происходящее в нью-йорке

      Матвей вряд ли осознаёт, насколько хорошо владеет навыком очарования и ведения фанбазы за собой: Саша ведь поначалу вообще терялся, как новорождённый котёночек, который ещё ничегошеньки не видит, и только Котков просветил его в тему фанфиков, шипперства и всего такого, а Матвею не нужны были никакие голосовые на полчаса с объяснением, что такое условные волкохольты. Матвей сам написал фанфик, даже не зная, что пишет фанфик, а Саше теперь страдать: временами он листал канал Матвея, находя те самые посты с отрывками знакомства Димы и Августа, хотя все зарисовки Матвея были перекинуты в избранное и закреплены как самый ценный материал. Может, Саше просто нравится следить за новыми постами Матвея, а может, это какое-то странное мазохистическое желание посмотреть на то, что никогда не будет принадлежать ему.       Иногда оставляет комментарии в инстаграме, иногда репостит в том же телеграме, иногда — лайкает в тиктоке, кусая губу.       Когда в среду вечером Саша видит входящее в телеграме, он, торопливо переодеваясь в домашнее (ну наконец-то!), одной рукой открывает уведомления и от волнения замирает.       Забавно обозначенный в контактах ещё со времен съёмок Матвей Хольтович пишет: «Привет! Извини, что отвлекаю, но агент Ford Models приглашает меня на закрытый показ мод в Нью-Йорке и обещает достать пригласительный билет на одного человека. Помню, ты говорил, что хотел бы побывать на таком мероприятии, вот я и подумал, что будет уместно пригласить именно тебя. Как смотришь на это?»       Как Саша смотрит на это? Боже.       Дрожащими руками он набирает ответ, соглашаясь, пожалуй, слишком живо для человека, у которого должен быть график съёмок, но Саша пока не стремился брать новые роли, впрочем, как и Матвей, если исходить из того, что он мотается по модным показам в другие страны. Ещё и приглашает Сашу. Почему он? Почему не кто-то другой из каста или тот же Рома?       Матвей Хольтович кидает забавный котячий стикер с пальцем вверх, а затем: «Я рад! Пригласительное тебе вышлют по почте, в электронном виде оно не существует, поэтому нужен твой адрес. Полетим вместе? Могу взять два билета за свой счёт))».       Ну нет! Саша чуть не отбрасывает телефон подальше не то от возмущения, не от смущения. Уж билет себе он может позволить, но надо бы взять на соседние места, это да, а там ещё и с пересадками… Они договариваются быстро, потому что Саша особо не спорит, готовый сдвинуть все дела подальше, лишь бы оказаться рядом с Матвеем снова, а затем происходит нечто невероятное: Матвей спрашивает, как дела, потом — чем занимается, так и переписываются до двух ночи, Саша с удовольствием смотрит кружочки из зала и закатывает глаза, когда Матвей говорит, что уходит только под полночь.       Удивительно, насколько становится проще уснуть, представляя Матвея в дизайнерских костюмах при свете софитов.

***

      В приглашении значится дата через полгода, и, хотя они с Матвеем это обговаривали, для Саши все равно странно держать в руках картонку, которая пригодится спустя несколько месяцев, ведь он уже воодушевился и был готов собирать вещи в этот самый момент.       Саша отправляет фотку пригласительного и своё счастливое лицо, потому что так уж вышло, что они с Матвеем начали общаться регулярно: если раньше контакты — особенно по переписке — происходили не то чтобы слишком часто, ну, раз в месяц и по праздникам, это если очень условно, то теперь они писали друг другу минимум раз в неделю, что, учитывая работу, домашние заботы и другие аспекты взрослой жизни, было удивительно.       Ах да.       Каждую ночь Матвей обязательно желал спокойных снов. Саша в ответ, глупо улыбаясь, печатал «доброе утро» сразу после пробуждения.       Как-то так.       Сложно поверить в то, что Матвей такой открытый и искренний с ним, потому что хочет проводить время вместе, но других объяснений не находится: он слишком занятой человек, чтобы уделять так много внимания Саше, а Саша — слишком нервный, чтобы позволять себе привязываться. В итоге и получается, что Матвей все полгода потихоньку, понемногу, шаг за шагом заставляет Сашу открываться в ответ. Редкие встречи при совпадающих выходных — это тоже подкупает. Звонки, видео, мемы, шутки, снова звонки и много-много планов.       В день вылета Саша едва не пишет сухое извинение с отказом о поездке, но последним сообщением от Матвея висит милый стикер ждущего котика, и Саша просто не может заставить себя разбить всё, что они заимели за эти полгода, всего парой слов, поэтому набирает только: «Вещи уже собрал! Кто к кому на такси приезжает?»       А у самого сердце больно ухает где-то под рёбрами.

***

      Нью-Йорк красивый.       Саша отсылает фото маме по вайберу, подписывая каждое небольшой предысторией, потому что знает, как ей интересно, а иногда в кадре мелькает Матвей, про которого она тоже часто спрашивает. Это смущает — почему-то.       Матвей водит его к Статуе Свободы, отвозит в том же Манхэттене к Эмпайр-стейт-билдинг, мешая русскую речь с английской, иногда переходя на французский.       — Извини, — Матвей смеётся, — главный дизайнер на этом показе — Жан-Поль Готье, он француз, ну, как ты уже понял, так что я с ним стараюсь говорить только на французском.       — Блин, даже стыдно как-то, что я иду на такое мероприятие, совсем не разбираясь в теме, — неловко делится мыслью Саша, оглядываясь по сторонам Бруклинского моста, чтобы подметить наиболее красивое место для фото, но всё равно голова снова и снова поворачивается на Матвея. Ну… Матвей и правда самая прекрасная достопримечательность. Не только Нью-Йорка вообще-то. — А много вообще людей будет?       — Нет, — голос у Матвея бархатный, буквально ласкает уши, как сладостная патока, — самый минимум на самом деле. Это довольно, м-м, смелый показ, который можно расценивать даже как заявление обществу. Приглашённые журналисты смогут опубликовать материал лишь по согласию всех моделей, иначе их ожидает судебный иск. Вот так.       — Ого, — Саша даже тормозит ненадолго, чем привлекает внимание Матвея, который вопросительно склоняет голову, тоже замедляя шаг, — что же там такого будет? Господи. Я думал, мой край — это не палить сюжетные повороты фильмов в прямом эфире, где вырезать нельзя, а тут судебные иски.       — Всё не так серьёзно, — улыбается Матвей. В уголках глаз паутинкой собираются морщинки, которые уж точно не портят идеальное лицо. Эй, Давид, двигайся живее, у тебя есть конкурент. — Показ заявлен как вызов, но будет расцениваться таковым лишь за пределами либеральных стран, где нет притеснения граждан, так что здесь, в США, уж точно никто не удивился бы, а вот… Среди нас есть уроженец Нигерии, где за такое его вполне могли бы казнить.       — С каждым предложением всё хуже и хуже, — нервно бормочет Саша, — ладно, доверюсь тебе. Господи, уже завтра… Я не готов.       — Саша, это ведь не ты будешь в дорогущем дизайнерском костюме исполнять дефиле перед вспышками камер, выдохни, да? Хочешь, возьмёшь меня за руку? Помню, ты говорил, что они у тебя постоянно трясутся.       Он запомнил.       Матвей вообще помнит слишком много мелочей о Саше — и это тоже пугает, а ещё пугает реакция собственного тела на произнесённое с особым ударением имя. Ещё никто никогда не называл Сашу так же… Даже слово трудно подобрать. Так же тягуче. Пожалуй, даже томно.       — Порядок, — успокаивает его Саша, — если возьмёмся за руки, то я буду постоянно переживать о том, что ладони потеют, а это приведёт к ещё большим нервам.       Матвей качает головой.       — Как тебе будет комфортней.

***

      Саша ожидает чего-то… другого. Однако адресом, как оказалось, является отель: название «chelsea» светится неоновыми буквами, и Саша делает напряжённый шаг вперёд, выходя из такси в полном одиночестве, потому что Матвей уехал ещё по утру, что неудивительно, и всё-таки в номере их отеля (не такого роскошного, как этот…) одиноко без мелькающей туда-сюда высокой фигуры.       Господи, эти охранники превосходят в размерах даже Трушина.       Саша дрожащими руками протягивает пригласительное, показывает паспорт и ждёт, когда его имя найдут в списке гостей, а затем ступает внутрь, где оказывается ещё двое охранников с металлоискателями, подозрительно похожими на те, что Саша видел, когда давно-давно сдавал ЕГЭ. Его вежливо просят отдать всю записывающую и снимающую технику, так что становится ещё больше похоже на какой-нибудь экзамен, но Саша покорно отдаёт телефон, который прячут в специально отведённую коробочку с его именем. Ого. Ладно.       Людей действительно не так много, как ожидается от показа мод, уж тем более с учётом того, что одним из дизайнеров является Жан-Поль Готье, о котором Саша на днях прочитал всю существующую в интернете информацию.       Он следует к своему месту, присаживаясь перед выстеленной бархатной дорожкой, — господи, даже не подиум, как привык представлять Саша из-за массмедиа, — люди по другие стороны его рук воодушевлённо перешептываются на английском и французском, и Саша чувствует себя лишним, но там все резко затихают: включаются софиты вместе с музыкой.       Саша впивается в подлокотники до побелевших костяшек.       О.       Оо…       Теперь ясно, что Матвей имел в виду под «заявление обществу», потому что вперёд смелой походкой шагает мужчина, напоминающий чем-то Кирилла Зайцева, а на нём… платье. Красивое, конечно, ещё и видно, что сидит идеально, значит, шили именно под такие мерки, если вовсе не прямо на него. Вау. Дыхание замирает.       Показ оказывается не лишён девушек, но на них уже либо костюмы мужского кроя (впрочем, точно так же идеально обтекающие все изгибы тела), либо до неприличия открытые и короткие платье, юбки и шорты, как и на некоторых мужчинах, и Саша с жадностью следит за каждым дефиле, ожидая, когда же выйдет Матвей.       И Матвей…       …выходит,       н а п р о ч ь       лишая Сашу кислорода.       В эпатаже, сочетающимся с особой изысканностью и сексуальной неоткровенностью, Саша узнает работу Готье: корсет, расшитый драгоценными камнями, плотно сидит на стройном теле Матвея, юбка из полупрозрачного материала, в подоле украшенная кружевом, не скрывает длинных ног и даёт разглядеть чулки, впивающиеся в кожу, каблуки чёрных туфель звонко отстукивают даже сквозь бархат ковровой дорожки, а макияж на лице подчёркивает, вопреки всяким ожиданиям, именно маскулинность. Всего один раз глубокий взгляд Матвея задерживается на Саше, который ощущает себя запертым в живой пульсирующей клетке, где нет ничего, кроме МатвеяМатвеяМатвеяМатв…       Он уходит.       А Саше приходится остаться.       Ему сложно смотреть на остальных, когда в голове вертится один конкретный человек, но он уговаривает досидеть положенное время, и лишь в тот момент, когда все начинают подниматься с мест, к нему подходит Матвей, всё ещё облачённый в миллионы долларов.       — Пойдём в гримёрку? — горячо шепчет он в ухо Саше и ведёт руками, укутанными в облегающие длинные перчатки, по плечам, и это прикосновение жжётся даже через два слоя ткани.       Саша сглатывает и молча кивает, потому что на слова сил не остаётся.

***

      Замок щёлкает. Они заперты изнутри с лёгкой подачи Матвея, но Саша наоборот ощущает, что наконец-то выбрался из клетки; может, потому что оказался рядом с Матвеем, о котором не мог забыть с тех пор, как увидел… Нет, не только среди расставленного света и приглушённой музыки, — с тех самых пор, как увидел впервые, но именно этот показ мод стал катализатором для вспыхнувших чувств, которые Саша так старательно отрицал всё это время.       — Ну… — голос у Матвея волнительный. Боже, это не он тут сходил с ума, ёрзая по стулу. — Как тебе?       — Я понял задумку, — кивает Саша, усаживаясь на мягкий диванчик в углу и закидывая одну ногу на другую, потому что у него начинает позорно вставать, а это уже лишнее, — но почему… То есть… Может, это стереотипы, но разве не должен быть нормальный подиум? Или что-то вроде этого.       Матвей смеётся, пожимая плечами, из-за чего приподнимается грудная клетка, оголяя соски, прятавшиеся под плотным корсетом.       — Организаторка ярая фанатка Американской истории ужасов, а там есть сезон, где показ мод проводится прямо в отеле. Дизайнерам понравилась задумка, но отель в Лос-Анджелесе, где снимался сериал, отказался закрыться на целый день и потерять прибыль, так что пришлось искать место в Нью-Йорке.       — Я не смотрел, — признаёт Саша, внимательно наблюдая за тем, как Матвей усаживается рядом и закидывает руку на спинку дивана прямо за Сашей, это выглядит почти как объятие. — Не очень люблю ужастики, нервов мне и в жизни хватает. А ты согласился из-за денег или взглядов? Ты разделяешь видение мира, которое отражается в этом показе?       Матвей щурит глаза.       — Это ты так тонко пытаешься узнать, не гей ли я?       — Нет! — щёки краснеют. Ну блин. — Мне просто интересно.       — Мне нравится мысль, вложенная в эти образы: вещи нельзя делить на гендеры или пол, ведь это просто ткань, а девушки вольны одеваться так, как хотят, и короткие наряды вовсе не означают, что они получают удовольствие от приставаний. Корсет, меховое манто и бархотка являются данью уважения моде начала двадцатых годов, однако мистер Готье специально сделал мужской покров, акцентируя внимание на том, что одежда, традиционно являющаяся женской, может хорошо и непошло смотреться даже на мужчине, а макияж намекает на то, что я всё ещё остаюсь именно мужчиной, который вполне может быть цисгендерным гетеросексуалом. Стереотипы только мешают развитию нашего закостенелого общества. Как ты заметил, большинство моделей — это выходцы из более консервативных стран, запрещающих гражданам быть тем, кем они хотят, и это тоже было сделано намеренно. Идея может показаться банальной, но, если вдаваться в подробности, сразу становится понятно, что аудиторией должна выступать публика, отвергающая саму мысль о гендерной нейтральности.       Губы пересыхают. Саша жадно ловит каждое сказанное слово и впитывает в себя, однако кое-что цепляет его больше всего и вызывает очень волнующий вопрос.       — Ты остаёшься мужчиной, который вполне может быть цисгендерным гетеросексуалом. «Может быть» подразумевает, что точно так же «может быть» ты всё-таки не цисгетеро.       Матвей улыбается: уже не так тепло, а больше лукаво, становится похожим на лисицу, замышляющую явно что-то по крайней мере недоброе, а по большей — подлое, и Саша опять ощущает, как сердце пропускает пару ударов.       Бум-бум. Стоп. Бум. Как морзянка.       — Верно подмечено. Но для меня гендер и ориентация — просто очередные ярлыки. Я понимаю, почему они так важны для некоторых людей, но у меня нет проблем с идентификацией себя и своей личности, так что я не использую подобные термины. Меня привлекает в первую очередь личность, а не физическая составляющая.       — Я понимаю, — переходит на шёпот Саша и облизывает губы. Взгляд Матвея крепко вцепляется в это короткое движение. — Мне тоже нравятся… люди. Умные люди.       — Для этого тоже придумали название, — кивает Матвей, — но опять же: ярлыки.       — Наверное, — тушуется Саша, хотя больше всего ему сейчас хочется просто прижаться к Матвею, ощутить ребристость бриллиантов на корсете и бархат перчаток. — Но почему некоторые мужчины тоже были в… довольно открытых нарядах? Даже у тебя ткань просвечивает всё… Всё.       Саша сглатывает, стараясь не думать о том, что под юбкой разглядел не только чулки, но и стринги.       — То есть, знаешь, к мужчинам ведь не пристают, так к чему эта откровенность?       — В твоём вопросе уже есть ответ. Это наглядное сравнение того, как общество относится к мужской наготе и женской. Голый торс у мужчины — норма, однако если женщина — упаси, боже! — вдруг посмеет не надеть лифчик, то кругом непременно будут смешки, а всё из-за объективизации, в том числе против которой выступает этот показ мод. Важен принцип активного согласия даже в таких мелочах: кому-то ведь действительно нравятся приставания в качестве прелюдий, но это должно происходить уж точно не на публике и не должно поощряться окружающими, так что даже подобные, м-м, игры необходимо обговаривать с партнёром или парнёршей.       — И как ты относишься… к приставаниям по согласию? — вопрос вырывается быстрее, чем Саша успеет подумать.       — Напрямую, — тоже переходит на шёпот Матвей и склоняется ближе к Саше, — если, конечно, ты спрашиваешь с намёком на продолжение.       — Боже, — выдыхает Саша, — мне надо подышать!       Матвей тут же отстраняется, позволяя Саше выскользнуть из гримёрки, задержавшись лишь у двери, чтобы открыть замок.

***

      В это время года в Нью-Йорке достаточно тепло даже без верхней одежды, но у Саши всё равно бегут мурашки по коже, как при морозе в Санкт-Петербурге или Москве, наверное, это от нервов; впервые с подростковых лет хочется закурить что-то тяжёлое, отцовское, однако ни кошелек, ни паспорт Саша не взял, да и он не в курсе, где тут поблизости магазины, а если бы и был в курсе, то точно потерялся бы по пути. Без Матвея сложно ориентироваться в чужой стране.       Телефон, который он успел выпросить у охранника в честь завершения мероприятия, в кармане джинсов (тоже дизайнерских и дорогих; одолжил у Матвея, чтобы не позориться среди высших слоёв общества) вибрирует, и Саша дрожащими пальцами вытягивает его, заранее зная, от кого пришло сообщение.       Саша сразу набирает номер, потому что его пальцы не способны напечатать что-то внятное.       — Я тебя напугал, извини, — тут же тараторит Матвей.       — Нет, — успокаивает Саша, улыбаясь, — я сам себя напугал. Дай мне две минуты, я вернусь. Не переодевайся пока.       Последнюю просьбу он шепчет особенно интимно, на что Матвей горячо выдыхает и, путаясь, отвечает на французском, в котором различается явное согласие.       Принцип активного согласия, да?       Саша усвоил этот принцип как никто другой.

***

      Матвей встречает прямо на пороге: явно ждал.       — Больше сбегать не буду, — обещает Саша, захлопывая за собой дверь и проворачивая замок, а затем делает шаг к Матвею, тяжело дыша, — если только ты не попросишь.       — Я попрошу поцеловать меня.       Саша счастливо тянется к его губам: это оказывается сложнее, чем предполагалось, ведь с каблуками Матвей ещё выше низкорослого Саши, и приходится встать на мысочки, чтобы просто закинуть руки за шею, целуя с напором и желанием. Матвея клонит назад, и они вместе неловко шагают до несчастного диванчика, где Матвей вдруг дёргает Сашу, чтобы заставить его сесть.       — Наряд ни в коем случае нельзя портить, — поясняет Матвей, приподнимая подол юбки и опуская края чулок так, чтобы колени оголились, а затем встаёт прямо меж разведённых бёдер Саши, — но так мы точно ничего не повредим. Мне придётся проглотить всё до последней капли, чтобы не пачкать ткань, хотя, признаюсь, я бы с радостью посмотрел, как бы твоя сперма смотрелась на этих бриллиантах.       Саша откидывает голову, вплетая руки в волосы Матвея. Идеальная укладка портится, но каким-то образом делает Матвея ещё более красивым, и Саша обкусывает губы, чтобы не стонать слишком откровенно, когда чужие пальцы тянут язычок ширинки.       — Мне также нельзя работать руками. Они в перчатках. Только рот, да?       — Господи, — выдыхает Саша, — как ты вообще можешь говорить такие вещи так спокойно?       Матвей улыбается и осторожно хватается за края нижнего белья, чтобы потянуть его и оголить крепко стоящий член, заставляя Сашу почти растекаться по мягкой обивке.       Помада оказывается достаточно неводостойкой, чтобы оставить красные следы, которые Саша замечает лишь в тот момент, когда решается опустить голову, глядя на то, как тугой горячий рот натягивается на член. Глубокие темные глаза Матвея ни на секунду не закрываются, полностью сосредотачиваясь на лице Саши, и от этого по коже бегут мурашки. Саша осторожно дёргает короткие прядки в намёке и слышит поощрительное мычание, которое вибрацией проходит по всему стволу. Саша старается нежно держать ритм, но в итоге всё равно делает слишком резкие и жёсткие движения, из-за чего Матвей давится, отстраняясь и кашляя со слезами на глазах и весёлой улыбкой на губах.       — Да ты пионер, — дразнит Матвей и касается языком влажной головки, чуть проникая в уретру, — не терпится?       — Тебе стоит использовать свой рот… — Саша отчаянно стонет. — Блин, у меня так не получается. Я чувствую себя глупо.       — Тогда не надо утруждаться. Просто доверься мне.       — Вообще-то я уже доверился, — смущённо бормочет Саша, всё ещё не зная, как отвечать на такое. Не то чтобы он девственник, но темы секса и отношений были для него чем-то далёким и непонятным, временами даже отталкивающим.       — Это должны быть грязные разговорчики, а не душевные, — закатывает глаза Матвей, но всё равно почему-то улыбается.       — Извини.       — Всё в порядке, мне даже нравится.       Саша обратно вплетает пальцы, и Матвей понимающе склоняется, чтобы вернуться к члену, но на этот раз они оба действуют неторопливо, почти мучительно медленно, зато со вкусом, и Саша не смеет снова откидывать голову, иначе пропустит такое восхитительное зрелище.       Матвей старается обвести каждую венку языком, будто пытаясь свести Сашу с ума окончательно, хотя — казалось бы — куда дальше, но, видимо, это ещё не предел, потому что от неторопливого и интенсивного темпа становится так хорошо, что даже плохо, но всё ещё хорошо, но… Внутри всё сжимается.       — Можно кончить тебе на лицо? — спрашивает он, касаясь подушечками пальцев нежных щёк, растянутых членом. — Обещаю, ничего не попадет на наряд.       Матвей отстраняется с влажным звуком, и прямо от его губ к головке тянется вязкая ниточка слюны. Он прикрывает глаза и высовывает язык, и, если с этого не написать картину, мир точно рухнет, но сначала необходимо украсить красивое лицо ещё кое-чем… Саша одной рукой всё ещё касается щеки, ощущая кожей пудру, а другой торопливо додрачивает себе, едва не теряя способность дышать от того, что видит перед собой.       Он громко стонет, когда белёсые капли оказываются на лице Матвея: даже на ресницы попадает, но в основном Матвей ловит всё языком, слизывая потёки с губ. Саша спешит сползти с диванчика на колени рядом с Матвеем, чтобы утереть следы с глаз, и от этого тушь растекается, смазываясь со спермой; Саша, движимый странными инстинктами, широко лижет щёку, на которой начинают застывать белые следы.       — Ты как? — шепчет Саша, прислоняясь лбом к лбу Матвея.       — Надо успеть снять всё это, а потом поедем в отель. Я тебе покажу, как я.