Твоё, моё, наше

Она хнычет, ерзает на его коленях — знает, что он не остановится. И верно: Мукуро только прижимает еще ближе, обнимает еще крепче, давит на живот ладонью еще сильнее. Всегда еще, еще, еще. Иногда Наги кажется, что он вот-вот заберется ей под кожу. Немного, совсем чуть-чуть, а затем — разом весь. Загребет этой же ладонью органы в горсть, раздвинув мышцы, сожмет, развеет туман, которым Наги так кропотливо восстанавливала ткань за тканью желудок, селезенку, печень; пальцы окажутся под ребрами, выскребут оттуда остатки иллюзии, а после, конечно, впустят иной туман, ядовитый и знакомый, тот, что ее тело не отторгнет. Если Мукуро вернет собственную иллюзию, сильнее, здоровее и осязаемее, тогда Наги снова станет его, полностью его… И Кеи, если ему позволят поучаствовать. Мукуро не столько движется, сколько покачивает Наги на своих коленях, и она давится стоном, упирается лбом в стол. Знает, что даже в таком положении член не достанет до ее шейки матки, но и без этого кажется, что он практически у Наги горле; где-то в трахее становится почти щекотно от замершего дыхания. С Мукуро, конечно, станется поменять что-нибудь в собственном теле прямо так, не выходя из нее. Он делал так раньше, и после языка, свернувшегося тугими кольцами в ее влагалище, удивляться Хром перестала, — но иногда хочется все же, чтобы их секс не походил на ночной кошмар. Обычно для этого есть Хибари. Только сейчас его нет ни в городе, ни даже в стране, а они с Мукуро — есть, и без зубов на своем загривке, давящих на выступающий позвонок, Наги кажется, что до конца недели она не дотянет. — Ты так хорошо справляешься, — почти мурлычут ей в скулу, трутся носом за ухом, там, где щекотнее всего. Наги содрогается. — Хочешь перейти на диван? — Если-и!.. — Мукуро, паршивец, выбирает именно этот момент, чтобы толкнуться так, что ножки стола, за который Наги едва-едва держится, с визгом царапают паркет, и вместо членораздельной речи на секунду в глотке у Докуро остается разве что беспомощное мяуканье. — Если ваш план, М-мукуро-сама, заключается, ах, в том, чтобы усыпить меня… Естественно, Мукуро смеется. Смех этот, тихий и мягкий, оседает внутри Хром все тем же ядовитым туманом. Выдох колючим морозом проходится по взмокшему загривку, и мурашки ее Мукуро чувствует если не ладонями, спрятанными в перчатки, то точно бедрами. Наги знает, и Мукуро знает, что она знает, толкается снова, еще сильнее, и — хитрая, вредная сука, не видящий жизни без своих проклятых преображений не к месту, — достает все-таки до шейки матки, не бьется, только упирается еле-еле, но ведет Наги по кругу, сжав тазовые кости, и знает, знает, всегда знает, как ей нравится больше всего. — Мы могли бы… — На счастье Хром, не одна она тут задыхается; может, Мукуро и был частью Хром, Ку-ро-му, но и она была частью него, а потому она тоже знает, все и всегда знает. Знает, как он дразнится, и знает, как ему нравится. Хром сжимается на члене, притирается бедрами, Мукуро едва не давится словами — но только едва. — Могли бы усыпить тебя, раз расписание нашего драгоценного босса не дает тебе выспаться. Тебе бы понравилось это? «Тебе бы понравилось это? — Хром вспоминает, как Кея прижимал ее к кровати так, что ни пошевелиться, ни даже вздохнуть не выходило, накрывая, скрывая, как самое настоящее облако, держал удивительно бережно для человека, не вкладывающего и сотой части силы в хватку, чтобы лишить кого-нибудь жизни. Вспоминает, как они соприкасались от ключиц до бедер, как Кея толкался, жался щекой к щеке и шептал, шептал, шептал с этой своей проклятой серьезностью, и от каждого вопроса Хром сжималась все сильнее, пока не стала такой тугой, что Хибари едва мог двигаться. — Понравилось бы проснуться с нами обоими внутри? Ты бы позволила нам, зверек? Я знаю, ты бы позволила». Хром вспоминает, как просыпалась, задыхаясь, с горячими щеками и промокшим бельем, и Кея, или Мукуро, или они оба, если месяц был достаточно спокойным, понимали, что ей снилось что-то, но никогда не могли сказать наверняка, что именно, сколько бы ни целовали ее, молчаливо уговаривая поделиться, сколько бы ни жались к ней губами, руками, членами или пламенем, пытаясь притиснуться еще ближе, и… Хром вспоминает, как во сне они сжимали ее тело все крепче, держали между собой, не давая двигаться, распирали до тупой ноющей боли, соприкасаясь внутри, и их общее пламя, циркулируя по телу вместе с кровью, грозилось вывернуть Наги наизнанку, вскрыть от ключиц до лобка, выскоблить лишние органы из недр живота и грудины, чтобы хватило места, чтобы они втроем навсегда остались вместе, переплелись сердечными мышцами, сонными и бедренными артериями, сцепились ребрами и позвонками, превратились в одно шестирукое и обоеполое… Хром вспоминает — и стонет, понимая, что отключилась на секунду, а Мукуро успел одной рукой вцепиться ей в грудь, зажать сосок в прохладной коже перчатки и сдавить так, чтобы прошивало вспышками искр от макушки до копчика. Она бы позволила. Хром бы позволила. Наги бы позволила. — Я знаю, о чем ты думаешь, моя милая Хром, — шепот Мукуро едва слышен за ее бессмысленным хныканьем, но Наги могла бы разобрать каждое произнесенное слово, даже потеряй она слух. — Жаждешь, чтобы наше облако поскорее вернулось и спасло тебя, спрятало и укрыло. Чтобы и вправду уснуть под ним и проснуться мокрой, со склеенными влажными губами… — Мукуро отпускает ноющую грудь, выделанная кожа скрипит, и набухший, опухший почти и пульсирующий от прилившей крови клитор сжимают уже не спрятанными в перчатку пальцами. — И понять, что из тебя течет как сейчас, понять, что мы были внутри тебя, пока ты спала… — Прижав клитор безымянным пальцем, указательным и средним Мукуро давит на ее вход совсем рядом с членом, больше намекая, чем на самом деле надавливая, и дрожащими руками Хром тянется назад, вцепляется в крепкие предплечья, хрипя, — …и всегда будем. Когда Хром выгибается, почти плача, сжимаясь на члене, чувствуя, как от оргазма ее колотит так, что подлокотник кресла хрустит, Мукуро вцепляется теплыми влажными пальцами в ее живот, и после этого перед глазами у Хром — абсолютное ни-че-го.

***

Она приходит в себя, кажется, от тихого разговора. Или не приходит — она не уверена. Подушка под щекой пахнет сакурой — Мукуро снова вредничает. — …рано?.. — доносится до Наги обрывок шепота, но одеяло теплое и тяжелое, простыни свежие, ее умыли, обтерли и даже, кажется, расчесали, и ей не хочется ни двигаться, ни вслушиваться. — Сгинь, — припечатывают совсем рядом. Шелест ткани, скрип, глухой удар — и клацанье зубов, похоже, слава богам, не у ее уха. — …не сопротивлялись. Но Савада… — …отчет, и… — …почему не спала?.. — …уехать, и иллюзии будут на ней, поэтому Вайпер… Звуки складываются в слова, но не в предложения, и Наги почти засыпает, когда матрас рядом с ней прогибается так, что она скатывается ближе к теплому телу. Это тело легко пахнет металлом и влагой, и шорох на фоне — должно быть, ночной ливень; под одеялом Наги обнажена, вслед за сползающим с груди краешком ткани кожа от плеча и до самого до сих пор ноющего соска покрывается мурашками. В полусне Наги думает, что в отместку вцепится зубами Мукуро в кадык — но это в следующий раз. — Зверек? — зовут ее, бережно смахивают челку с века, закрывающего провал пустой глазницы. Это не Мукуро — Мукуро, чтобы разбудить, всегда легонько дует в ухо, а потом ворчит все утро, получив по лбу ладонью. — М? — неохотно Наги приоткрывает здоровый глаз, щурится от приглушенного света лампы на тумбочке в углу. Кея в сумраке комнаты кажется бледным призраком, иллюзией, сотворенной из другой части света, но Хром слишком хорошо знакома с иллюзиями, чтобы знать, когда не нужно обманываться. — Все хорошо? — спрашивает Кея ее со всей своей весомой, суровой серьезностью, которая никогда до конца не покидает серых глаз, на работе он или в их постели. Мукуро, обхватив Наги за грудь, скользит под другой ее бок — с пораненной явно не стараниями Хром губой, укусом на стыке плеча и шеи и слишком довольным выражением лица. — Все хорошо, — повторяет Наги сонно и неразборчиво, укладывает одну ладонь поверх руки Мукуро, второй — тянет Хибари за галстук ближе не столько с намерением поцеловать, сколько прижаться и уснуть наконец спокойно. Кея кладет ладонь на ее обнаженный живот. Все хорошо. Все ее части на месте.