о тепле перед сном

Каната вдавливает лицо в подушку. Со стороны кажется, будто он пытается убиться, на деле — слиться с мягкой и пахнущей братом штукой, которая, как бы ему ни хотелось, не помогала. Сжимает крепче, наволочка натягивается под пальцами, как и его нервы, пока рядом пусто и холодно: так, как быть, вообще-то, не должно. Он с усилием поднимает тело, садится, скрестив ноги и прижимает подушку к груди. Она принадлежит Наюте, хранит его аромат, и ее приятно мять в руках, однако… самого Наюту никогда не заменит. Каната вздыхает. Затем еще раз, но громче. После трется щекой о мягкую ткань, вздыхая в третий раз, и хлопает по футону рядом с собой. Цифры на экране его телефона напоминают о времени, о том, что им пора спать, но почему-то одеялом был укрыт только он один. Сквозь небольшую щель проникал свет из другой комнаты, создавая яркую полоску на полу. Глаза покалывало, и ему пришлось свести веки, чтобы прогнать неприятное чувство, но ничего не произошло. Каната крепче прижал подушку к своему телу и медленно поднялся, чтобы распахнуть двери. Близнец склонился над столом спиной к нему, сидя в привычной и знакомой позе. Когда Наюта возится с одеждой, то он обычно скрещивает ноги и горбится, чтобы лучше разглядеть мелкие детали, и Каната также мог поклясться, что он покусывает губы прямо сейчас. Это очаровательно. Он мог бы наблюдать за этим чудом вечность, однако нуждающаяся часть Канаты эгоистично требовала уложить его спать. Он тихонько подошел сзади и присел, все еще собственнически прижимая к себе подушку. Наюта точно замечает его присутствие, но по какой-то причине не обращает внимание, продолжая усердно работать с иголкой и тканью, и Канате даже перестает нравиться идея его прерывать, но всего на секунду, потому что, хоть он и сам грешит недосыпами, Наюте стоит заботиться о своем здоровье (он справляется плохо, а Каната правда старается делать это менее навязчиво). — Наюта, — обиженнее, чем планировалось, бурчит он. — Ты еще долго? — А? Наюта слушает, но не поворачивается, его руки все еще двигаются и даже со спины он кажется сосредоточенным, так что едва ли до него доходит смысл сказанных братом слов. — Спать, — Каната несильно прислоняет подушку к его спине и наклоняется к уху. — Уже? Подожди пять минут. Это нечестно. Он и так ждал его слишком долго, ворочаясь на холодных простынях. — Ты нужен в постели сейчас, — Каната протестующе кусает его ухо. — Каната! — Наюта вздрагивает и наконец поворачивается, его щеки розовеют, несмотря на суровый взгляд. — Я же с иглой сижу. — В этом и проблема. Хоть он и дуется, уголки его губ поползли вверх. Наюта вздыхает, его взгляд становится снисходительным, и Каната уже начинает праздновать победу и скорое погружение в сладкий сон, но… — Мне необходимо закончить с этой нашивкой, — противится Наюта, все еще крепко сжимая ткань в руках. — Эй, не смотри! Каната ошарашено дернул головой вверх, встретившись с затылком вновь отвернувшегося Наюты, что было возмутительно и несправедливо. — Не хочу, чтобы ты видел раньше времени. Я это тебе делаю. Нежный голос молоточком ударил по разуму так, что невозможно было не выдохнуть. Мило. Он победил, как всегда, перед таким ласковым Наютой невозможно устоять. Сердце забилось быстрее, а руки неосознанно отложили подушку в сторону, чтобы обхватить тело Наюты и прижаться крепко и сильно, уткнуться лбом в плечо, говоря: «ладно, продолжай». И Наюта вернулся к работе, напоследок потершись щекой о его макушку, пока Каната лениво скользил руками по его телу, расслаблялся в тепле и родном запахе, ощущая себя таким нуждающимся и скучающим, но любимым, помня о том, как Наюта старается ради него… Он сжимает его крепче прежде, чем слегка обмякнуть. Прислоняться к Наюте всегда пьянило и плавило мозг, особенно сонный и уставший, так что продавившись под тяжестью сладостного ощущения любимого тела рядом, он ожидаемо засопел. — Каната? — приглушенный голос едва доходил до уснувшего разума. — Ты спишь? Почти. Его колени все еще неудобно упирались в пол, а Наюта ерзал на месте, вытягивая его из сна с каждым движением, однако туман перед глазами и рассеянный ум очевидно намекали на скорый отход в мир снов. — Да. Или нет… — Каната бормочет, ощущая свой язык инородным предметом. Наюта что-то промычал, но значение этого звука прошло мимо. У него идеальная спина, чтобы Каната прижимался к ней щекой — это все, о чем он мог думать. — Давай, Каната, — снова голос, мягкий и знакомый. — Поможешь снять серьгу? Сразу после пойдем ложиться. Каната издает звук. То ли мычание, то ли стон, но все равно неохотно отдирает лицо от брата, медленно моргая. Веки вязкие и тяжелые, а в глаза словно засыпали песок, поэтому пришлось дополнительно потереть их пальцем. Он проснулся, наверное, но все еще может двигаться, за что благодарен Наюте, который начал раздавать ему задания в попытке потянуть время, зная, что Каната не сможет не выполнить его просьбу. Он вздыхает и разглядывает змеевидный металл на ухе брата, после тянет руку и прижимает к нему пальцы, слегка скребя ногтем. Раньше он побаивался снимать сережку, помня о нападениях в вонючих подворотнях, о мерзком сброде, пытавшемся выдернуть их прямо из ушей, отчего во время сна чувствовались дискомфорт и ноющая боль после. Им приходилось стараться спать на одной и той же стороне, но Каната все равно неосознанно ворочается во сне — особенно во время кошмаров, — так что Наюте оставалось лишь касаться ноющей кожи губами и убеждать, что ничего не случится, если он позволит себе немного расслабиться. В конце концов, у него получилось. После переезда в новый дом, Каната заметно успокоился, но все еще прятал металлы подальше в шкафу. Он слегка улыбнулся своим мыслям и осторожно вытащил серьгу Наюты, нежно погладив его прокол на мочке пальцами. Наюта выдохнул, явно довольный прикосновением. Он отложил ткань, спрятал иглу в швейный набор, задвинув все под стол, и повернулся, мягко улыбнувшись. — Спасибо, — неясно за что он благодарен, но Каната неуверенно кивнул в ответ. — Теперь давай уложим тебя. Наюта забрал свою сережку и спрятал в куче одежды для спокойствия (скорее Канаты, чем своего), после чего чмокнул его нос и повел к футону. Каната не заметил, как оказался заботливо прижатым к брату, как его приятно обвили руки — рассудок попрощался с ним прежде, чем это произошло. Он уткнулся в грудь Наюты, улавливая сердцебиение, пока его собственное тело окутывало тепло. Так мягко и спокойно, он прикрыл глаза, уверенный, что с ними все будет хорошо, пока его Наюта рядом. Последнее, что он ощущает перед падением в сон — нежное почесывание где-то у затылка и тихий шепот. — Сладких снов, Каната.