самые близкие рядом. А ближе нас троих у него никого и нет.       И Лиза заходит, неспешно продвигаясь к кушетке — видно, что боится. Не того, что он мертвенно белый без сознания лежит. Того, что проснётся. Именно сейчас проснётся и в свойственной ему манере спросит, какого же чёрта она припёрлась сюда. А она не сможет ничего ответить.       Но Хлебников не собирается очухиваться, как минимум прямо сейчас, так что Лиза может спокойно держать его за руку и шептать о том, что доктор Хлебников слишком нужен первой городской, и вместо того, чтобы лежать тут, он должен и дальше вести всех за собой, как Ленин на броневике. Он даже во сне недовольно хмыкает на это — не готов к новой войне, не хочет больше бороться. Ни с чем. Ни с кем. А судя по его внешнего виду — даже с самим собой.       — Вы нужны нам, Иван Андреич, — шепчет она в его ладонь, а Кирилл, упёршись в дверной косяк, понимает, что «им» — это ни эфемерным сотрудникам больницы, ни бесконечным продажным чиновникам, ни прошлым и, к сожалению, будущим пациентам талантливого доктора, а именно им, Лизе и его, двум уже, детям.       Сама Елизавета такая же бледная, ещё не в себе, да с таким потрясением. Кирилл едва выпроваживает её, шутит ещё — «Увидит отец такую да не влюбится больше». Лизе не смешно, с укором смотрит на не случившегося пасынка, но уйти в итоге соглашается — слишком слаба сейчас, и всё так же боится Хлебниковского пробуждения, глаз его чёрных боится да речи несвязной. Нет, не боится ухаживать за инвалидом, согласна, готова — лишь бы он был рядом и помнил её, и знал, что она его любит. Ещё раз выстрадать свою любовь ей стало не под силу. Не прямо сейчас.       А Кирилл остаётся. Ещё на одну ночь остаётся. Лизе станет лучше, и она сменит его. Он не придумал ещё, как объяснить это отцу, но вряд ли ему нужны будут объяснения. Он всё ещё слаб, так что помощь не помешает, и вряд ли он от неё откажется. О том, что они помирились с Заславским, отец не помнит, ему надо ещё привыкнуть и поверить ему снова. У Наны Вахтанговны ребёнок на попечении, она бы и рада помочь подбодрить Хлебникова, но нужно работать. Тётя Лара могла бы помочь, но тоже в положении, да и Владлен не позволит сидеть и держать за руку мужика, в которого она была влюблена. Алла Игнатьевна проходила мимо, но её Кирилл сам не пустил, даже осознавая, что в последнее время она много сделала для отца. А вдруг Лиза увидит её? А вдруг отец привяжется к ней, учитывая то, как он единственный к ней относится — не видит в ней чистое зло, хотя, безусловно, считает её злодейкой.       Наступает ночь. Засыпает город, и Кирилл вместе с ним. Мафия в виде Хлебникова ночью не просыпается. Нет сил.       А Лиза — девочка умная. Лиза — девочка взрослая. Поэтому и матери про ребёнка от Хлебникова — ни слова. Надышалась угарным газом — этого достаточно, чтобы объяснить госпитализацию и своё состояние. Толик только раны бередит — «А дядя Ваня когда к нам придёт?». Хочется сказать, что может и не придёт вовсе, но Лиза лишь гладит сына по голове и отвечает, что скоро. Плакать хочется ещё сильнее.       Лиза — девочка сильная, но именно поэтому не говорит матери о ребёнке. Сейчас выслушивать её речи о том, как она будет с двумя детьми одна совершенно бессильна. Как и бессильны сейчас её чувства к Хлебникову — одной любовью человеку память не вернёшь и на ноги его не поставишь. Однако, она решает выспаться — теперь на её плечах не только борьба за собственное будущее, но и за будущее первой городской — во чтобы то ни стало она должна внести свою лепту в сохранение больницы.       Утром она собирается уже спокойно, как на работу, не красится и быстро завтракает — Кирилл уже с неделю живёт у отца в больнице, ему пора отдохнуть. Лиза — сильная, Лиза — взрослая, и поэтому перед тем, как постучать в палату Хлебникова, стряхивает с себя все страхи и сомнения, веря в то, что Иван всё же что-то почувствует.       Но Хлебников смотрит на неё почему-то недовольно-обеспокоенно, что-то в его взгляде поменялось кардинально, не таким она его помнила.       — Елизавета Владимировна, — слышит ехидное до отвращения — не хочу, не могу, надо убегать — но проходит глубже в палату, — доброе утро! Какими судьбами?       — Кирилл просил побыть с Вами, — врёт почти безвредно и самую малость, не то, чтобы Кирилл её просил, скорее она сама, но всё же.       — Я не маленький, чтобы со мной сидеть, — произносит он недовольно, и Лиза смеётся.       — Вот так же мой сын говорит. Не думала я, что Вы уподобитесь восьмилетнему ребёнку, — один — один — с уважением мелькнуло в его взгляде, и Хлебников сел на койке. — И не думаю, что Вам уже можно сидеть, — брови его вздёрнулись, — но так уж и быть, никому об этом не скажу. Вы же сами врач.       — Премного Вам благодарен, Елизавета Владимировна, за понимание.       Он откидывается обратно на подушку — сил даже ехидничать всё ещё недостаточно. А Лиза не думает сдаваться — секретное оружие при ней.       — Я Вам пирожки принесла, — произносит негромко, но он слышит и улыбается уже добрее — помнит, чёрт возьми, её пирожки, хоть что-то уже.       — Пирожки — это очень хорошо, — произносит он коротко, глядя на неё донельзя внимательно, всматриваясь, будто и лица её совершенно не помнит. — Пирожки у Вас вкусные, Елизавета Владимировна.       Лиза ставит лоток рядом с койкой, Хлебников тянется к нему, но получает по рукам.       — Сначала завтрак. Великолепный больничный завтрак, — Иван хмыкает недовольно, но, взглянув на часы, кивает.       — Ведьма, — совершенно беззлобно произносит он, мечтая только о её пирожках в данный момент.       — Солдафон, — парирует она, с улыбкой глядя на него. Два-два, Иван Андреич.       Завтракает в тишине. А когда Лиза относит больничную посуду и возвращается после, Хлебников активно пережёвывает уже не первый пирожок.       — Вкусные у Вас пирожки, Елизавета Владимировна, — заметно подобревший, он смотрит на неё по-прежнему слишком внимательно, заставляя чувствовать себя неудобно. Лиза улыбается ответно, слабо, коротко, будто и не это хотела услышать.       — Я рада, что Вам нравится, — лишь может сказать она. Не этому она была бы рада, совсем не этому.       — Вы же приносили мне их в Красную Зону, не так ли? — силится вспомнить, но голова кругом.       — Приносила, — соглашается. — Приятно, что помните.       Он улыбается, снова откидываясь на койку и вдруг оборачивается к ней.       — Так и будете сидеть? — Хлебников щеку закусывает, впивается взглядом. Три-два?       — Вы предлагаете прилечь? — нет, три-три, по-прежнему ничья. Он, ухмыляясь, освобождает место на койке, она как раз бы поместилась.       — А мы разве настолько близки? — ухмыляется, а Лиза хочет треснуть по этой любимой самодовольной роже. «Настолько», — хочется ответить. Но сдерживается.       — Ни в коем случае, — отвечает снова спокойно, будто и не горит огнём внутри неё. Хватит ему пока огня и дыма. — Вы вообще как себя чувствуете?       — Бывало и хуже. Мышцы чуть ослабли, но ничего не атрофировалось. Руками смогу работать, ногами смогу ходить, а что ещё нужно человеку? Не помню толком ничего, но это Кирилл вроде Вам сказал, — Лиза кивнула, а он лёг на спину и положил руки за голову. — Знаете, как неприятно — когда все всё помнят, все что-то знают, и ничего мне не говорят, чтоб голова самостоятельно думала.       — Правильно, Вы же не ребёнок, чтобы за Вас думали.       Хлебников посмотрел на неё, почти нежно, или ей показалось?       — Спасибо, Елизавета Владимировна, что пришли. Вы нужны мне тут, — он зевнул, а глаза его почти закрывались — слишком слаб ещё, не время геройствовать. Он повернулся на бок и засыпая абсолютно произнёс: — Спасибо, Лизанька.       Призраками проносятся перед глазами картинки и образы. Вот тут и Алабина, с которой, к счастью, ничего не вышло — Антонов подходит ей куда больше. И Нана Вахтанговна с ребёнком. Почему? Что он пропустил? Заславский, который почему-то улыбается ему и снова жмёт руку. Галаева, которой он очевидно нравится, рвёт и мечет в своём горздраве, и пытается что-то сделать для больницы. Или для него? И Нарышкина, которая очевидно нравится ему, снова бросается в бой, как и он сам. И голову хочется ей оторвать, чтоб вперёд батьки не лезла, и вместе с этим прижать к себе и защищать маленькую Лизаньку от сурового мира, к которому она до сих пор совершенно не готова. Слишком правильная. Слишком маленькая. Он ругает себя даже в этом полусне — нельзя, нельзя обижать маленьких. Особенно, если они тебе нравятся.       Когда Хлебников просыпается, Лиза дремлет в кресле рядом с его койкой. Снова проспал весь день. Он смотрит на неё внимательно — ну зачем же она пришла? Зачем мучить старого солдафона своим присутствием? Хорошая девочка. Слишком хорошая для него. И хочется попробовать, хотя бы попробовать быть с ней добрее. Но чем добрее снова разбить её израненное сердце? Доводы рассудка заглушает эйфория от её присутствия — он давно не чувствовал ничего подобного и не собирался больше чувствовать. Осторожно тронул её плечо, отчего Лиза вздрогнула — сон чуткий слишком, даже для врача.       — Добрый… вечер? — она протёрла глаза и осмотрелась по сторонам — за окном уже почти смеркалось.       — Добрый вечер, — соглашается Хлебников и почти вздыхает. — Простите, что разбудил, но Вам, наверное, идти пора. Толик ждёт.       Лиза смотрит на часы — и правда, домой уже пора как минимум собираться. Но оставлять его здесь одного как минимум не хочется. Ведь он же теперь долго не будет спать.       — Вам что-нибудь завтра принести? Кроме пирожков. Книгу может какую, — она мнётся у койки, хочет поцеловать его безумно, а он смотрит в окно и говорит лишь то, чего сам не планировал:       — Вы главное сами приходите, Елизавета Владимировна.       Она кивает коротко и быстро скрывается за дверью. Хлебников ещё с полчаса смотрит в окно и снова засыпает. Ночь становится невероятно длинной и тревожной. Лишь бы проснуться и увидеть её. Снова увидеть её, хрупкую, маленькую Лизу Нарышкину.       А Лиза приходит только когда он уже позавтракал. Недоволен, как ребёнок, сидит, нахохлившись — почему так долго? Где задержалась? Лиза почти не оправдывается — Толик попросил отвести его в школу. Хлебникову становится спокойнее — девочка не умеет врать. Только не ему. И тут же ругает сам себя — кто ты такой для неё, чтобы не обманывать? А Лиза книги достаёт и шахматы какие-то.       — Жалко «Секреты клинической диагностики». Хорошее издание было, редкое. Сгорело наверняка, — он смотрит на принесённые книги — всё неплохо, но не то, перечитать бы ту, единственную.       Лиза сглатывает — жива его книга, дома у неё лежит, да вот только отдать её она не может. Не сейчас. Нельзя. Смотрит на него как в пустоту — нечего сказать, невозможно себя оправдать. Но и не объяснишь ему же, как с его подписью и надписью «Лучшей из лучших» книга у неё оказалась.       — Я Вам её хотел подарить, — продолжает он, и Лиза вздрагивает. — Она для тех, кто любит копаться. Как раз для Вас.       «Тебя я люблю, старый ты дурак!», — хочется закричать, но она лишь улыбается смущённо.       — Не придумала я ничего лучше, чем шахматы и Морской бой. Но в шахматы я не очень. Толик лучше играет.       — Пожалуй, — произносит он долго, — надо будет мне с Толиком сыграть.       Лиза улыбается мечтательно почти — скорее бы. Толик будет рад. И скорее бы всё, как раньше — так много нужно рассказать.       Они читают вместе медицинскую литературу, хотя, скорее, Лиза читает ему вслух — Хлебников не может сконцентрироваться на чём-либо, если это не Елизавета Владимировна Нарышкина. Сам же говорит, что от усталости плохо видит, хотя она ему и не верит совершенно. Надеется на то, что он и вправду хочет её послушать да ленится. Пусть поленится ещё сегодня — почитать для него, такого родного, пусть и немного вредного сейчас, совершенно не жалко.       Он выпроваживает её вечером раньше — негоже задерживаться в палате у больного, а сам думает о том, как её встретить завтра. Пробует подняться после её ухода — выходит неплохо, значит, можно и в душ сходить, пока врачи не видят, а с глупенькими симпатичными птичками-медсестричками он и так сможет договориться, чтобы не сдали.       Хлебников очередным утром расчерчивает партию в Морской Бой, но приходит Кирилл. Какого чёрта? А где Лизавета? Отец недоволен, отец не его ждал, Кирилл видит это чётко, и даже не обижается, напротив — рад, что настолько дорога ему инфекционист Нарышкина, что сына он встречает почти холодно. Зато выглядит Хлебников значительно лучше — всего два дня с Лизой провёл, а ишь как хорохориться — птицей гордой выглядит, не голубем побитым. Побрился, помылся — даму сердца ждёт. И Кирилл не отказывает себе в удовольствии отца поддеть — вон оно что, в ожидании Елизаветы Владимировны причепурился да прихорошился. Хлебников волком на сына смотрит — не планировал обсуждать то, что испытывал к этой маленькой, не с ним уж точно. Кирилл плечо его сжимает — понимаю я всё, отец, тебе жизнь личную нужно устраивать, а такая девушка тебе — подарок небес.       Хлебников успокаивается, обнимает сына, любит всё же засранца. Но всё же — где Лиза? Кирилл лишь плечами собственными пожимает — не знаю, позвонила, сказала, что придти не сможет сегодня. А сам знает, конечно же — в больнице Лиза, надо сходить да посмотреть, как и что с ребёнком после всего, что она пережила. Кирилл зависает с улыбкой — скорее бы скрининг с определением пола. Он хочет, чтобы сестра у него была, крошка маленькая, её он точно сможет защитить. Братец — Толик — у него уже есть. И им всем не хватает маленькой девочки, так на Лизу похожей — а он чувствует, что так и будет — особенно отцу. Чтоб геройствовать перестал, чтоб для дочери делал всё, чего для него не делал.       А Иван Андреич ревнует — ишь ты, сын, заулыбался как при упоминании Елизаветы Владимировны. Кирилл смеётся и лишь рукой машет — конечно, отец, если бы я не видел, как ты изначально к ней относишься, то, может, и сам бы приударил. А что? Лиза — красивая, добрая, скромная, даже при её бойком нраве. Хлебников злится ещё больше — да что ж ты, сын, понимаешь? Но тоже машет рукой, глаза ладонью закрывает — не понял ещё, что происходит с ним, не помнит её, но всё же чувствует что-то, слишком сильно на любовь похожее.       Когда Лиза приходит на следующий день, он стоит у окна. Размышляет, силясь вспомнить — на каком этапе он застрял? Намекал ли Лизаньке как-то на то, что испытывает к ней отнюдь не дружеские чувства? Или же совсем не замечал её? Как сложно. Лиза окликивает позади:       — Иван Андреич, доброе утро!       Он оборачивается резко, а в глазах его — счастье до безумия разливается. Хлебников улыбается ей, одними губами произносит «Доброе утро!» и на койку садится, ноги почти не держат, рад ей очень.       — Простите, что не пришла вчера, — садится Лиза рядом и тонкими пальчиками берёт его ладонь в свои. — И простите, что не предупредила.       — Я ждал тебя, — произносит он спокойно, поднося её руки к своим губам, целуя их медленно, взгляда от неё не отрывая. — И я очень рад, что ты пришла сегодня.       — Иван Андреич… — только и может произнести она. Шокирована, видит в её глазах. Заторможено руки свои вырывает, мотает головой, пытается сказать что-то, но, кажется, воздуха ей не хватает, и уходит, почти убегает, скрываясь за дверью и оставляя его наедине с самим собой.       Что за реакция такая Хлебников не понимает. Это три-четыре или всё же четыре-три? Только на койку опрокидывается, едва не задев головой тумбочку и улыбается, глядя в потолок. Вряд ли реакция была бы такой, если бы он ей не нравился. Что ж, Елизавета Владимировна, будь что будет. Иван Хлебников воюет не на жизнь, а на смерть, а если дело касается той, которая ему нравится, так ещё и душу дьяволу продаст. Вот только дьявол в его голове один — и почему-то это сама Лизанька.       Он восстанавливает силы ещё неделю в больнице, а затем выписывается домой. В служебной квартире пусто и холодно, и не хватает чего-то слишком близкого и родного. К Елизавете он идти не решается — конечно, необходимо обговорить то, что с ним происходит. То, что с ней происходит. Почему на такие простые слова отреагировала так? Он вспоминает отрывками, что общался с ней на «ты», что, кажется, она была ему добрым другом, пирожками подкармливала, но никак не может понять, только ли это их связывало.       — Если ты упустишь её, — говорит Кирилл, навещая его вечером, когда Хлебников, как пыльным мешком пришибленый, смотрит на книги и шахматы ею оставленные, — то ты будешь ещё большим идиотом, чем я когда-либо тебя считал.       Ивану даже ругаться не хочется, машет рукой и снова в книги смотрит.       — Не помню я ничего. Как вёл себя с ней не помню, — утыкается лицом в ладони, пусть и не плачет, конечно. — Почти всё вспомнил. Лизу не помню.       — Пусть, — соглашается Кирилл, — но ничто не мешает тебе ухаживать за ней сейчас.       — Хоть ты расскажи! — почти кричит Хлебников, но Кирилл лишь смеётся — не скажу тебе ничего, сам мучайся, остальное вспомнил — и это вспомнишь. Иван вздыхает. — Чёрт с тобой. Попросишь ты у меня снега зимой.       Кирилл довольный сидит. Кирилл знает, что мечта его о сестрёнке маленькой явью станет чуть больше чем через полгода. Смеётся, представляет, что Хлебников поседеет, когда узнает. От радости, конечно. Верит в отца. Верит в любовь его к Лизе. Даже после всего, что с ними случилось.       Хлебников не может спать, по квартире мечется, зверем загнанным почти что на луну воет. Не знает, не помнит, но почему-то верит, что Лиза любит его так же сильно. В том, что сам её любит, не сомневается уже. И когда читает литературу, и когда пишет письма в горздрав, и даже когда Галаева звонит — всё о ней, все мысли о ней одной только. Будто бы мальчик совсем, а не ветеран медицинской службы, полковник, Герой России. Будто бы рядовой, только-только в армейку пришедший, девушку на дискотеке встретив, полюбил её сразу, мгновенно, безумно, до дрожи в коленях, и ничего не надо больше, лишь бы из части скорее сбежать да увидеть снова её.       Снова и снова небольшую квартиру шагами меряет. Приходит Заславский — выпьем? Иван отказывается, но не выгоняет, компанию морально составить может. Сергей интересуется его воспоминаниями — тебя, Заславский, помню, что врачом ты теперь, что помирились — помню. Смотрит Хлебников на коньяк жалостливо и почти с жадностью — нельзя, Лиза заругает, Лиза не поймёт. Стоп, а узнает ли Лиза? Конечно, узнает, он чувствует, что названивать ночью ей начнёт пьяный, хотя, может оно так и надо? Заславского под утро спать укладывает, а сам не спавши — не хочет, не может, надо всё обсудить, с ней обсудить надо. Может, обидел чем? Тогда бы и не приходила вовсе. Зачем это всё?       Из дома Хлебников выходит, не знает, куда податься, только ноги сами его ведут к дому Нарышкиной. Сидит у подъезда, в голове туман и мыслей шальных куча. На службу воинскую вернуться может, раз так ничего и не выходит? Но в последний почти момент перед тем, как решение судьбоносное всё же принять, видит дверь подъезда открывающуюся и Толика с Лизой из неё выходящих. Смотрит на него, да смотрит как-то с нежностью, а тот с криком «Дядя Ваня, пришёл, наконец!» на шею ему бросается, хотя Нарышкина Толю остановить пытается. Обнимает мальчонку, как сына родного обнимает, на колени сажает и плачет, плачет бесконечно. Пусть военный врач, пусть сильный, но вот же они — самые близкие его, он чувствует наконец. Лиза тушуется, места себе не находит, тихо Толику напоминает, что в школу пора. Хлебников с парнем на руках на ноги поднимается да рюкзак у неё забирает — нечего девушке тяжести носить. Нарышкина только кивает понуро, а он смотрит на неё, говоря взглядом одним тяжёлым — позже поговорим, мальчишку надо отвести, сама же сказала.       Идут не быстро, Толик прыгает, радостный, у Хлебникова только и спрашивает — где ты был и что делал? Иван плечами пожимает — в больнице валялся, Ваньку валял. Лиза улыбается, но тускло, да и вообще какая-то бледная. Хлебников Толика за руку держит да её под локоть поддерживает. Шепотки малышей у школы слышит — «Вон, гляди, у Толика какой папка! Высокий какой! И как на Толика похож», да сам себе смеётся. Вот оно, что ждало его в городе этом, в городе родном — папкой Толику стать да мужем матери его. Останавливается вдруг у школы резко, почти пошатывается — Лиза поддерживает, вон оно как бывает — битый небитого ведёт. Вспомнил кажется. Толик понимает по своему — довели до школы же, руку пожимает огромную своей маленькой.       — Ты придёшь сегодня? — спрашивает, в глаза чёрные своими огромными заглядывает. Хлебников кивает, улыбается, мальчишку по волосам треплет.       — Не стоит давать пустых обещаний ребёнку, Иван Андреич, — недовольно цокает Лиза, а он почти тащит её со двора школьного в парк ближайшим, молчит, что-то выдумывает.       — Я маленьких не обижаю, — говорит мирно, спокойно, сам на скамейку садится и её на колени к себе усаживает. Лиза смотрит как дикая, руку поднимает — ударить хочет? Хлебников смеётся и в шею её носом утыкается. — И тебя не обижу, маленькая моя.       — Иван Андреич… — начинает тихо, на коленях его трясётся, словно лист какой на дереве от ветра колышется. — Вы чего?       — Я пустых обещаний никогда не даю, — говорит отчётливо, каждое слово как монету чеканит. И ещё крепче её к себе прижимает, и губами к шее прижимается. А затем в ухо шепчет — горячо от его дыхания, даже слишком: — В какой ЗАГС пойдём?       Нарышкина с колен его подрывается, смотрит на него внимательно, в глаза улыбающиеся вглядывается, будто не верит в чудесное возвращение памяти. Он на ноги поднимается, плечи её сжимает вздрагивающие — заплачет вот-вот Лизанька его. И одними губами только, потому что сил нет в голосе высказать — «Я люблю тебя. Я помню, что люблю тебя».       А Лиза на носочки поднимается, к губам его тянется — наконец-то, вспомнил, не забыл, не поменял мнения в своём беспамятстве. Любит её. И она его любит. И чувствует Хлебников, что слёзы их смешиваются, и солоно на губах, и щиплет до боли, но остановиться невозможно. Плевать на людей проходящих, плевать на жизнь вокруг текущую — он нашёл семью, свою семью, ради которой сюда и вернулся.       — И всё же, — Хлебников губами в висок её утыкается, обнимает крепко, отпускать никогда больше не хочет, — в какой ЗАГС мы с тобой пойдём? Или ответ прежний — в любой?       Отстраняется Лизанька, и он даже пугается — не могла разлюбить, не успела бы, она же самая верная… Лиза только спиной поворачивается, глаз его видеть не хочет. Плечи вздрагивают снова, Хлебников развернуть её к себе хочет, но не даётся, маленькая и сильная.       — Вань, — он к спине её прижимается, руки на её руках, на груди сложенных, — мне сказать тебе надо…       — Только не говори, что пока я в больничке валялся, отдыхал, так сказать, ты за другого замуж выскочила.       Цокает Лизанька снова недовольно, не так ты всё, Ваня, понял. Немой вопрос в воздухе зависает.       — Я пойму всё, — продолжает, в руках его снова трясётся, ведь не боялась же его никогда раньше! — если вдруг тебе не нужно это, не готов или что-то такое, — тишина снова зависает, не понимает Хлебников ничего. Она вдыхает резко, шумно, духа набирается. — Я жду ребёнка. У меня девочка будет от тебя.       Он вдыхает следом. С силами собирается, руки её сильнее сжимает, а после свои на живот её осторожно перекладывает.       — Мы, — чётко говорит он. — Мы ждём ребёнка. У нас будет девочка, — и вдруг резко на руки её поднимает, кружит недолго — в положении же, вдруг чего, целует крепко да кричит на весь парк: — У меня дочь будет!       Лиза смеётся, крепче шею его сжимает. А его радость, безграничная, безбрежная зелёной волной её глаз накрывает. И хорошо так. И тут же сам себя обвиняет, в эту зелень всматриваясь — ну как мог хоть на секунду забыть о любви к ней? Ведь так очевидно, как ничто иное. Всё, что угодно можно забыть, себя самого, но не её.       — Прости, что без тебя, но я видела её, сердечко её маленькое слышала, — Лиза интонациями и правда извиняется — мол, прости, конечно, но сам виноват, что всё забыл. Он кивает согласно — понимаю, мол, тянуть нечего было, всё правильно сделала. За руку её берёт да ведёт до дома, до квартиры служебной холостяцкой, так некстати сейчас Заславским занятой. Не понимает Лиза, почему идут к нему, осторожно спрашивает.       — Ты всегда с паспортом, а мне дома надо свой взять. Справка есть же у тебя? — Лиза кивает нерешительно. Не верит почти в то, что происходит. Хлебников улыбается. Вспомнил же всё, вспомнил, где кольца приготовленные к росписи лежат. А сам боится — девочка его маленькая, может, заключение брака торжественное хотела, а он вот так, одним махом. Но Лиза руку крепче его сжимает и ходом в плечо его утыкается, довольная даже.       Заславский ещё не протрезвевший просится свидетелем, но Хлебников только смеётся. Позже, всё позже — и торжество, и пьянка на всю первую городскую будут, но сейчас не до этого, сейчас совсем не вовремя. Другое важно. Лиза, счастливая, хихикает только, тоже Заславского успокаивает — и правда, сначала нужно вернуть всё, как было. Хлебниковы всем составом точно займутся.       А в ЗАГСе смотрят на них, как на сумасшедших — куда вот вы двое, такие красивые да в брак законный прямо сегодня вступать собрались? Видно же, что эйфория у вас обоих, подумать может месяц всё же стоит? Полковник Хлебников отступать не собирается — не угрожает, конечно, но очень настаивает. Невеста у Вас бледная — плохо ей или вынуждаете замуж выйти? Хлебников закипает потихоньку, справкой тычет в лица регистраторов энергичнее. Беременна невеста, поэтому и важно как можно скорее жениться, чтоб вопросов у людей честных и не очень поменьше было. Сдаются почётные работники почётного органа, машут руками со словами «Разводиться будете — точно месяц придётся ждать», а Хлебникова уже разорвать готово от кретинизма их — уж чего, а разводиться точно не планирует.       Молодая Хлебникова из ЗАГСа на руках выносится мужем своим законным да отметить мороженым предлагает. Иван раздумывает — не заболела бы, но отказать жене теперь уже не может. Лиза только переживает — мамка заругает, будто с мальчишкой после дискотеки загуляла, и до дома вовремя не дошла. Хлебникову всё равно — с тещёй он справится, чай не первая, да и зять он у неё не первый уже. А быть хуже предыдущего у него вряд ли получится.       Скрывать от матери бессмысленно, и Лиза вроде уже с порога хочет всё ей рассказать, но Иван почти бесцеремонно — тёщу под белы рученьки, бутылку вина на стол и сам всё выпаливает.       — Дочь Вашу я люблю, Нина Степановна. Ребёнок у нас будет, семья большая, настоящая. И вообще, из ЗАГСа мы только что вернулись.       Руки мать вскидывает, а Лиза смеётся — она ж и сама никак не поймёт, устраивает зять её такой или нет. Всем хорош, да слишком несерьезным иногда кажется.       — Что ж, — заключает Нина Степановна задумчиво, — свадьба у вас когда получается? Через месяц или подольше.       Лиза нехотя из-за спины свидетельство о браке достаёт, а мать почти за сердце хватается. Смотрит на Хлебникова сурово — припомню тебе ещё, зятёк, успеем обсудить, и тут же взгляд её смягчается, снова глядучи на него — открывай вино раз так.       И видит Лиза, что хоть всё только начинается, но не всё так страшно. И мама к нему привыкнет, и со всеми трудностями они справятся. И больницу вернут, ведь с Хлебниковым иначе не выйдет. Смотрит на них с матерью да на Толика ничего не понимающего поглядывает — мальчонка вроде и радостный, но в растерянности. Толик осторожно подходит к Хлебникову да смотрит на него внимательно, как взрослый, и Ивану чудится, что слишком на Кирилла он похожий.       — Это я теперь могу тебя папкой называть, дядь Вань? — спрашивает смело, и в кухне становится слишком тихо. Нина Степановна с Лизой в растерянности переводят взгляд с мужчины взрослого на мужчину маленького и обратно. Хлебников горло прочищает и смотрит на Толика так же серьёзно, как и он на него, и руку протягивает.       — Если ты правда хочешь, то я буду очень рад, — произносит он негромко, и мальчонка кивает уверенно, руку его пожимая. Хлебников улыбается, волосы его ерошит да к себе прижимает. — Спасибо, сын, что принял меня в свою семью.       — Спасибо, папа, что ты у нас появился, — отвечает Толик, обвивая шею хлебниковскую, довольный и счастливый.       И знает Хлебников, что теперь он точно семью свою не потеряет, не оставит, не променяет ни на что на свете. И девчонку, так на Лизаньку его похожую, они Ниной назовут. Он будет настаивать. Чтобы тёща знала, что для семьи своей он теперь на всё готовый. Даже если придётся переступить через себя и свою гордость — полковник Хлебников всё сделает. Теперь точно всё.       Ему больше не приснится война. Больше никаких боёв. Никаких потерь. Единственная война, к которой он готовится — война с собственными страхами и предубеждениями. И он сделает всё, чтобы в ней победить. Даже если придётся бороться с собой.