Моё присутствие

«Как же тут холодно». Переход от полудрёмы к стремительному рывку занял меньше секунды: бешено завращав глазами по закуткам пустой камеры, Блэйд оскалился и глухо, по-звериному, зарычал. Громко лязгнули кандалы, хлестануло тяжёлой цепью по ноге, не отрезвляя, только раздражая ещё больше невозможностью отойти от стены, к которой был прикован. Это произошло инстинктивно. Бросаться бежать — следом, никогда не от — такова естественная реакция на этот голос. — Что ты сказал? Эхо подхватило только его самого, многократно отражаясь от стен и высоких потолков. Каркающий лай — сказал-зал-зал-ал — противно резанул по ушам, слишком привыкшим к замогильной тишине, царящей здесь обычно. Блэйд неприязненно поморщился, горячо шумно выдыхая. Заполошный стук сердца гонял отравленную кровь по ощущениям прямиком где-то за ушами, взвинчивая смутную тревогу до тремора. Обычно так он себя чувствовал за пару секунд до того, как опьяняюще накроет безумие мары. Только сейчас дело было будто бы не совсем в ней. — Что ты сказал? — повторил он громче, сам не зная зачем. В глубине души — для того, чтобы снова услышать этот тихий, хрусткий голос, от звучания которого распадались лёгкие, настолько тяжело становилось дышать. Оправдывая себя — для того, чтобы выявить источник и, дотянувшись, выдрать зубами глотку. Отозвался только осторожный скрежет отодвинутой щеколды. Тёплый жёлтый свет проник в камеру из узкого окна в двери, но луч тут же накрыла тень. Кто-то прислушивался, затаив дыхание. — Что у тебя? — ступали призрачные стражницы бесшумно, но шорох одежд и перестукивание амулетов выдавали её приближение. — Показалось, будто он с кем-то беседовал, — в ответ отозвались глухо, не иначе охранял его заоблачный стражник в полном боевом обмундировании. — Беседовал? — она тоже замерла, прислушиваясь. Блэйд издевательски не издал ни звука. — Ты слышал посторонний голос? — Нет. Но он словно отвечал кому-то. — Разве что Мерзости в своей голове, — заключила наконец стражница. — Помнишь приказ Генерала? Не заводить с ним разговоров, в камеру поодиночке не заходить. Они говорили о чём-то ещё: бессмысленный шум за вновь прикрытым окном, вызывающий одно только раздражение и ни капли интереса. Блэйд жадно вслушивался в тишину, надеясь различить в ней хрустальный шёпот, но тщетно. По углам камеры лишь гуляли сквозняки, и единственный голос, который он мог различить, — голос его тела. Сглатывание. Сиплое дыхание. Равномерное биение успокоившегося сердца. Омерзительно. «Холодно». Прошло достаточно времени, чтобы он почти перестал надеяться, когда это послышалось вновь. Теперь Блэйд не шевельнулся, затаился, как хищник, почуявший добычу, высматривая её из-под нависшей на лицо чёлки. «Я сказал, что здесь очень холодно». О, наконец, он увидел. Плохо различимый силуэт напротив, едва выделяющийся на фоне сизого мрака. Синеватые рябые линии складывались в узнаваемые черты: наглухо запахнутые одежды, длинный хвост, рога. Блэйд сосредоточенно прищурился, пытаясь рассмотреть больше, но от усилий мираж будто размывался, уплывая. — И что же, мне согреть тебя? — он издевательски усмехнулся, недобро скалясь, но не в состоянии отвести взгляд. Строгие черты лица, тонкие брови, недвижимые ресницы. Руки в тонких перчатках расслабленно лежали на скрещенных ногах, но было что-то неестественное в медитативной позе, которую принял Дань Фэн. В ней чувствовалась не лёгкость — угнетённость. «Нет, — » спокойно отозвались в ответ. Дань Фэн не шелохнулся, произнося это. — Это просто то, что я чувствую». — Мне без разницы, что ты чувствуешь, — немедленно огрызнулся Блэйд. Оковы больно впились в кожу, но он упрямо подался вперёд, насколько это было возможно. Жадно втянул носом, не улавливая и намёка на чужой запах, только подземную сырость. Протянул скрюченные пальцы, не дотягиваясь и вполовину, но с горькой озлобленностью догадываясь, что не ощутил бы живого тепла. Мираж. Фикция. Настоящий сейчас наслаждается ощущением мнимой безопасности в своём поезде, несущемся в разинутую пасть судьбы, — Элио ведь имел в виду не это, когда обещал… «Почему ты здесь? Мне сказали, что ты мёртв». — Кто сказал? Блэйд тряхнул тяжёлой головой, пытаясь смахнуть это наваждение, но оно, обнаглев и окрепнув, укоренилось там, в углу. Текучие черты обрели чёткость. В мертвенной синеве лица Блэйд безошибочно угадывал усталость — давно научился видеть её сквозь монолитные слои холодности и строгости. Никчёмный навык, который не выкорчевать из него и спустя тысячу смертей. «Цзин Юань». Что? Ох. Теперь Блэйд действительно начинал понимать. Злорадная желчь выплеснулась наружу коротким смешком. — Почему ты здесь? — оскалившись в предвкушении подтверждения догадки, уточнил он. «Ожидаю исполнения вынесенного приговора». Жалкий, затерявшийся в казематах призрак, вечность существующий в ожидании казни. Мучимый холодом, опутанный цепями, потерявший надежду. Всего лишь частица, осколок — но содержащий в себе куда больше от Дань Фэна, чем то, во что он переродился. Блэйд видел всё больше. Глубокие порезы от копий, полотна содранной с хвоста чешуи, то, как неестественно поджата ступня в медитативной позе. Боль, смирение, измождённость. Дань Фэн, страдавший все эти годы так же, как и он сам. Дань Фэн, что никогда не дождётся часа своей смерти. Дань Фэн, получивший по заслугам, разделивший с ним горечь и радость, как в их некогда данных лживых обещаниях. Радости это осознание не приносило ни капли, но едкий смех раздирал горло, и Блэйд всё продолжал и продолжал вымученно выхаркивать его из себя. — Он не наступит, Иньюэ. Этот час никогда не наступит! Его не волновал ни осторожный оклик вновь приоткрывшего окно в двери стражника, ни кровавая пена, застилающая взгляд. Мара. Мара, пришедшая затмить горечь неясного сожаления… воспоминаниями, горчащими гораздо сильнее. — Инсин. Он дернулся в ту сторону, где совсем недавно виднелся бледный призрак прошлого, но не увидел ничего. У темницы не было стен, непроглядный мрак окрасился алым, когда он прокусил внутренние стороны щёк, пытаясь продраться сквозь него, догоняя мелькающий вдали морок. Сжать изящную ладонь — тончайшую чешую с отливом в тёмную лазурь к самым кончикам пальцев… …прильнуть носом к нежной внутренней стороне запястья, щекоча тёплым дыханием. …вывернуть тонкие пальцы до отчётливого хруста, до вскрика. — У великого Мастера и раньше неважно получалось меня обманывать, но наруч вовсе выдаёт тебя с головой. Голос раздавался отовсюду, нарастал от игривого шёпота вдалеке до насмешливого — в самое ухо, жил внутри его черепа. Блэйд боднул затылком стену в попытке заткнуть его, один раз, и ещё, и ещё. Вниз по шее с волной мурашек пробежались неожиданно горячие пальцы, со спины навалились тяжестью, впиваясь играючим укусом у кромки роста волос на затылке. — Я чувствую, как взволновало твой пульс моё присутствие, — пророкотали в самое ухо. — Твои железки никуда не денутся и завтра, в отличие от Верховного Старейшины. Он никогда не видел Дань Фэна на людях без перчаток и оттого самодовольно начал полагать это обнажение чем-то интимным, предназначенным только лишь для него одного. Сейчас эти ловкие руки нахально отводили его собственные от заготовки для будущего меча, а хвост упругой плетью обвился вокруг талии. — Ваше Высочество ревнует? Так пренебрежительно о моих творениях не отзывались даже завистники, — он легонько шлёпнул по одной из ладоней, из вредности демонстративно возвращаясь к работе с чертежом. Верховный Старейшина будет рядом и завтра, и послезавтра, и даже на смертном одре Инсина окажется рядом, всё таким же прекрасным и безмолвным изваянием с печальной морщинкой между бровей, которую он потянется любовно разгладить. Так всё должно было закончиться. Всё должно было закончиться. Если хорошее не хочет заканчиваться, оно начинает гнить. — Блэйди, — он метнулся от прикосновения, скалясь на мерцающую синим руку. Незнакомую руку. Невесомые пальцы, отдающие неживым холодом, убрали слипшиеся пряди с лица и коснулись лба. Блэйда прошибло током, и он обессиленно обмяк, приходя в себя. — Всё скоро начнётся, — пообещала Кафка, поднимаясь. Ни укора, ни жалости, ничего лишнего во взгляде. Когда всё начнётся, Блэйд будет готов — они оба это знали, и это единственное, что было важным. Блэйд мотнул тяжёлой головой, с силой жмурясь, а когда открыл глаза вновь, голограмма Кафки уже исчезла из камеры. Дань Фэн тоже исчез. Это не принесло облегчения; возможно, Блэйд хотел бы увидеть его ещё раз и выговорить всё то червивое, что веками копилось в нём. Возможно, он просто хотел бы увидеть его ещё раз. «Ты прав». Привыкшая к производимому им шуму, стража давно перестала заглядывать в камеру, но Блэйд не узнавал этого голоса. Откуда в Доме Кандалов взяться ребёнку? Разлепив глаза, он безошибочно уставился в тот самый угол, находя вернувшийся мираж. Бледный силуэт ребёнка: в вычурных видьядхарских одеяниях на пару размеров больше, сползающих с худого плеча, и с коротким хвостом, обнимающим поджатые зябко босые ноги. — Что? — сипло уточнил он, не припоминая, в чём именно мог оказаться правым. Дань Хэн? Его растили здесь в таком состоянии? Это не являлось тайной, но от такого его вида — жалкого, беспомощного — под рёбрами начинало копошиться что-то слипшееся из сожаления и ярости. Бессильное. «Ты говорил, что я не дождусь исполнения приговора. Ты прав». Блэйд часто желал ему смерти. Мучений, сопоставимых с теми, что испытывал сам — потому что так было бы справедливо. Разменять свою нежеланную вечность на его, вместе раствориться во времени. Была существенная разница в мучениях от его руки и в тех, которым подвергали Дань ☐эна самодовольные Старейшины и тюремщики, возомнившие, будто у них есть на это право. «Я нашёл другого себя. Вспомнил себя таким, лишь потому что ты об этом сказал». — Однажды я найду другого тебя и убью его навсегда, — мрачно отозвался Блэйд, с трудом сглатывая кровавую слюну. — И умру вместе с ним. Тоже навсегда. — Я готов, — отложив кисть на дощечку, Дань Фэн аккуратно зажёг свечу в своём бумажном фонарике. — Я тоже, — почерк у Инсина никогда не отличался такой каллиграфичностью, как у Дань Фэна, так что он, не слишком озабоченный аккуратностью написания, закончил уже некоторое время как и с тех пор только исподтишка наблюдал за старательностью, с которой Дань Фэн склонился над своим листком с желанием. Фонарики, подхваченные тёплым искусственным ветром Лофу, неторопливо устремились ввысь от занятой ими беседки в Саду Безмятежности, вскоре сливаясь с тысячей чужих фонариков. Проводив их взглядом до тех пор, пока они не перестали быть различимы среди остальных, Дань Фэн разлил жасминовый чай. — Что ты загадал? — поинтересовался он между делом. Инсин, насмешливо вздёрнув бровь, отвёл взгляд от неба. — Не сбудется, если расскажу. Хмыкнув, Дань Фэн покачал головой, наполняя вторую пиалу. Они наслаждались мелодичной игрой гуциня откуда-то из глубины сада, ожидая, когда с чая сойдёт первый обжигающий пар. Ночь здесь была тиха и спокойна; шум празднования далеко в городе не перекрывал звучания инструмента. — Я загадал однажды сбросить с себя бремя Старейшины и разделить твой смертный век, — произнёс внезапно Дань Фэн. Обескураженный, Инсин отреагировал только тихим смешком, скрывая за ним, как тепло и мягко сжалось сердце. — Что же, уже передумал, раз решил рассказать? — Нет, — Дань Фэн загадочно прищурился, пряча тонкую улыбку за пиалой. — Это только в моих руках. — Тогда я загадал стать самым известным мастером Горнила за всю историю Сяньчжоу, — Инсин фыркнул, пуская по чайной глади лёгкую рябь. Всегда быть вместе — вот что он загадал. Как синхронно и глупо переплетались их желания. Недаром говорят, что их стоит бояться. «Я вспомнил себя таким лишь потому, что ты об этом сказал. Но вскоре вновь забуду. Останутся только воспоминания в моменте: о холоде и о сожалениях». Блэйд устало шевельнулся, звеня цепями. Это опустошало: нежеланные воспоминания о том, какими они были, и это больное, суррогатное, чем они стали сейчас. Кафка обещала, что скоро всё начнётся, так когда же это «скоро» уже наступит? Блэйд хотел видеть настоящего Дань ☐эна. Того, который в состоянии дать отпор, раздражающий отчуждением во взгляде. Того, кому привычно захочется воздать за грехи, а не того, кому уже воздалось сполна. — Замолчи, — тихо попросил он. Мираж не пропал сразу, и в воздухе ещё отчётливо висело что-то недосказанное, горькое, но так и не озвученное. Сначала Блэйд просил мысленно так и оставить это при себе; он не хотел знать. Что ему могли сказать? Одним никчёмным «прости» ничего не исправить. Бессмысленное «мне жаль» не вернёт назад былые времена. Когда стража захлопнула дверь темницы у него за спиной и, закованного в цепи, повела его на аудиенцию к Генералу, Блэйд старался не выискивать хрустальный морок по углам, сам себе не признаваясь в том, что услышать это последнее, пожалуй, всё же было важно.