Сигареты и нежность

      Дженни в детстве не понимала в полной мере, кто она такая. В подростковом возрасте появились сотни вопросов без ответов, рой в голове и постоянные мешающие чувства, которые порой разрывали на куски. Она сомневалась во всём: внешность, привычки, семья, ставила под сомнение друзей и очень надеялась, что никто не думает о ней плохо, ведь она, наоборот, думала обо всех только хорошо. Жизнь ударила её с размаху, с разворота и с ноги, когда понадобилось в школе впервые снять розовые очки, выдрать их вместе с кожей, а потом уйти зализывать глубокие раны.       В тот год умерла Чеён и её бросил Чонгук. Первая была её лучшей подругой, второй — любимым парнем.       Чеён была жизнерадостной, прикрывала все чувства улыбкой и желанием жить, но лишь её психолог и родители знали, что жить ей не особо-то и хотелось. Травля в школе, избиения старшеклассницами, непонимание родителей, скачущие гормоны и попытка её обворовать сделали своё. Успеваемость упала, психика покорёжилась, она стала курить, а потом связалась с плохой компанией, которая превратила её жизнь в ещё больший ужастик без упоминания плохой концовки, потому что девушке на момент смерти не было и пятнадцати лет. Ей продали метамфетамин, когда захотелось попробовать нечто большее в жизни, она не рассчитала с таблетками и получила передозировку. Нашли её, уже мёртвую, лишь на следующее утро в собственной комнате, где стоял запах рвоты и крови. Она ушла тихо, одиноко, и даже родители не слышали, как ей было плохо, как её тошнило. Бедная Чеён.       Дженни стояла на похоронах сама не своя, прижималась к Чонгуку, будто бы он был последней её опорой в жизни. Опорой, которая развалилась ровно через неделю: Чонгук убежал к знойной красавице Лалисе по первому зову, по первым слезам Дженни, и чтобы забыться, Ким решила, что надо начать курить. Все события жизни накладывают свой отпечаток, и смерть Чеён с предательством Чонгука легли клеймом на душу. Душу, которая скоро почернела и стала пахнуть сигаретным дымом. Ей нравились тонкие, истинно женские, но самой никак не купить — потому и упрашивала многочисленных взрослых приобрести ей пачку, а потом исчезала в ночи. Кажется, Дженни перепробовала все вкусы, но вкуса к жизни так и не обнаружила.       Или его в принципе не найти?       — А ну бросай, — и Дженни скорее по привычке, чем по какой-либо другой причине бросила сигарету на лужайку, практически сразу вскакивая на ноги и начиная её топтать. Случится пожар, если она так не сделает. — Что ты себе позволяешь?       Это Мин Юнги. Его имя ударялось о нёбо, скользило по языку и ухало прямо в обезображенные курением лёгкие, где проникало в каждую альвеолу и оставалось там навсегда. Сколько они говорили — не счесть, сколько курили вместе — тоже, он смотрел на неё уставшими глазами, она же выдыхала дым серыми искусанными губами. Такие одновременно похожие и разные, оба тени в мире, полном солнца, и вместе с тем самые маленькие звёзды на небе, которых никто не видит. Юнги долго наблюдал за Дженни. Потом они покурили вместе. А потом и познакомились. Людям, которые курят, чуждо знакомство по типу «как тебя зовут? Интересное имя, давай дружить!», они делят одну сигарету на двоих, а через время впитывают с опасными для организма веществами то самое имя, которое можно было узнать раньше. Имя Юнги вырезано под языком Дженни и кровоточит ядом. Имя Дженни у Юнги с обратной стороны глазниц — транслируется даже в те моменты, когда он ласкает волосы Джису, давней подруги, которая порой у него любила оставаться на ночь.       К Джису он не чувствовал ничего. Зато к Дженни — слишком многое.       — Из-за тебя опять сигарета просрана, — Дженни огрубела со временем, не сразу, и сейчас смотрела на Мина вызывающе. Ей восемнадцать, она недовольна своей жизнью и хочет многое изменить. Юнги же — двадцать, он устал от этой жизни и просто ищет человека, который его излечит. — У тебя какие?       — Lucky strike, ментол и ягоды.       — Ненавижу ментол, а ещё больше ненавижу тебя, потому что ты заставил меня выбросить последний шоколадный Chesterfield.       — Так курить-то будешь?       — Буду, раз предлагаешь.       Юнги знал, что эта грубость выработанная, выплаканная многими литрами слёз после смерти лучшей подруги и предательства парня. Дженни сама рассказала ему всё на одной из вечеринок, которые постоянно организовывал Тэхён в загородном доме своих родителей. Потом пожалела. Потом покурила. И решила ненавидеть Юнги за то, что он так много о ней знал. Ей проще ненавидеть, чем поговорить внятно (как бы сказала Джису, «без хуя во рту»), ей проще бросить всё, махнуть рукой, а потом злиться. Но злости не хватит, если она будет ненавидеть каждого, кто приближается, оказывается рядом и стреляет сигарету.       — Вижу, ты совсем не в настроении. Не получилось что-то?       — Отвали.       — Сегодня годовщина со смерти Чеён?       — …да.       Пак Чеён умерла как раз вот в такой же день: закатывалось солнце за горизонт, звёзды начинали светить на небе, а кругом было спокойно-спокойно. Сегодня тоже всё было относительно спокойно, если бы не Юнги, появившийся на лужайке около её собственного дома. В самом деле, он принадлежал именно Дженни — родители хотели, чтобы она научилась быть самостоятельной, потому подзатянули ремни и купили второй дом чуть за чертой Сеула, на природе, чтобы дочь пришла в себя и научилась жить по-настоящему. Только «настоящая» жизнь ударила работой, после которой девушка приходила выжатой, успеваемость упала, а ещё рядом появился такой странный и тоже работающий Мин Юнги.       — Ты часто думаешь о ней? — Дженни подожгла сигарету своей зажигалкой и кивнула. — И что именно ты о ней думаешь?       — Что она была очень хорошим человеком, но жизнь её задавила. Да, я жалею, что осуждала её за то, что она решила попробовать наркотики, но я не знаю, что она чувствовала, что даже пришла к ним добровольно. Правда, это её и погубило, — Юнги не ожидал такой тирады, поспешил сделать затяжку и посмотрел на профиль Дженни. Сосредоточенная, строгая, она выглядела чуть старше своих лет, но сейчас была без косметики и такой домашней, что хотелось обнять и стоять рядом, глядя на ярко-алый закат с примесью сладких тонов персика. — Всех нас что-то губит. Одного — сигареты, другого — наркотики, третьего — любовь. Я не вправе диктовать всем и каждому, как жить. Сами набьют шишек, сами поймут, что с ними не так, сами пойдут оттачивать себя до идеала.       — А ты хочешь стать идеальной?       — Пыталась, — новая затяжка, ментол перекатился к корню языка при вдыхании, — но мне это не надо. Я буду просто работать над собой, чтобы жить дальше, но я и идеал — разные понятия. Даже слишком. Я на одной стороне магнита, это понятие — на другой. И мы, как понимаешь, не сойдёмся.       Юнги нравилась Дженни, потому что после всего, что произошло в нежном подростковом возрасте, она держалась особняком. Да, с кем-то дружила, но эта дружба была поверхностной, ни с кем не встречалась, но то и дело всплывали слухи, что то она с Чимином под ручку гуляла, то «особым образом» получала A+ у учителя Кима Нам Джуна по английскому языку. Дженни лишь смеялась над этими нелепыми доводами: с Чимином они относительно подружились и он водил её на вечеринки к Тэхёну, а учитель Ким просто видел её способности и знал, что она некоторую часть своей жизни прожила в Новой Зеландии. Вот и всё, вот и весь секрет.       — А со мной бы ты сошлась?       — Что, прости?       Дженни украдкой бросила взгляд на Юнги: тёмные волосы, белая кожа, выглядел как неформал и говорил такие вещи, от которых мороз по коже да страх под коркой мозга. Ни с кем ей не хотелось «сходиться» после предательства Чонгука, который долго времени с Лисой не провёл, бросил её, как только перешёл в новую школу, но почему-то Юнги часто оставался у неё дома. Ким стелила ему в гостиной, подальше от себя и разрывающегося от непонятных чувств сердца, а наутро, куря в комнате под открытым окном, жалела, что Юнги провёл ночь не рядом. Но она молчала. Юнги всё же пущен ядом под её кожу и медленно-медленно губит, как и сигареты. Чёрт побери, какая всё-таки сложная ситуация. И как же всё-таки ей непонятно, что она к нему чувствует.       — Да не извиняйся, — Дженни закрыла рот — точно, как всегда, он в любом случае перевернёт её фразу к себе, как надо, — ты девчонка красивая, мы вместе курим, а ещё я у тебя порой ночую.       — Не зазнавайся, «у меня» ты не ночуешь. Ты ночуешь в моей гостиной.       — Почему же не могу разделить с тобой кровать?       — А это ты у Джису спроси — она тебе член откусит, как узнает, к кому ты порой от неё сбегаешь.       Между Дженни и Юнги не было ни единого поцелуя, ни единого объятия и даже ласкового пожелания доброй ночи. Ким всегда уходила, на ходу снимая домашний халат, наверх и за ночь не слышала абсолютно ничего. Юнги, кажется, засыпал в её гостиной сразу и не отсылал никому даже голосовых сообщений, спал как убитый и с готовностью мог сказать, что у Дженни хоть и жёсткий диван, но самый приятный, хоть и холодно, но изнутри ему тепло, и пускай девушка с утра смотрела на него с выражением лица а-ля «уходи отсюда, зачем ты мне такой нужен», он не спешил уходить, если не его смена и не надо в школу. Дженни хорошая. Просто порой забывает о том, что она может кому-то всё-таки нравиться.       — У нас с Джису ничего нет, — склонил голову к плечу Юнги, — абсолютно. Она сама ко мне бежит, если хочет секса.       — А ты и не против.       — Да, я не против, если она сама того хочет. Но я лежу пластом, она сама всё делает.       — Кончаешь ты всё-таки от удовольствия с ней.       — Завидно? Хочешь сама кончить от удовольствия со мной?       Дженни чертыхнулась, бросила окурок в банку, наполненную водой, и вскочила по крыльцу в прихожую, но дверь не закрыла. Это означало одно — она надеялась (или же хотела), чтобы Юнги сам закрыл эту дверь. Только вот находясь внутри или же снаружи — он сам не понимал. Дженни как туман, её не обхватить руками, не потрогать, но ему хотелось. Именно поэтому он зашёл в прихожую и закрыл дверь, запирая её на замок. Снял кроссовки и куртку повесил на крючок, надел специально будто для него приготовленные тапочки, потому что пол холодный, и пошёл в гостиную. Бинго — она расстилала ему. Знала, что общественный транспорт уже закончил своё расписание, ведь лето и темнеет поздно — уже так-то практически полночь, а завтра в школу не надо, а такси Юнги не закажет.       — Я могу поцеловать тебя и пожелать тем самым доброй ночи? — на диван полетела какая-то старая отцовская растянутая футболка — Мин спал в ней каждый раз и каждый раз она пахла гелем для стирки. Такой знакомый аромат пиона, он обволакивал каждую вещь Дженни. Надев футболку, можно представить, что это сама Дженни обнимала его, прижимая голову к крепкой мужской груди.       — Обойдёшься.       Но сама слегка задела пальцами его руку. Специально или нет — Юнги не знал. Но он уже хотел оказаться в кровати рядом с Дженни.       Девушка умылась и легла спать — в душ сходила за пару часов до этого; но сон почему-то не шёл и не хотел никак давать о себе знать. Кровать у неё была полутораспальной, развалиться можно при желании, раскинув руки-ноги, но даже в максимально расслабленном состоянии не хотелось закрывать глаза. Там, внизу, был Юнги, снова тихий, как амбарная мышь, и незаметный, как пылинка в кристальной чистоте. Ей почему-то хотелось, чтобы он был рядом.       Но всё же на лестнице послышались шаги, а потом в дверь аккуратно постучали. В доме они одни. Так мог сделать только Юнги. Неужели услышал сердечный зов?       — Заходи, — девушка села на кровати, притянула к себе одеяло и во все глаза уставилась на парня. Он был в уличных штанах и в той самой затасканной футболке. Чёрт, надо посмотреть в глубинах шкафа, есть ли старые отцовские шорты — да, они свалятся с юношеских тонких бёдер, но хотя бы не будет такого неудобства. — Ты тоже… не можешь уснуть?       — Твоего запаха рядом не хватает.       — Сигаретного? Могу организовать.       — Нет. Твоего тела.       А это уже было на уровне признания в любви.       Дженни отогнула одеяло, приглашая к себе Юнги, и тот с готовностью лёг рядом, расстёгивая штаны и сбрасывая их прямо на пол. Он не накрылся предложенным одеялом, просто лёг лицом к девушке, не обнимал её, никак не касался, но почему-то самой Ким хотелось, чтобы он крепко держал её за талию, прижался, показал, как может любить. Он же любит? Почему-то все его сегодняшние слова говорили только об этом. Да и в глазах его любовь, щенячье обожание и преданность, перемешанная с сигаретным дымом и клубничным парфюмом Джису, которая каждый день в школе на его шее вешалась.       Странная эта Джису. Чувствовала же всеми фибрами души, как ему всё равно, и продолжала насаждать, давить дыханием с ароматом страдания и опускаться на колени, когда Юнги её совсем не хотел.       Он хотел только Дженни. Она закалывала волосы наверх так, как ему нравилось, улыбалась так, что вскрывалась грудная клетка, а ещё была прилежной ученицей, которая не позволяла себе спать даже на самых скучных уроках. Их разделяло лишь тёплое одеяло, потому что девушка мёрзла даже летом, и миллиметры одежды, которые хотелось преодолеть. Хотелось чувствовать её кожа к коже, дыхание к дыханию, губы к губам и руки к рукам. Он однажды видел, как одиноко Дженни переодевалась в собственной комнате, оголяя чувственную тонкую кожу, на которую надавишь — и расползётся красным чернильным пятном лёгкий ушиб. А она ведь даже не пикнет — так много ударов на себя приняла, что уже всё равно, что чувствовать. Наивности в ней ни на грамм, лишь где-то в уголках глаз жажда романтики и любви, чтобы парни обрывали все цветы в округе лично для неё, чтобы посвящали песни и пели под окнами, благо родители не проснутся и не выгонят ухажёров.       — Ты до сих пор не спишь, — Юнги смотрел прямо в распахнутые глаза Дженни, и она вздрогнула — задумалась, но всё равно сон не шёл. — Может, всё же поцеловать тебя на ночь? Может, заснёшь благодаря этому.       — Не засну. Я ни с кем в одной кровати не спала, мне это не надо, — и отвернулась, вызвав улыбку на лице Юнги.       — Надо же, не спала ни с кем в одной кровати. Что-то мешает?       — Собственные принципы. Отвернись от меня и спи. Но ладно уж, — Дженни всё же повернулась к парню, — можешь поцеловать меня на ночь.       Смелость Юнги на этом кончилась. Он не прикасался к ней, не трогал, и девушка хмыкнула.       — Вот, а такой смелый, — щёки покраснели, она боялась сказать что-то лишнее, у неё проснулось настроение дразнить, водить за нос и играть. — Сколько разговоров было. А так и не поцеловал. Ну и ночуй дальше рядом с Джису. Уж её-то ты поцелуешь.       — Я её никогда не целовал.       — А она тебя?       — Сотни раз. Но я никогда не отвечал на её поцелуи.       Это была правда. Сколько раз Джису прислоняла горячие губы к губам Юнги, столько раз и не добилась взаимности. У Ким слишком липкие помады, слишком сильно пахнущие гигиенички, а ещё чересчур отвратительные духи. Ему неприятно. Только Дженни приятна — от неё пахло лёгким сигаретным дымом, горечью неудач и одиночеством. Этот запах привлекал больше, чем синтетика в баночках, продающаяся в магазинах парфюмерии. Никакой, даже самый изысканный аромат, созданный талантливыми всемирно известными парфюмерами, не сравнится с ароматом Дженни.       И её тело тоже пахло по-особенному: вкусно, сладко, искристо, как шампанское. И к этой коже очень уж сильно хотелось прикасаться.       Как и к её губам.       — А если я поцелую тебя, ты ответишь?       Вопрос в пустоту как громкий выстрел, сигнализирующий бегунов о старте, — Юнги поцеловал Дженни тотчас же жарко, немного жадно, напористо, вцепившись в плечо и забираясь под тёплое одеяло, под которым сразу же вспотели бёдра. Только жарче было от того, что Ким притянула его к себе взаимно, закрыла глаза и стала так же активно двигать губами. Ему хотелось, чтобы девушка забросила на него ногу, чтобы он вцепился в её бедро, потянул на себя, а потом резко опрокинул её на лопатки, трогая во всех местах, где приятно, одновременно, но он смог лишь погладить её по ноге, а потом прижать к себе за талию.       — Ты так сладко целуешься, — слова вскружили голову, и захотелось продолжения, потому Юнги поцеловал Дженни вновь, но затем та оторвалась от него. — Хочешь меня? Скажи мне. Хотел ли ты до этого других девушек?       Дженни вскружила Юнги голову поцелуями, а сам же вскружил девушке голову ещё в самый первый перекур, когда она сидела на корточках и держала сигарету меж двух палочек, а Мин просто хохотнул и заставил её скурить сигарету из собственных рук. «Кайф?» — спросил тогда, и Ким не смогла ответить «Нет». Вот и получилось, что, вскружив друг другу головы, они надеялись упасть в омут вместе. Упадут. Но не разобьются. Наоборот, в груди стало зреть что-то чересчур тёплое, даже горячее, и Дженни не могла бы задавать два последних вопроса: всё и так понятно, потому что Юнги чересчур крепко к ней прижался.       — Хотел других девушек, — это напоминало игру, где не будет никогда проигравших, — но не так, как тебя. Ты — другая.       — Но тебя не смущает то, что мой опыт — это только собственные пальцы, и то без проникновения? — видел бы Юнги, как загорелись уши девушки, сразу бы расцеловал её, сказал, что всё хорошо, это его не смущает. Он хотел показать ей, что такое любовь. Он знал, как показать, что чувствует к ней.       — Меня это не смущает. Наоборот… мне приятно. Ты будто бы специально оставалась такой именно для меня, — Дженни провела пальцами по бедру Юнги и слегка коснулась трусов. — Нет. Я не позволю тебе это делать. Позволь мне показать тебе, что такое самая настоящая ласка. Но скажи… ты доверяешь мне? — девушка кивнула, не смея что-то сказать. — Ты хочешь, чтобы это случилось именно со мной?       — Очень хочу, — прошептала из последних сил, на грани срыва, а потом оказалась крепко к себе прижатой, страстно поцелованной, и ощутила, как Юнги задрожал. Он бы возбуждён. Он хотел её. Именно её, никого больше. И самой Дженни тоже хотелось только Юнги.       Недолго она была в белье: Мин потянул её трусы вниз, снимая их с ног и оставляя скомканными где-то на краю простыни, и, смочив пальцы слюной, слегка провёл ими вдоль мокрых половых губ, продолжая целовать девушку. Совсем скоро он решился, и Дженни слегка сжалась, когда его пальцы коснулись клитора, начиная его ласкать, чтобы бёдра окончательно распахнулись, окончательно разрешили пристроиться между. Они не разговаривали — чувствуя, как Дженни подавалась к парню, как дрожало в её груди неопытное сердечко, Юнги огладил влагалище и осторожно, практически неощутимо скользнул внутрь, не принося никакой боли. Ким была слишком возбуждена. Именно поэтому сама потянула тонкую майку вверх, сбрасывая с себя и оставаясь перед Юнги полностью обнажённой. Он склонился к её груди и легко, на пробу, поцеловал, а потом коснулся языком соска.       Если бы Юнги попросили написать симфонию, он бы написал её по телу девушки под собой и назвал «Дженни». Слышал бы кто, как она стонет, видел бы, как её лицо искажается, сразу понял, что имел бы в виду Юнги.       Дженни Ким сексуальна.       Дженни Ким хороша.       Дженни Ким очень уж им желанна.       Он неспешно ласкал грудь, то вбирая в себя соски поочерёдно, то обводя языком по коже, нежной и сладкой, как сахар. Колени окончательно распахнулись, и Мин скользнул ниже, целуя мягкий живот, а потом оглаживая свободной рукой бедро. Поцеловал там же, тремя поцелуями спустившись к тёплому, мягкому пушку на лобке, а там уже языком прочерчивая дорожку к клитору. Именно тогда Дженни задрожала, вцепилась в волосы Юнги и покраснела. Она впервые нагая перед парнем и такая желанная, и ей так сильно хотелось, чтобы он тоже разделся, тоже показал себя, что потянула за ворот его футболки. Потянула — и Юнги подался, снимая одежду, а потом потянувшись и к трусам. Совсем скоро он был таким же обнажённым, таким же горячим, таким же желающим Дженни, что девушка задохнулась от жара его тела.       Юнги припал к её бёдрам, обнял, а потом коснулся языком и губами клитора, принимаясь ласкать его с нежностью, не давая даже думать о том, что чуть позже, потом, может стать больно. Нет, с ним ни больно, ни холодно не будет, он обнимет, прижмёт к себе, и сердце забьётся чаще, согреет. Юнги нежный, ласковый и будет в сто раз возвращать то, что ему дают. Он двигался аккуратно, но уверенно, увлёкся немного, но чувствовал, что от этого больше возбуждался, больше хотел всю Дженни саму, полностью, целиком. Она сказала ему «да», сказала, что хочет его.       А он сильно хотел её.       Оторвался от неё с лёгким сожалением, прилёг рядом, пара вдохов — и поцеловал Дженни сладко, слегка наваливаясь на неё. Она такая обнажённая, такая красивая под ним, и он хотел показать, что она — самая желанная, самая лучшая, и никто не сравнится с ней. Она королева, королева, которая должна будет просить у него всё, а он обязан всё достать. Пусть хоть скажет доплыть до самой Австралии — с радостью нырнёт в океан, так ещё и захватит все дары моря, каждую водоросль и жемчуг, чтобы порадовать возлюбленную.       — Пожалуйста, — попросила, целуя его, чувствуя, как член скользнул по клитору и ниже. Она волновалась, ноги дрожали, но не хотелось остановиться, передохнуть, сделать какие-то выводы, потому что до этого была далека. — Пожалуйста, Юнги…       А он не мог отказать даже самому себе — скользнул внутрь, на краткое мгновение прикрыв глаза, а потом прижался тёплыми губами ко лбу Дженни, двигаясь медленно, осторожно. В ней хорошо, с ней хорошо. Нет. С Дженни Ким просто замечательно. Она слишком хорошая, слишком нежная, слишком обворожительная, и пусть его сводило с ума всё в её облике, он пытался держать себя в руках. Но он счастлив. Очень счастлив.       Девушка под ним слегка извивалась, выгибалась, слегка стонала и смотрела открытым взглядом прямо в глаза, скользила по губам, а потом и вовсе сжала бёдрами его бёдра, доставляя тем самым удовольствие. Сказал бы кто Юнги, что он будет заниматься сексом с Дженни в её собственном доме, он бы не поверил и назвал того товарища ослом, но вот она, Дженни Ким, прямо перед ним, просящая чуть больше, чем он мог дать, желанная, горячая и самая лучшая. Он потому и прижимал её к себе до скрипа мышц, целовал до боли в челюсти и слушал стоны, льющиеся прямо в уши. С ней хорошо. До одури. И он готов благодарить ни небо, ни Господа, а именно её, Дженни, за то, что позволила к себе прикоснуться, позволила донести себе удовольствие. Бесконечно хотелось её целовать, трогать и ласкать. Бесконечно хотелось слегка покусывать её соски, обводить ареолы языком, а потом целовать глубоко и страстно.       Может, Мин Юнги и звучал так, будто ему нужен только секс, но нет — ему был нужен только секс с ней, только любовь с ней, только ласка от неё, Дженни Ким. Он не позволит ей сделать только одну вещь — отсосать себе, потому что это всё ассоциируется со шлюхами и Ким Джису, которая стирала сперму с губ и хотела, чтобы её поцеловали после этого, отблагодарили, чёрт побери. Он не был благодарен, потому что не хотел, Джису обижалась из-за этого, уходила, хлопнув дверью, а потом всё равно побитой дворнягой возвращалась. Такие, как она, любят любить односторонне и страдать, что их никто не любит. Юнги уже привык — ему всё равно. Ему просто смешно от того, что происходило, а потом, как Джису возьмёт у него в рот, становилось грустно.       Новое движение в Дженни, новый её стон, новое сжатие мышцами — да уж, слишком страстно, горячо и хорошо. И Юнги готов днями и ночами заниматься с этой девушкой любовью, потому что только она вызывает в нём столько эмоций и чувств.       — Спасибо, — он целовал её лоб, щёки, прикрытые глаза, подносил к губам ладони и целовал каждый палец по отдельности. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец, а потом и ладонь, слегка-слегка пахнущую ментолом, видимо, из-за зубной пасты, попавшей на руку. — Спасибо, спасибо, спасибо…       Юнги прижался ко лбу Дженни, когда изливался её прямо на живот, выдыхая в губы и дрожа всем телом. Она обняла его, прижала к груди, улыбнулась и прикрыла глаза. Слишком нежно. Слишком хорошо. Ей не было больно. С Юнги и не будет никогда больно, потому что он сделает всё, чтобы утолить печали, показать всю свою нежность и ласково сказать, что всё будет хорошо. Нет, не так. Всё и так хорошо.       — Я люблю тебя, Дженни, — шепнул Юнги ей куда-то в ключицу. — И люблю только тебя.       — Хочу касаться только тебя, Мин Юнги, — и это было равноценно признанию — она потом скажет «люблю», потом скажет, как жить без него не может, а пока хотела, чтобы Юнги не отпускал её и продолжал гладить, потому что, как бы ни говорили все в её жизни, ей не было больно совершенно.       Они сидели оба под окном в комнате Дженни обнажёнными, курили ментоловые Lucky Strike и молчали. Им было комфортно и так. Им не хотелось говорить — и так сказано многое, пережито тоже, именно поэтому девушка прижималась к телу Юнги и время от времени целовала его плечо. Она чувствовала рядом с ним спокойствие, нежность и ласку. Нет, повторить то, что было двадцать минут назад, пока не хотелось, но Дженни готова была рассыпаться на сотни мельчайших осколков, а потом собраться вместе с уже сформировавшимися мыслями.       — Может, начнём встречаться? А то уже и ночевал у тебя, и целовался с тобой, и… любовью занялись, — почему-то Юнги покраснел от этого, как мальчишка, но ему было слишком хорошо рядом с этой девушкой. С ней было спокойно.       — Эх, и что же в школе о тебе подумают, — хмыкнула Дженни, но вновь поцеловала плечо Мина. — Или тебе это совершенно не важно?       — Мне совершенно не важно, что обо мне думают другие. Если я счастлив, то я не обязан отчитываться, что со мной происходит, — Мин перехватил её губы и ласково поцеловал. — Если что-то в жизни меняется… может, не только начнём встречаться? Бросим курить, станем спортсменами…       — Вот ты шутник, — девушка шутливо толкнула его. — Не получится бросить. Не сможем. Ты знаешь, что привычки искореняются с трудом. Так что давай всё делать постепенно. Ты отучишь от себя Джису. Я же постараюсь отпустить прошлое. Да, меня бросил парень, но это было давно. Да, у меня умерла подруга, но я не должна убиваться по ней каждый день. Приведём головы в порядок, а там уже можно думать и о курении. О том, что мы бросим.       — Хорошо.       И Юнги вновь поцеловал Дженни, туша окурок о пепельницу. Всё у них будет хорошо.       Если в детстве Дженни не понимала, кто она такая, то сейчас, став окончательно взрослой и ощутив себя в полной мере счастливой, осознала наконец-то. Она — Дженни Ким, она любима Мином Юнги и ни за что его не отдаст, порвёт всем руки, удавит плющом, но оставит этого парня при себе. Она — его возлюбленная, его девушка. И никто не доберётся до него липкими ручонками Ким Джису, с которой только предстоит разговор. Она не поймёт, да, но и не надо. Окурки затушены в пепельнице окончательно, и Юнги утянул Дженни вслед за собой в кровать. У них будут ещё сотни ночей, когда они насладятся друг другом полностью, а пока они оба хотели лишь спать, наконец-то надышавшись телом рядом и узнав его наизусть.