Собачье сердце

      Ночную тишину разрезает оглушительный выстрел: за последнее время крик пистолета стал явлением настолько обыденным, что напоминал сдавленный выдох после затяжки сигаретным дымом.       Глядя на то, как очередное обугленное чудовище с глухим стуком падает на мёрзлую землю, Саймон щурится и с отвращением вытирает пятно крови с лица тыльной стороной ладони. Перчатка неприятно царапает кожу, однако с ощущением липкой гадости на щеке это даже рядом не стоит. Вдобавок, в исцарапанные лёгкие с каждым болезненным вдохом бесцеремонно забирался морозный воздух.

Отвратительно. Отвратительно, а ещё чертовски, блядь, холодно.

      Мало того, что едва не переломал себе все кости после крушения поезда, так теперь ещё и приходилось пробираться через не шибко-то приветливые дебри, параллельно отстреливаясь от всяких уродливых тварей. Благо хоть, что в сумке осталось немного морфина, а то в противном случае Саймон бы коньки отбросил.       Идти бы уже потихоньку. Вокруг него сгущалась тьма лесных зарослей, а высокие деревья окружали плотным кольцом. На фоне громадных исполинов фигурка молодого парня казалась ещё более жалкой, чем обычно. В какой-то степени лес напоминал ему дорогу в колледж ранним утром–вокруг темнота, серость, скопище теней и люди, что как высоченные истуканы совершенно ничего не замечают: живут в своём собственном мирке, где всё так просто и понятно. Кто-то куда-то спешит, кто-то чем-то занимается, разводит шумную деятельность, громко разговаривает по телефону. И только один лишь шедший поближе к домам Хенрикссон, как ебучий низкорослый отщепенец, натянув на голову капюшон, не вписывался в настроение шумной толпы, глядя себе под ноги. Прохожие задевали плечом. Ревели двигатели автомобилей. Чавкала слякоть под подошвой. Некомфортно. В мозгу всплывали вопросы: «Зачем всё это?», «Зачем я иду куда-то?», «Какой во всём этом смысл, если в итоге мы все всё равно сдохнем?». И украдкой, иногда случайно, а иногда–нет, карий взгляд уходил влево–туда, на проезжую часть. И лишь иногда, не так уж и часто, он ловил себя на мысли:

"А что, если я прыгну?"

      Саймона передёрнуло, когда порыв холодного ветра забрался под зип-худи. Мороз ударил по коже, уколол горло так же, как иглы от шприцов прокалывали изрезанные запястья.

Плохо дело. Вместо самобичевания на холоде нужно скорее найти укрытие, где можно спокойно перевести дух. Хотя бы на пять минут.

      Под ногами хрустят сломанные ветки вперемешку со снегом. Чёрт, хоть глаз выколи: вообще ничего не видно. Будто бы на лицо нацепили тёмную вуаль пугающей неизвестности. Нервное сглатывание, казалось, было слышно на всю округу. Приходилось идти почти на ощупь, раздвигая колючие ветви с застывшими на них мёртвой паутиной инеевыми комьями.

Да и молиться заодно, дабы из-за угла не выскочила какая-нибудь очередная орущая сволочь, от вида которых у Саймона уже нервный тик скоро разовьётся.

      В какой-то момент в скудном поле зрения появляется небольшой дощатый сарай, укромно спрятанный между деревьями. Старый, обшарпанный, с прохудившейся крышей и мутными окнами, стёкла в которых кое-где разбиты. Непонятно, как эта постройка впринципе до сих пор не рухнула, но... Так и быть, этот жалкий флигель вполне мог бы подойти для временного убежища.

Да и, что уж говорить, выбора у Саймона особо не было: ночь, лес, снующие вокруг монстры, а сам он был на пределе, чтобы не рухнуть от усталости. Тут уж не до комфорта.

      Достав из потёртой пачки очередную сигарету, молодой человек закурил и потихоньку стал приближаться к сараю. Искоса он бросил тёмный взгляд на молчаливые деревья; ночной воздух пах сыростью и–отдалённо–гнилью. Луну видно не было. Мышцы рук и ног жалостливо ныли.       Чем ближе он подходил к деревянному укрытию, тем заметнее становилось, что оно заброшено: подошва то и дело натыкалась на торчащие из под снега и мокрых листьев железяки, куски ткани и другой испорченный хлам, а пару раз он каким-то чудом не наступил на разбитое стекло. Чудное местечко. Но, снова-таки, по крайней мере на какое-то время укрытие от холода и монстров обеспечено, так что грех жаловаться.

Замёрзшая дверь с первого раза не поддалась, поэтому выбить её удалось только с третьей попытки.

      Первым, что заметил Саймон, был тошнотворно резкий запах гнили и пота. Нетрудно догадаться, откуда он взялся: в одном из углов лежала куча обглоданных костей с налипшим тухлым мясом, обласканным инеем плесени. Впрочем, такое угощение было по душе стайке мелких мошек, что облаком кружили вокруг: пришлось закрыть лицо рукой. Гнилой, в некоторых местах отсутствующий деревянный пол был усыпан грязью, повсюду висела паутина, валялись разбросанные использованные шприцы, а у дальней стены стоял огромный стог сена.       Поморщившись, юноша прищурился и оглядел не особо лицеприятное убежище.       "Ух, отвратительно."—Пробормотал он про себя, нехотя вдыхая воздух через рот. Сигаретный дым, наоборот, чуть скрашивал стоящий в помещении тошнотворный смрад, притупляя ощущение жуткой усталости.       С каждым шагом крепчало смутное ощущение, что пол может не выдержать и попросту провалиться. Голова гудела. Зажав сигарету губами, Саймон осторожно подошёл к стогу сена, осматривая его состояние. Сто́ящая ли ночлежка из этого выйдет? Он в этом сомневался. Привереда. Возможно, руки-ноги потом ещё сильнее ломить будет, да и солому из одежды вытряхивать придётся, но, по крайней мере, это лучше, чем ничего.       Мысли гирями оседали на спине, путались в одежде и не давали покоя. Здравый смысл выступал категорически против ночи в заброшенном сарае, только кто его спрашивать-то будет? Да, атмосфера не шибко располагающая, но это определенно более выигрышный вариант, нежели как идиоту барахтаться в снегу, пытаясь попасть иголкой в вену, параллельно отпинываясь от очередного чудовища. А уколоться сейчас страсть, как хотелось, ибо Саймон уже конкретно на пределе. Сначала апартаменты, кишащие гниющими орущими созданиями, потом этот странный доктор ему изрядно нервишки подпортил, ебанутые побеги туда-сюда ради всякой херни, поезд этот дурацкий, из-за которого парень и застрял в этом чёртовом лесу. Ну и Софи, разумеется, как он мог про неё забыть... Про Софи он вообще молчит.       Короче говоря, по иронии судьбы, именно морфин стал спасением Саймона в сложившейся ситуации: каким-то волшебным образом, с его помощью удалось восстановить силы, вернуть здравый рассудок или даже... Вылечиться?

Даже, если это самообман и просто побочный эффект знатного трипа, парень предпочтёт ему довериться. А то доверять-то особо больше некому. Даже себе. Сколько он там себе морфина в вену вколол после того, как Софи в лепёшку на асфальте размозжилась? Шприца три, не меньше.

      От навалившейся усталости тело готово было рухнуть прямо на пол, и мозг с этим даже охотно было согласился... Но вдруг в полутьме сарая послышался шёпот: —Сссссаймон...       Скрипучий, тихий шёпот, который мгновенно ввёл Саймона в ледяной ступор. Сердце ёкнуло–застыло, как и сам парень. —Что...?       Он замер, всматриваясь в полутьму. Казалось, даже сам смрадный воздух за пару секунд стал вязким и тяжелым. Дышать было катастрофически трудно, и пачка сигарет выпала из его трясущихся рук. Кто, чёрт возьми, только что назвал его по имени?       Саймон рефлекторно выхватил из сумки глок и медленно двинулся к тому месту, откуда мог раздаваться звук–судя по всему, из того самого стога сена. —Эй... Здесь кто-нибудь есть...?       Звук повторился. С трудом сквозь бешеное биение пульса удалось различить тихое: —Сссаймон...       Чутьё не подвело: шёпот действительно доносился из стога сена, на котором парень совсем недавно собирался прилечь. По хребту пробежали мурашки. —Сссаймон....       Голос не был похож на человеческий: он напоминал скрип. Противный и жуткий, что может разбудить посреди ночи из-за непонятного детского страха. Как жалкий скрип несмазанных дверных петель, трущихся друг о друга костей или гнилого деревянного пола. И всё же было что-то странное и даже смутно... Знакомое...?

Нет, нет, нет, он ошибался, Саймон определённо НИКОГДА не слышал этого раньше. Или, по крайней мере, он этого не помнил. Но откуда тогда взялся этот эффект Манделы?

      Медленно юноша подходил всё ближе и ближе. Внутри всё напряглось, скрутилось и перемешалось, безмолвно выжидая. Возможно, стоило просто скормить этой твари всю обойму, однако палец на курке словно окаменел: этот шёпот сводил его с ума. Может быть, это просто галлюцинация? Или... —Кто ты...—Тихо прошептал Саймон, держа верное оружие наготове.       Сердце отбивает барабанный стук. Шорох. Снаружи издевательски шумит морозный ветер, где-то в ночной тишине раздаётся протяжный крик. И тут сено начинает подрагивать, словно в поминальном танце: резко, почти пугающе неестественно. Оружие в руках готово броситься в убийственный пляс, поймав своеобразный такт, однако в самый решающий момент сено ни с того ни с сего... Замирает.

Наступает мёртвая тишина.

      И вдруг кто-то молниеносно выскакивает из кучи соломы прямо на парня; несмотря на внезапность происходящего, ему удалось по инерции отпрыгнуть назад, только вот встречный успел-таки схватиться за штанину джинс. Саймона сбило с ног, он больно приземлился на спину и тут же пнул нападающего куда-то в морду–тот с недовольным шипением всё же отпустил, но от удара уклонился. Как ласка, незнакомец отскочил прямо у Хенрикссона на глазах.

Или, если быть точнее, незнакомка. Молодая женщина. По крайней мере, так показалось на первый взгляд...

      Эта женщина пребывала, мягко говоря, в плачевном состоянии–одежда рваная, грязная, короткие русые волосы растрёпаны и засалены, а кожа усеяна крупными разноцветными гематомами. Особые черты в полутьме различить было трудно. Стоя на четвереньках, облачённая в пыльные мешковатые джинсы и грязную, бывшую когда-то белой майку, она шипела и, припав грудью к полу, готовилась броситься на Саймона. Аки дикое животное, как попутанная бесом, девушка заваливалась на бок, рычала, дёргалась, визжала что-то неразборчивое и не поднимала угрожающе качающейся из стороны в сторону головы.

Незнакомка могла бы запросто добраться до парня, если бы не короткая ржавая цепь, которой её исцарапанные кровоточащие ноги были крепко привязаны к столь же ржавой батарее. Из груди "пленницы" доносились рыки и стоны–она отчаянно пыталась вырваться на свободу.

      Саймон попробовал заглянуть ей в лицо, однако то закрывала ширма сальных русых волос. —Что за херня...       После пробуждения из живых людей он видел лишь доктора и Софи, но чтобы такое...       Девушка гортанно зарычала, словно даже оскалила зубы и по-звериному выгнула костлявую спину. Она медленно подняла голову, глядя прямо на Саймона.

И тогда он с трудом смог разглядеть её лицо. Её жуткое, нечеловеческое лицо.

      Оно было искажено: угольно-чёрное, обугленное, словно бы разъеденное кислотной нефтью. Кожа на подбородке будто в складки собралась: создавалось ощущение, что лицо неизвестной попросту слезло с черепа, стекло, поплавилось. В полутьме старого и грязного сарая видны лишь глаза и зубы. Рот её изображал жуткую гримасу, словно застывшую в ужасе предсмертную маску, а от осознания ещё одного пугающего факта парня передёрнуло. У неё не было губ.       И эти глаза... Эти глаза смотрят прямо в душу своими огромными чёрными зрачками, сливающимися с радужкой.

Монстр.

      Но прежде, чем Саймон успел направить на неё пистолет, «девушка» внезапно застыла как вкопанная. Нечеловеческие звуки тотчас стихли. Она замолчала и медленно опустилась на разодранные в кровь колени, затем снова посмотрела на парня, не мигая. Не рыча. Не пытаясь атаковать. Словно бы... В трансе.       А он в шоке смотрел на неё. Где-то на краю сознания жужжали мошки. Казалось, даже сердцебиение остановилось в тот момент, когда они встретились взглядами.

Она была монстром. Кровожадным чудовищем, которых парень должен убивать без капли сожалений и раздумий. Пусть так, но её поведение сильно... Напрягало.

      Саймон не знал, что заставило создание замереть. Он медленно и осторожно попытался подняться, но получилось лишь назад отползти. Хотел было направить на странное чудовище дуло пистолета, но не пошевелился, будто под гипнозом продолжая смотреть на незнакомку перед собой.       И монстр тоже молчал. Это чудовище, нет, девушка, нет... Это существо не шелохнулось, просто глядя на Саймона пустыми, нечитаемыми глазами.       Как вдруг... —Сссссаймон...—Проскрипел пугающий голос, отдалённо похожий на женский. Он замолчал, словно оценивая ситуацию, и вновь повторил свой тихий змеиный шёпот—Ссс... Сссаймон...?

Саймон замер.

Она назвала его имя.

      Будем честны: до сего момента парень всё списывал на игру разгорячённого морфином воображения. Что тот шёпот было просто трудно различить. Он был уверен, что раньше она просто рычала и стонала. Но сейчас... Сейчас она произнесла его имя. Взаправду. Это точно не галлюцинация. —Ты… ты говоришь…?       Его слова были едва слышны.       Незнакомка так неестественно дёрнула головой, что у неё хрустнула шея. Она снова попыталась что-то сказать. —Сссссай....       Как вдруг дёрнулась. Рухнула наземь. Плечи девушки задрожали, спину будто бы принялись долбить перфоратором. Она начала издавать странные, невнятные звуки, напоминающие... Кашель?       Да, существо кашляло, припав к гнилым доскам дрожащими руками в тёмно-серых дырявых митенках. Кровь потекла на пол сарая: вязкая тёмно-красная жидкость сочилась изо рта странного существа, но оно, осторожно подняв голову, снова посмотрело на юношу. —Ссссаймон...!       Саймон медленно поднялся.       Он просто смотрел на неё, наблюдая, как она заливается прерывистым кашлем, захлёбывается в собственной крови и неестественно корчится. Кап-кап. Он старался сохранять спокойствие и сосредоточиться: мозг до сих пор не отдавал себе отчёта в том, что вообще творил. —Как… Как тебя зовут…?       Голос его был тихим и слабым. Максимально идиотский вопрос–ага, так она тебе и ответила. Хенрикссон и сам это прекрасно понимал, но... Она ведь назвала его имя. Вдруг она действительно его знает? Пусть это и маловероятно... Но вдруг?       Девушка замерла. Кровь продолжала стекать у неё изо рта, однако незнакомка, казалось, вообще не обращала на это внимания. Она с трудом села. —Ммма… —Она сделала паузу, пытаясь набрать воздух в израненные лёгкие–аж отсюда слышно, как он посвистывает, проходя через горло. Снова попыталась заговорить, но из "уст" вырвалось лишь что-то отдалённо напоминающее сдавленное хрипение—Ммма... ммма...       Наконец, покачав головой, существо вдруг подползло к ржавому радиатору и начало копаться в сене. Во все стороны полетела солома. Наконец, оно вытащило оттуда что-то похожее на миску и на четвереньках подползло к Саймону, поставив миску к его ногам и замерев.       На металлической посудине корявыми буквами было неуклюже нацарапано имя.

𝐌𝐚𝐩𝐮.

      Мари. Это её имя. Девушка, что раньше заливалась нечеловеческим воем и пыталась разорвать парня на кусочки голыми руками, теперь сидела перед ним, протягивая миску с гравировкой собственного имени в грязном старом сарае. До чего абсурдная ситуация.       Саймон почувствовал, что дрожит не только от холода, и медленно протянул руку, чтобы осторожно взять миску и отставить её в сторону. Он посмотрел в чёрные, пустые, неживые глаза напротив. —Так это… Кхем... Это твоё имя… Мари?       Существо медленно кивнуло. Потом ещё, ещё, а потом и вовсе яростно закивало, залившись при этом тявканьем. —Ты... Понимаешь, о чём я говорю, да?       «Мари» расправила дрожащие плечи и снова кивнула, не сводя мёртвых очей с молодого человека.

Что ж, это существо всё больше походило на человека, нежели на чудовище. Отдалённо, но походило же.

      Саймон медленно опустился на колени и сел перед ней. Он заглянул ей в лицо, пытаясь найти в царящей вокруг темноте хоть каплю здравого смысла. —И почему это ты, Мари... Не нападаешь на меня?       Он медленно поднял руку, чтобы проверить её реакцию, но Мари тут же в страхе отпрянула, прижавшись грудью к полу. В её пустых глазах мелькнула искра страха, с оборванных "губ" донеслось неразборчивое рычание.       В грязном и затхлом сарае секунды тянулись вечность. Мари смотрела на Саймона, а Саймон смотрел на Мари. Никто не двинулся с места.       Чудовище, пристально глядя на протянутую руку, с удивительной осторожностью подползло вперёд. Всё ещё наблюдая за реакцией парня, девушка села настолько близко, насколько позволяла цепь, и опустила голову. —Сссаймон... —Она вдруг потёрлась колючей макушкой о его ладонь.—Сссаймон... Хххорроший...       Чем дальше в лес–тем ёбнутее трип. Нет, а как ещё объяснить всё это? Теперь действия Мари больше напоминали собачьи. Эмоций на изуродованном лице девушки не было, однако они передавались каждым её движением: боязливой дрожью позвоночника, внимательным ступором, сомневающимися покачиваниями головы. Да даже в трескучем, отталкивающем голосе–это её "хороший" даже умудрилось тронуть полумёртвое от насущных переживаний сердце. Саймон почувствовал внезапный, обезоруживающий укол сочувствия. Тряпка. —Д-да, я... Я хороший.       Он нежно, почти неловко погладил её по макушке. Грубые пальцы осторожно перебирали засаленные грязные прядки. Он не знал, что делает сейчас. Его действия казались ему самому до жути абсурдными. —Но что… Ты такое?       Пустоголовых мошки за спиной метались туда-сюда, врезаясь то в окно, то в старые стены. Девушка прерывисто дышала и лаяла, уже более доверчиво подставляя макушку его поглаживаниям. С видимым воодушевлением она снова подтолкнула к нему миску и буквально сунула её в руки Саймону, как будто это и был ответ на его вопрос.       Мужские пальцы вновь сомкнулись на неровных, немного острых краях. Чуток бугристый металл был прохладным на ощупь. Тёмно-карий солод прошёлся по кривой надписи, а после снова встретился с пустотой всепоглощающего ночного кошмара. —Это… Это то, что ты хочешь мне сказать…?

Её действия, её глаза. То, как она реагировала на его прикосновения и слова. Всё это напоминало какое-то... общение? Попытку установить контакт? Да и, что удивительно–успешную.

      Мари яростно кивнула головой и снова звонко залаяла. Она словно стала веселее: принялась вдруг вертеться по полу вокруг своей оси, как игривый щенок, но то и дело спотыкалась, падая лицом прямо на грязный пол, так как короткая цепь, сковывавшая её ноги, путалась и мешалась.       Это зрелище, несмотря на пугающий абсурд происходящего, позабавило его. Саймон даже слабо улыбнулся, наблюдая, как она, связанная цепью, пытается "поиграть." —Ты... Чёрт, ты реально как собака...       Гляньте-как, как растаял. Он снова погладил её по голове–и Мари податливо, уже без особого страха, подставилась под его ладонь, жалобно поскуливая. Мозолистые пальцы медленно и неторопливо перебирали её сальные волосы. Он вообще не знал, зачем всё это делает, но каким-то образом это давало ему странное чувство безопасности. Как будто ей действительно можно было доверять. —Ты... Ты не...       Слова давались трудно: сказывались последствия морфина, сигарет и затяжной депрессии. Он прочистил горло и всё же спросил: — Ты ведь не хочешь причинить мне боль, не так ли?       Не, уточнить же надо на всякий случай. За жалким сараем шумели ветки гигантских деревьев, с грохотом ударяясь под напором ветра о старую крышу.       Девушка села на пол и, неестественно шатаясь из стороны в сторону, отрицательно покачала головой. Несмотря на весь спектр испытанных за эти пару минут эмоций от страха до радости, лицо её всё так же остаётся непроницаемым, можно даже сказать, каменным. Эти жуткие глаза, смотрящие прямо в душу, искажённое лицо, широко открытый окровавленный рот с оторванными губами... Но, несмотря на свой устрашающий вид, Мари казалась Саймону совершенно безобидной.       И судя по всему, он теперь полностью в этом убедился. —Тогда… Тогда ты действительно не монстр… Вау. Охренеть можно.—Лицо его скривилось во власти горькой усмешки.       Эта ужасно странная, неправильная, но довольно милая сцена продолжалась бы дольше, если бы Мари вдруг не рухнула на пол, тяжело дыша. Только тогда стало ясно, что сквозь грязную и мокрую белую майку отчётливо проглядывались рёбра, а излишне свободные джинсы висели на девушке, как мешок. Щуплая и болезненно тощая оборванка с выступающими костями–говоря начистоту, даже Циталопрам и то Быстрое создание выглядели презентабельнее и... Аккуратнее что ли? Неважно. Важно то, что Мари похожа и непохожа на них одновременно: такая мёртвая и... Живая.

Саймон тряхнул головой. Морфин снова затуманивает его рассудок, из-за чего и сами мысли уходят куда-то не в то русло–важнее сейчас это корчащееся в муках тело. Идиот слепошарый, надо было раньше обратить на это внимание–а то ведь по пустой, до блеска начищенной языком старой миске понятна грустная правда: существо уже давно голодает.

      Мари опёрлась на руки и рывком попыталась добраться до той самой груды костей с налипшим тухлым мясом, однако не удалось даже мошек распугать–цепь грубо тянула её назад, не позволяя пошевелиться.

Что с ней случилось? Она слишком чудовищна, чтобы быть человеком, но слишком человечна, чтобы быть монстром. Понимает речь, но не может говорить. Носит одежду, но ведёт себя как животное.

      А ещё она голодала. Всё это время она голодала, зарывшись в сено в надежде спастись от холода, в этом старом и грязном сарае, запертая наедине с полчищами столь же голодных насекомых и остатками непонятно чьих костей. Кто знает: может, именно сжирающие лицо паразиты стали причиной её уродства...       Саймон снова осмотрел её хрупкую фигурку. Трудно сказать, как долго она находится здесь, в этом сарае. Зато легко сказать, что этот конченный наркоман только время зря тратит. —Ох, чёрт, Мари… Ты не… Тебе нехорошо, да?—Ну разумеется, идиот. Этот тихий шёпот, констатирующий очевидную истину, прозвучал настолько жалко, что парню в очередной раз захотелось проломить стенку своей тупорылой башкой. Но, вразрез с этими мыслями, его рука скользнула к её плечу, и он нежно погладил его большим пальцем.       Вместо ответа девушка лишь жалобно заскулила. Сил у неё, казалось, почти не осталось, так что, если что-то не сделать, она вполне могла умереть. Сердце внезапно сжалось, отдавшись болезненной волной куда-то в район печени. Неправильно оставлять её здесь. И он это знал. —Блин...—Саймон до боли в челюсти стиснул зубы—Я не могу оставить тебя здесь.       Рука тут же спешно покинула её плечо и потянулась к горчичной сумке. Он лихорадочно начал там что-то искать. Пальцы сами нащупывают рукоятку кувалды, найденной в поезде. Отлично. Держать немного тяжело, да ещё и только двумя руками можно, но, по крайней мере, под ситуацию подходит.       Саймон достаёт из сумки кувалду и смотрит на ржавую батарею, к которой была прикована Мари. Тяжёлая. Он встаёт и быстро приближается, размышляя, как лучше нанести удар, дабы по инерции в себя не зарядить. Раскачивается и...       Недолго думая, он взмахнул кувалдой и ударил по ржавой, полудеформированной батарее. Полетели искры, и старый аккумулятор тут же треснул. Цепь, удерживавшая Мари, в считанные секунды разорвалась, и девушка освободилась из заточения.

Победа.

      Услышав неприятный, пронзительный звон, Мари вскрикнула и рефлекторно отпрыгнула в сторону. Кажется, не до конца осознавая, что произошло, она медленно опустила пустой взгляд вниз. Пусть тяжёлые, тёмно-оранжевые от налипшей ржавчины кандалы всё ещё сковывали её ободранные покрасневшие ступни с липкими гнойными отметинами, сама цепь больше не мешала девушке двигаться.       Она посмотрела на Саймона. На цепь. На разломанную в хлам батарею. А потом–снова на Саймона и кувалду в его руках. Гортанное рычание разворошило жужжащую тишину. Существо медленно попятилось к двери и на четвереньках, как пуля, молниеносно выскочило из сарая: туда, где её босые ноги обжигала иголками острота белого снега; туда, где тяжёлые ветви бесконечных деревьев смыкаются над головой; туда, где мерзкие твари воют где-то в чаще, только и ожидая момента, чтобы кого-нибудь растерзать.

Саймон остался один.

      Он замер на месте, в шоке глядя на её удаляющуюся фигуру, растворяющуюся в ночной темноте. Она выскочила так быстро, что он не успел полностью осознать, что вообще произошло. —Хей…—Он попытался позвать её, но слова застряли в горле—... Что за хернёй я вообще маюсь, чёрт возьми?       Стоя посреди опустевшего сарая как полный идиот, он до боли в костяшках сжимал кувалду, ругаясь себе под нос. Класс. Просто, блядь, потрясающе. Затем медленно, неохотно опустил оружие. На что он вообще надеялся? Подружиться с собакоподобной полоумной девушкой-монстром? Смех да и только. Ещё и стоит теперь, как тупоголовый истукан. Вот так радость–выставить себя ещё бо́льшим посмешищем, чем он есть на самом деле. Жалкое, бесхребетное ничтожество, живущее надеждами на то, чтобы не сдохнуть завтрашним утром. Следовательно, он не собирался следовать за ней–ещё больше унижаться...

... И, по сути, правильно сделал.

      Потому что уже через некоторое время дверь сарая страдальчески скрипнула, и Мари ворвалась внутрь на четвереньках, таща в зубах что-то очень, очень большое.       Повеяло металлическим, подозрительно знакомым запахом. Приглушённое рычание девушки стихло. Когда находка с глухим стуком упала на пол, к своему огорчению Саймон смог узнать в ней истерзанный труп с перегрызанным горлом. Окровавленный, разодранный в мясо с огрызками лохмотьев, прилипшими к ещё тёплой плоти. Непонятно, был ли это человек или чудовище, поскольку лицо было обглодано настолько, что сквозь обугленное мясо выглядывал грязно-молочный черепной кальцит.       Сама девушка, гордо восседавшая рядом со своим трофеем, выглядела здоровой и даже немного счастливой, качая головой в разные стороны, точно пританцовывая. Вернее, сытой. Она подняла дрожащую руку в тёмно-серой митенке и указала ею на труп, затем на Саймона, а затем щёлкнула зубами.

Намёк был очевиден: она любезно принесла ему еду в знак благодарности. Желудок скрутился в узел, сдерживая позыв рвоты.

—Т-ты… Эм-м. Ты хочешь, чтобы я это съел?       Со змеиным шипением Мари медленно кивнула. —Сссаймон…—Её хриплый голос был похож на радиопомехи —Сссаймон… Голлллоде...ен?       Он болезненно сглотнул–горло обожгла горькая желчь. Сама мысль о том, что ему придётся есть этот милый "презентик", вызывает тошноту. Но, в то же самое время, он прекрасно понимал, что если откажется, немая собеседница может счесть это оскорблением. —Д-да... Я голоден.

Ещё одна ложь, но уже не только самому себе. Ведь он не был голоден. Совсем.

      Существо посмотрело на парня долгим, тяжёлым немигающим взглядом, от которого тут же стало неуютно. Оскалило зубы. —....Не голллоден...— Мари покачала головой, схватила в зубы руку бездыханного тела, после чего бодро потащила то в другой конец сарая. Саймон молча наблюдал за ней, за её неестественными дёрганными движениями, за тем, как грязные лохмотья висят на худощавой костлявой фигурке. Казалось, она реагировала на каждое его слово и действие.

Она странная. Но, тем не менее, она смогла почувствовать его ложь и, казалось, совсем не расстроилась. Удивительно.

У Саймона начало возникать тревожное ощущение, что она умнее, чем кажется.

И даже уж точно умнее самого парня, ведь этот тупорылый наркоман продолжает себя вести, как конченный кретин.

      За время его мозговых потуг Мари вернулась. Как уже было сказано ранее, видимо, небольшая вылазка на улицу пошла ей на пользу: она была жизнерадостна, весела и полна энергии, поэтому теперь бегала вокруг парня на четвереньках, задорно тявкая.       До сих пор не верится: её поведение напоминало собачье, но она понимала человеческую речь, а манеру общения можно назвать специфичной. Не-не-не, он в курсе, что уже миллион раз это отметил, но всё-таки, посудите сами! Это была странная смесь человеческой речи и... животных звуков. В очередной раз в голове возникает вопрос: кто она, чёрт возьми, такая? Человек, монстр, собака... Или что-то среднее? Но главное, кто довёл её до такого состояния? Кто привязал её к батарее, держал в сарае и кормил все это время?

И где сейчас эта персона.

—Кто… Кто держал тебя здесь…?       Вопрос сорвался с заплетающегося языка непроизвольно.       Снаружи призрачно хрустел снег под чьими-то невидимыми шагами. Мари села на пол и, сжав руку в кулак, стала как ни в чём не бывало почёсывать себя за ухом. Она не решалась ответить, поэтому склонила голову набок и неохотно зарычала. —Сссаймон... Хозяяяин...       Парень окоченел, кончики пальцев заледенели. "Хозяин". Это слово прозвучало так... Неправильно, что у него резко заболел живот. Снова. —Хозяин...       Повторил, будто бы пробуя на вкус, осмысливая, переваривая. Горло заполнила фантомная горечь, заставив Саймона поморщиться.       За окном дрожали в сумраке тени, отчего невольно приходилось краем глаза параноидально оглядываться. Ворвавшийся в хибитку через приоткрытую дверь морозный воздух немного разрядил тяжёлую обстановку, унося с собой запах пота, гнили, сигаретного дыма и жужжащей мошкары. Девушка кивнула и, беззвучно зевая, поползла к куче небрежно разворошённого сена. Видимо, все эти разговоры её утомили. Она немного покрутилась, устраиваясь поудобнее, свернулась калачиком и... Нет. Она не закрыла глаз.

Ведь у неё не было век.

И по какой-то причине это пугало больше всего.

      В голове Саймона снегопадом кружились миллионы вопросов, но он не находил ответов ни на один, как ни старался. Вся эта неопределённость невероятно беспокоила.       Перестала шуршать солома. Мари полностью успокоилась и больше не двигалась–только то, как ровно поднимались и опускались её плечи, могло доказать факт того, что девушка жива.

Она спала мирно и сладко. Да, с открытыми глазами, но она спала.

      Взгляд Саймона обратился к тусклому запотевшему окну. Жирные разводы прекрасно дополняли царящую снаружи атмосферу–припорошённую снегом и пожухлыми листьями, тёмную, серую, невероятно тоскливую. Прямо как жизнь Хенрикссона.       Он не мог оставаться здесь надолго: ему срочно нужно выдвигаться вперёд, домой, в Кирквилль... И все же вопросы об этой загадочной незнакомке, спящей на стоге сена в старом и грязном сарае, не давали ему покоя. Она выглядела такой... Хрупкой, свернувшись калачиком среди всего этого мусора. Сердце болезненно сжалось, а парень даже не знал, почему. Он не должен испытывать к ней симпатии: это мерзко, странно и невероятно тупо. Но всё же...

У Саймона внезапно пропало желание уходить.

—Блядь.

Пожалуй, это единственное, что он мог сказать в данной ситуации.

Безлунная ночь никого не щадит: её покров скроет любую мерзость, до которой только может додуматься человеческий рассудок. В разваливающейся грязной холупке слышится тихое сопение спящего чудовища, писк навязчивых мошек и чирканье зажигалкой. Мглу развеял крошечный огонёк чересчур яркого тепла, непривычно согревающего мозолистые пальцы. Усевшись у дальней стены сарая, Хенрикссон закуривает сигарету, надеясь вместе с едким дымом отпустить все тяготы и решить уже наконец, что делать дальше. В конечном итоге его противоречивые мысли, цапаясь друг с другом как те самые кошки, что на душе скребутся, пришли к более-менее разумному компромиссу: набраться сил, привести себя и свое оружие в порядок, а заодно докопаться до истины в истории одной загадочной личности по имени Мари.

***

      Снаружи шумел ветер. Саймон не знал, сколько времени прошло: может, несколько часов, может, несколько минут, но в какой-то момент девушка медленно поднялась со своего места и в свойственной ей манере поползла на четвереньках к выходу из сарая как раз в тот момент, когда Саймон проверял, хватит ли у него патронов на ближайшее время. —Эй, Мари, подожди мину…       Она резко остановилась и обернулась через плечо, глядя на Саймона жутким, немигающим взглядом, вопросительно при том склонив голову набок. По спине пробежала дрожь. —Куда… Куда ты идёшь?—Он встал со своего места. Вопрос вышел немного нервным.       С вечной жуткой гримасой на лице Мари хрипло прошипела: —... Гуллллять...       И тут же выбежала за дверь–Саймон даже не успел ничего сказать. Он стоял, потеряв дар речи, потрясённо глядя на её быстро исчезающую фигуру. Снова. Постепенно мозг в кои-то веки заработал. —ЭЙ, ПОДОЖДИ...—Разумеется, Мари его уже не услышала. Саймон громко выругался.— Ох, ёб твою мать, бога ради, какого...?!       Он схватил свою сумку и побежал за ней. Зачем? Он и сам не до конца мог ответить на этот вопрос.       Казалось, что по прошествии времени реальность стала лояльнее–всё такой же колючий воздух отчего-то бодрил, а видимость стала лучше. Либо это просто побочка. Только вот на улице Мари уже не было: вокруг были только деревья, снег и непроходимая чаща. Будто девушки-собаки никогда не существовало.

Он потерял её.

—Чёрт возьми...       Устало прошипел Саймон. Ему ничего не оставалось, кроме как непроизвольно вытащить из сумки пачку сигарет, подобранную ещё после "весёлого знакомства". Он вроде уже говорил об этом. Или нет. Или да... Ой, да какая, к чёрту, разница?       Непонятно даже, по какой причине его так волнует эта недо-девчонка. Привязался что ли? Да быть того не может–скорее всего, просто в очередной раз испугался одиночества. Вы только поглядите: настолько отчаялся, что уже с монстрами подружиться пытается. Смотреть больно. Лучше бы делом занялся, бестолочь.       Хенрикссон тряхнул головой, вынуждая внутренний голос умолкнуть хоть на пять секунд. По крайней мере, парень может немного осмотреться. С Мари же ничего не случится, верно...?

Время слилось в калейдоскоп падающего снега и сигаретного дыма. Оно проходило сквозь пальцы песком, застревало под грязными ногтями и нещадно царапало кожу с каждой минутой. Каждым часом. Каждой порхающей в воздухе снежинкой.

      Саймон бродил вокруг в поисках каких-нибудь припасов, патронов, оружия или, если повезёт–морфина, одновременно ища следы присутствия Мари и отстреливаясь от монстров, которых, кажется, стало намного больше, нежели в прошлый раз. Хруст снега со временем начал разъедать уши.       К сожалению, кроме веток и подозрительного полупустого шприца он ничего не нашёл: разве что парочку новых рваных ран, так как во время перестрелки у него кончились боеприпасы, а кувалдой размахивать не очень-то удобно.

Ещё и пол пачки выкурил. Что ж происходит-то...

      Комья снега застилали глаза, намеренно путая в трёх соснах и сбивая с и без того не шибко запомнившейся тропинки. В конце концов, шатаясь и шипя от боли в изгрызанном боку, Саймон кое-как доковылял до сарая. Он был изнурён, с кровоточащей зудящей раной под ребром, без припасов, еды и морфина–одним словом, вылазка на сто процентов провальная. Ещё и такой себе видок заработал. Супер. Отличная работа, Саймон, ты в очередной раз доказал свою никчёмность.       Он обессиленно рухнул на сено, тело обмякло. Дыхание рваными вздохами вырывается из груди. Отчего-то колючая, немного мокрая солома показалась удивительно мягкой. Плохо дело–вырубает...       Во временном убежище, скрипящем от бушующей стужи, удивительно тихо. Мари до сих пор не вернулась.       На гудящую голову каскадом срываются до сего момента молчавшие рассуждения внутреннего голоса: ноют зудящие запястья, неприятно соприкасаясь с жёсткими перчатками. Потяжелевшие веки смыкаются, устав лицезреть царящий вокруг сумасбродный артхаус ужаса с карнавалом танцующего расчленённого мяса... Что? Какого ещё танцующего мяса? Саймон, ты о чём? Ни о чём. Просто очередные глупые мысли утомлённого рассудка. Поспать бы.

Поспать бы. Поспать бы. Поспать бы. Поспать бы.

Наступает абсолютная прострация. Даже, если вокруг что-то происходит, парень этого не слышит. Хорошая, всё-таки, штука–дремота. Хенрикссону уже давно не снились сны, но вдруг сегодня случится чудо? Вот бы увидеть дом... Или улыбающуюся маму. Пусть даже во сне, как же хочется обнять её, как в детстве зарыться носом в безвкусный красный фартук в жёлтый горошек, впитать в себя родной запах духов и любимой лазаньи, ждущей его на кухне. Вот бы, в конце концов, эти пустые ребяческие мечты стали реальностью. Но да ладно, утро вечера мудренее. Наконец-то можно прилечь хоть на пять минуточек, пока на краешке сознания падает снег и волком завывает недовольный ветер...

... ... ... ...

Лежишь здесь, истекаешь кровью и думаешь о том, как хочешь к мамочке? Бедняжка. Ну поплачь. Поплачь, маленький бесхребетный кусок дерьма, если это тебе поможет. Ты же такой несчастный. Бедненький, одинокий одиночка, которого никто не любит и не ценит, да? Верно. А всё почему? Потому что ты жалок. Заливаешь слёзки морфином и табаком, чтобы послаще было? Да подавись ты им уже. Никому нет дела до твоих проблем, очнись–всем плевать. Придурошный доктор, ёбанная Софи и даже ходячее олицетворение ночного кошмара–все они тебя в итоге бросили. Ты никому не нужен. И твоя смерть тоже ничего не изменит, потому что ты–всего лишь пустое место. Грязь, которую рано или поздно смоет с асфальта проливной дождь, после чего в итоге ты окажешься там, где тебе самое место–в грязной канаве, доживая свои последние дни с помойными крысами, пусть даже и от них пользы обществу намного больше, чем от тебя. Не стыдно ли тебе вообще дышать одним воздухом с другими людьми? А ведь им мерзко. Такому, как ты, вообще не стоит выходить на улицу. Правильно сделал твой отец, когда ушёл из семьи. И для своей матери ты просто тянущая её на дно обуза, а Софи... О-хо-хо, какое огорчение: ты ей настолько отвратителен, что она предпочтёт спрыгнуть с крыши, нежели признать твои чувства. "Ах, ты такой хороший друг, Саймон!"–максимум, на который ты можешь рассчитывать, грязный лицемерный эгоист. Но нет, нет же, она действительно испытывала к тебе кое-какие чувства... Жалость, например. Ведь ты–балласт, мешающий окружающим спокойно жить. Бесполезная туша.

      Тихий скрип входной двери достигает его ушей. Кто-то заполз в сарай, шумя ворохом непонятных звуков и рыча, но Саймон был слишком утомлён, чтобы повернуться на бок, вытащить оружие или хотя бы понять, что вообще происходит. Скрип гнилых досок приближался. Всё ближе и ближе... Можно было бы даже испугаться, однако парень слишком заебался, уж извините.

Что он мог сделать? Ничего. Не мог же он отбиваться от врагов рукояткой пистолета, ха-ха...

      Кто-то подполз к парню и боднул его головой в бок. Ай. Больно вообще-то.       Это была Мари. Она вернулась. И что-то держала в зубах. —Ты… Где, ебучий случай, пропадала…?       Он устало взглянул на потревожащее его создание из под полуприкрытых век.       Мари выглядела немного иначе: её короткие мокрые волосы потемнели, но, по крайней мере, девушка выглядела чище–видать, извалялась в снегу на досуге. Намокшие прядки прилипли ко лбу, беспорядочно, но странно привлекательно. В зубах она держала небольшую коробочку с пистолетными патронами. Выплюнула на пол, взяла Саймона за плечи и резко потянула его, помогая сесть. —... Гуллллять...       Мари хрипло застонала и кивнула на пол. Там лежало еще несколько коробок с пистолетными патронами и шприцы. Много шприцов. А еще веточки и всякий разный мусор.       Потихоньку очухиваясь после какого-то непонятного приступа ненависти к себе, после которого, честно говоря, хотелось вздёрнуться, Хенрикссон посмотрел на неё в замешательстве. Она… Она нашла всё это? Для него?

Видимо, девушка, решившая пойти «погулять», заодно искала припасы для Саймона. Как это... Мило.

      Зубы вдруг скрипнули в непроизвольном шипении: дала о себе знать кровоточащая рана на боку. Заметив, что что-то явно не так, Мари заскулила и опустилась грудью на пол, после чего рукой подтолкнула к молодому человеку шприц.

Тёмные зрачки подозрительно сузились. Откуда она... Откуда она узнала, что это буквально единственное лекарство, которое могло помочь Саймону?

      Он какое-то время смотрел на шприц, обдумывая, что ему делать. Странно всё это. —Я…       Но трясущиеся руки уже подхватили заветную приблуду. Прежде, чем мозг успел что-либо осмыслить, рукав кофты оказался стянут, обнажая изрезанное запястье, блеснула в полутьме игла и...

Наступило удивительное спокойствие. А ещё воодушевление, дрожь в коленях и сладкий привкус во рту. Хотя бы так, пусть хоть на несколько мгновений, лишь бы этот вечно недовольный голос в голове наконец замолчал...

      В это время Мари увлечённо рылась в своих находках. Среди них можно было заметить железную цепь, различные тряпки и бумагу—видимо, она брала с собой всё, что видела. Потом выбежала на улицу и затащила внутрь... Радиатор. Портативный, правда, но всё же.       Девушка откатила его к стене рядом с Саймоном под изучающий, немного плывущий взгляд последнего. Какой был смысл в переносном аккумуляторе, учитывая, что в старом сарае не было электричества, совершенно непонятно. Возможно, Мари просто подумала, что так обстановка внутри будет комфортнее.

Что ж, она была очень… Находчивой. Как… Заботливо с её стороны.

      Мари снова взглянула на Саймона. Судя по пустому шприцу и уже менее потрёпанному виду парня, было заметно, что ему стало лучше, поэтому девушка радостно тявкнула и подтолкнула к нему остальные шприцы да пачки пистолетных патронов. —...Твоё...       Она зарычала, встряхнувшись. А Саймон усмехнулся. —Ага. "Моё."

***

      Светлело. Спустя некоторое время Саймон снова отправился на вылазку, но–кто бы сомневался–безуспешную: монстров было катастрофически много, из-за чего он чисто физически не мог разведать территорию. Что ж, делать нечего. Именно поэтому он возвращался обратно в сарай, где его ждали припасы, шприцы и Мари.

И такой непривычный рассвет.

      Хочешь жить–умей вертеться. А вертеться хочется в комфорте. Так однажды синхронно подумали и Хенрикссон с его немногословной спутницей. Чтобы странная рутина текла легче, они расчистили сарай: кое-как выгнали облако мошкары, выбросили осколки ржавого радиатора и мусор в какую-то выгребную яму, присыпав всё пожухлыми листьями. Стало действительно чуточку уютнее.

Эта парочка сама не особо поняла, как это произошло, но именно так и стала разворачиваться их совместная жизнь.

      Девушка постоянно убегала на абстрактное "погулять", время от времени возвращаясь с припасами или... трупами. Но да ладно, чем бы дитё не тешалось: парня больше одолевало беспокойство о том, сможет ли он вообще выбраться из леса при таком наплыве монстров. А ведь Саймон всё еще гадал, где, кто, чёрт возьми, хозяин Мари и вернётся ли он вообще...       День. Снег. И ветер за мутным окном. На стене старого сарая появляется несколько тонких отметин: юноша ножом отмечал, сколько дней он уже здесь провёл. Это занятие было единственным, что могло помочь ему ориентироваться во времени и пространстве. Уже пошли пятые сутки.       Он очень волновался. В памяти вспыхивает лицо матери, и боль отчаяния сжимает его грудь–а ещё от того, как стыдно это звучит, становится максимально неприятно. Мама наверняка извелась уже вся, а он просто застрял тут. С такой-то черепашьей скоростью он точно не сможет вернуться домой... Ничтожество.       Саймон оторвался от своих мыслей, когда почувствовал, как Мари с тявканьем внезапно подползла к нему сзади, прислонившись лбом к спине.       Он на мгновение замер в замешательстве. Но… Она пыталась ему посочувствовать.       Девушка потёрлась щекой о его спину, как чуткая собачка: еще недавно она сайгаком задорно скакала вокруг, но, казалось, грустное настроение Саймона теперь передалось и Мари.

Это было почти… Мило. Да, снова. Он же говорил об этом уже, да? Ну, в этом нет ничего удивительного: эта девчушка сама по себе очень милая.

      Он тихо усмехнулся. Размеренно стучало ослабевшее сердце: медленно, тихо, что даже окружающая действительность воспринимается будто бы через призму низкополигональных фигур, будто парень застрял в старенькой компьютерной игре. Скрюченные пальцы–совсем как у человека–осторожно гладили спину, чужое сиплое дыхание через ткань зип-худи согревало оледеневший позвоночник, точно наполняя клетки кожи... Жизнью. — Эй… Не надо так печально смотреть. Моё настроение не заразно.       Часов не было–зато был пульс. Он отбивал шёпот ветра, бездомной кошкой скользящего по крыше, вторил стуку красноголового дятла и изредка перебивался на воронье карканье. На шестом ударе тепло чужого, едва живого тела затерялось в сырости их маленького склепа: Хенрикссон поймал себя на горестном выдохе. Послышался скрип гнилых половиц, когда Мари села на сено рядышком с Саймоном.       Её искаженное лицо было таким же, как и всегда: с жуткой, никогда не меняющейся гримасой, похожей на предсмертную агонию перемолотого мясорубкой человека. С бездонными глазами, что никогда не закроются, и широко распахнутым зубастым ртом, с торчащим из дёсен чьим-то окровавленным волосом. Но в тот момент что-то было по-другому. Теперь, внимательно изучая её лицо, парень каким-то образом увидел за этой бесстрастной маской капельку сочувствия. Нет, даже не так... Оно не было той лицемерной жалостью, которую каждый день на своей шкуре испытывала бесполезная туша, нет. В этих пустых зрачках можно уловить участие–не наигранное, искреннее участие, словно бы их чувства переплелись, настроились на одну волну и работают на одной частоте. Сердце щекотнули голубиным пёрышком. Так спокойно. Впервые в жизни Саймон почувствовал , что кому-то действительно не наплевать на то, какой бедлам творится у него в голове. Понимает ли его Мари в полной степени или нет–это не важно. Ведь он был благодарен ей за проявленную Человечность. Хех.

Такая добрая. Словно бы весь негатив рядом с ней испаряется, а терзающие разум мысли о том, какой же Саймон жалкий ублюдок, потихоньку затихают.

      Послышался тихий писк–где-то под полом пробежала мышь. Парень устало улыбнулся. Он был... Странно тронут. —…Честно, мне хотелось бы уметь читать твои мысли. Знать, что происходит в твоей хорошенькой головке.       Вязкой кислинкой чёрной смородины на языке пульсировало спокойствие. Вместо ответа девушка положила голову ему на колени. Тело её вдруг пробило на мелкую дрожь, отчего Саймон даже успел испугаться, не случилось ли чего, но... Она принялась тихо потявкивать, рычать время от времени. Сухие губы снова тронула улыбка. Разум посетила забавная мысль: если бы у этой неженки был хвост, та непременно виляла бы им. —Ого. Это кто у нас тут такой прилипчивый?       Развеявший тишину хриплый голос напоминал качающийся флигель, мягкий фундук и, возможно, дождливую осень. Мари перевернулась на спину, вцепившись в Саймона пристальным взглядом. Похоже, она не поняла, что он имел в виду, поэтому продолжала сдавленно рычать, глядя на него пустыми чёрными глазами, будто душу прожигая. Или поняла. Кто ж её знает.       Саймон издал еще один усталый смешок. Аккуратно коснулся ладонью девичьего виска и неспешно погладил. Происходящее чем-то напоминало сеанс зоотерапии: пусть парень и был довольно холоден к животным, конкретно этот "экземпляр" вызывал у него... Смешанные чувства.

"В конце концов, даже, если кто-то сделал тебя такой, ты всё ещё человек, Мари."

—Прилипчивая, невежественная...—Продолжая свои мысли уже вслух, протянул задумчиво Хенрикссон и тихо, по-доброму рассмеялся—… И очаровательная, как щенок.       Явно обрадованная комплиментом, Мари ласково потёрлась щекой о его серую кофту и вдруг подняла руку. Дрожащим пальцем она указала на следы, которые Саймон оставил на стене складным ножом. —Сссаймон...—Прошипела девушка, склонив голову набок— ... Дом...?       Он вздохнул. Настроение чуток испортилось. —Дом? Да… Конечно, я хочу домой.—Парень задумчиво провёл пальцами по неровным чёрточкам—Но сейчас я застрял в этом месте с тобой.       С глухим стуком на ржавую серебристую крышу упала шишка, покатившись по той колёсиком, пока не встретила свою судьбу в сугробе перед входной дверью. Мари кивнула, внимательно глядя на Саймона, движения его рук. Умненькая. Затем она дёрнулась, рывком поднялась и вновь села рядом с ним. Указала сначала на следы на стене, затем на Саймона. На входную дверь сарая и только потом, немного подождав, на себя.       Она не тявкала, молчала. За то недолгое время, проведённое с ней, парень понял, что молчала она только тогда, когда была в растерянности или внимательно о чём-то слушала. —...Дом...—С трудом прохрипела Мари—...А я...?

Парень застыл. Она… Спрашивала, уйдёт ли он без неё?

      Девушка замолчала. Она не двигалась. Не говорила. Не моргала. Просто внимательно смотрела на Саймона, терпеливо ожидая его ответа.       Он прикусил внутреннюю часть щеки, чувствуя себя немного неловко от продолжительного молчания.

Как всё вообще к этому пришло? Сюр, театр абсурда и попросту кошмарный сон. А главное, что Хенрикссон почему-то медлит с ответом, пусть и прекрасно знает, что должен сказать: как будто сердце что-то тяготит, щемит, не отпускает. Слабак. "Ты останешься здесь, а я уйду". "Ты останешься здесь, а я уйду".

Разве так трудно это сказать?

Ты останешься здесь, а я уйду. Ты останешься здесь, а я уйду. Ты останешься здесь, а я уйду.

Ты останешься здесь, а я... Уйду.

      Игрались мыши, копая норки в сухой земле. Переливалось серое, обезличенное солнце в мутном от жирных пятен окне. Мари ждала.       И в конце концов Саймон заговорил. —… Я не уйду без тебя.       Шумела редкая листва. На краю леса скрипела калитка заброшенной больницы, треск старой бензопилы сновал по подземным катакомбам и подвалам, выискивая жертву в лице одного одинокого паренька, застрявшего в своём личном Аду и теперь поклявшегося в немыслимом одному из демонов. Или, скорее, ещё одному ангелу с оборванными крыльями.

Это было не просто странно.

Это было безумие. Самое, мать вашу, настоящее безумие.

      Странно. Немыслимо, глупо, непонятно и ужасно безумно. Ужасно в целом, если так посудить. Почему Саймон дает такие обещания монстру, которого встретил на днях? Кровожадному падальщику, что сам его едва на корм не пустил. Он пообещал остаться с этой буквальной мерзостью, глядя той прямо в глаза. Как, чёрт возьми, он в конечном итоге думает объяснить матери, что жуткая гуманоидная девушка делает у них дома? И это если остальной город в расчёт не брать.

Но сейчас для него это не имело значения.

На этот раз он решил перестать заботиться о том, что думают люди, что говорит его вечно недовольное сознание. Хотя бы ненадолго, пожалуйста... Можно ли хоть раз поступить так, как хочется?

      Мари жалобно рявкнула. Возможно, она тоже задавалась всеми этими вопросами. Русая голова наклонилась вперёд, пугающее лицо закрыла ширма солёной карамели. Она потёрла ладони о ткань его кофты, как это обычно делают собаки, когда хотят что-то откопать. Не останавливалась: делала эти странные движения снова и снова, снова и снова, снова и снова... Снаружи вновь закаркали вороны. И тут она вдруг замерла, посмотрела на кандалы с разорванной цепью на ногах. —... Хозяин.... —Хозяин...?       Мари кивнула и тихонько заскулила, опустив голову.

Короткие волосы на затылке зашевелились. Он понял. Конечно. Разумеется. Приплыли, называется. Она скулила о своём… Хозяине. Даже думать об этом противно.

      Желудок больно кольнуло. Её хозяин, который посадил её на привязь и даже не удосужился её проверять. Не кормил. Не заботился. Держал её, как животное, в четырёх стенах, калечил и оставлял спать на грязной соломе в окружении мух, мусора и гниющего мяса. Превратил человека в свою ебучую домашнюю зверушку, что умеет только тявкать и ластиться. Каким вообще нужно быть садистом, чтобы так над живым существом измываться...?       В венах склокотал гнев. Хотелось пристрелить этого гада сию же секунду, пусть даже Саймон вполне мог огрести по шапке–да плевать. Нельзя так с людьми обращаться. Нельзя. Тем более, с такими светлыми и искренними, как Мари.       Парень сжал челюсти и кулаки, прежде чем сделать резкий вдох. Спокойствие, только спокойствие. —Не упоминай его… Этого… Ублюдка снова.       Мари вдруг зашипела. Она ткнула Саймона пальцем в грудь и, не поднимая головы, повторила ещё раз: —...Хозяин......       Она покачала головой. Непонятно было, что происходило в её мыслях, однако Саймон по неизвестной причине всё прекрасно понимал, словно бы наладил с ней особую ментальную связь.

Ещё и защищает его. Дурочка.

—Я же сказал. Сказал, не упоминай его! Чёртов ублюдок…       Он издал разочарованный стон, прежде чем продолжить более спокойным тоном. Мямля. —Мари, не упоминай его… Не упоминай, пожалуйста…

Злость сошла на нет, сменившись бессилием. Тоже мне, герой нашёлся. Как будто ты действительно можешь спасти кого-то. Себя спаси для начала.

      Мари подняла голову. Она с укором буравила его пустым, суровым взглядом, а после снова ткнула пальцем в мужскую грудь. —Ссссаймон...       Девушка указала на себя и вопросительно склонила голову набок. —...Хозяин.?       Стук больного сердца глухо ударяет по ушам. Саймон на мгновение опешил от её жеста… Прежде чем понял, что она пыталась донести, и коротко рассмеялся, прислонившись спиной к стене. В очередной раз почувствовал себя тупоголовым идиотом. —Теперь я твой хозяин? Ты об этом спрашиваешь?..—Он чувствовал себя… сбитым с толку. Это действительно происходит?—Типа, нет, погоди. Правильно ли я понял... Ты хочешь, чтобы я был твоим… хозяином…? Вместо твоего предыдущего?..?       Мари тявкнула и кивнула. Она была рада, что Саймон понял, что она хотела сказать, на что тот лишь устало рассмеялся.       Возникает вопрос: какого хера? Эта… девушка… существо… кем бы она ни была – хотела, чтобы он был её "хозяином". Он не мог в это поверить. Нет, серьёзно, они ж не в какой-то там тупой ролевой игре. Эта девушка–повторяю–монстр–снова-таки–кем бы она ни была… буквально просто попросила его стать её новым хозяином.

Ошеломляюще, что ещё сказать.

      Саймон замолчал. Он хорошо осознавал ответственность хозяина и... Чёрт, как же абсурдно это звучит. Не разговаривай больше никогда, мерзкий придурок, хватит позориться...       Он тяжело вздохнул и сказал уже без малейшего колебания в голосе. —Хорошо. Ты хочешь, чтобы я был твоим хозяином… И буду. Буду.       В отдалении ни с того ни с сего истошно закричала лисица. Будто спустили спусковой крючок пистолета, когда Мари разразилась громким и радостным визгом, тут же забралась к нему на колени и стала тереться щекой о его грудь, толстовку, кружась и вертясь, как заведённый волчок. В голову ударила кровь: неловко.       Но Саймон, застигнутый врасплох, сначала ничего не сказал и просто позволил ей эти щенячьи радости–в конце концов, быть может, она и забыла уже, что такое приличие. А потом усмехнулся. —Ладно… успокойся уже…       Эта сцена была довольно милой. Их непонятные отношения были слишком странными и в какой-то степени даже неправильными, но... Почему-то им было комфортно так жить.

Так стали проходить дни, похожие один на другой: Саймон уходил на вылазки, но всегда возвращался разбитым и ещё больше раздосадованным своей никчёмностью; Мари часто ускользала на прогулки, возвращаясь с припасами или трупами, которые бережно хранила в углу сарая.

И жизнь вроде бы шла своим чередом, но...

      Заснеженный лес не менялся: даже грязно-белое полотно зимы, замаскированное каждодневно выпадающей серебристой пургой, начало казаться каким-то... Ненастоящим.       Ходячие трупы выползали из каждой щели: патронов не хватало. Монстров было слишком много, а время всё шло. Ежедневная рутина протекала одинаково: провальные вылазки, борьба за жизнь, лачуга, Мари, морфин, сигареты, сон на мокрой соломе, бесполезные вылазки, кровопролитная бойня, убогий кров, собачка, шприцы и табак. Они жили в этом сарае, ставшем их маленьким островком благополучия и тюрьмой одновременно. Они не могли выбраться из пучины этого жуткого леса: тот затягивал обратно, всё глубже и глубже, как топкое болото. Прошли дни, недели, месяцы... И тогда Саймон перестал считать. Кровь–его собственная и чужая–настолько быстро пропитывала зип-худи, что молодой человек попросту не успевал его стирать. Саймон чувствовал, что не справляется, он чувствовал, что вот-вот уже достигнет предела своих возможностей. Хоть за пистолет хватайся, одно ясно–слабак. Ничтожество. Даже прокормить их не в состоянии. Сидит на шее у своей питомицы и обрекает себя на провал каждый раз, как пытается доказать свою значимость. Хватит позориться.

Лучше бы ты просто умер.

      ... Хенрикссон думал об этом каждый раз, когда закрывал глаза. В подтверждение не шибко радостных мыслей свежие порезы на запястьях неприятно чесались. Осознание собственной бесполезности прожигало грудь и медленно, болезненно разъедало изнутри, подобно токсичному трупному яду.

Единственным его утешением были морфин и Мари.

***

      Мёртвая ночь, покрытая вздутыми венами гроз и грязным снегом. Дождь яростно стучит по крыше, сетуя, проклиная, всё обещает разломать существующую на одном лишь добром словце лачугу. Но сама она пока держится. Молодец.       Саймон захлопывает входную дверь сарая, ненароком чуть не срывая её с петель. Парень тяжело дышит. За алой пеленой перед глазами он не может различить, какая кровь принадлежит конкретно ему.

Ну, есть только один способ это выяснить.

      Он, шатаясь пьяным бездомным из метро, большими шагами приближается к их «складу»—импровизированной куче вещей в углу сарая, заботливо рассортированной Маришкой. Слышится возня–не то в вещах, не то в игре полевых мышей, что чересчур облюбовали это место и нарекли своим мышиным городком. Саймон достает со дна целёхонький шприц с лекарством. Затем второй, потому что одного ему точно будет недостаточно.

Хенрикссон не помнил, что и когда сподвигло его впервые попробовать морфин: то ли врач прописал, то ли просто какой-то торчок в подворотне предложил исправить дерьмовый день–вообще не важно, важно другое. А конкретно то, что медленное саморазрушение залечивало его душевные раны, помогая успокоиться, придти в себя и прожить ещё хоть немного, даже и не зная, зачем... Разумеется, он хотел так думать. Обманывал себя, якобы в иголке есть спасение, но нет–вероятно, капелька здравомыслия, ещё не покинувшая его обдолбанный разум, прекрасно это осознавала, только вот Саймон предпочёл включить музыку в наушниках погромче и абстрагироваться от всего на свете. И даже сейчас, вполне возможно, что наркотики лишь кажутся ему лекарством–так, по крайней мере, легче действительность принимать.

      В тёмном солоде глаз отражается острая игла, когда парень задирает рукав и прикладывает ту к своей изрезанной руке. На нездоровой серой коже зияют крошечные посиневшие дырочки, просвечивают вены, кажущиеся в полутьме угольно-чёрными. Шприц с силой вонзается в плоть. Тут же закружилась голова, дыхание сбилось–всё никак не удавалось полностью привыкнуть к этим ощущениям. Ну ничего. Скоро морфин подействует–и станет легче. Усталость как рукой снимет, пройдёт боль, остановится хлещущая из ранок кровь–и всё наладится. Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо.       Пока юноша с недюжинным наслаждением вводил препарат в вену, на улице сверкнула молния, осветив застывший на пороге сгорбленный тёмный силуэт. Мари, мокрая до нитки, на четвереньках вошла внутрь, закрыв за собой дверь. Она по-собачьи отряхнулась, и, держа в зубах что-то небольшое, подползла к парню.       Тот выдохнул сквозь стиснутые зубы. Спустил рукав кофты обратно.       В зубах преданной Мари зажата дохлая крыса. Видимо, девушка решила, что Саймон давно не ел, поэтому принесла ему ужин. — Ох… Ты принесла мне еды? Это всё?       Не разжимая зубов, дабы ненароком не уронить добычу, девушка села на пол, порылась в карманах джинс и вытащила несколько шприцов, а затем указала пальцем на бурю, бушующую за мутным окном.

Кажется, именно из-за плохой погоды улов Мари сегодня был таким скудным.

      Он понимающе кивнул. — Значит, из-за шторма у тебя сегодня всего лишь жалкая крыса, да?       Мари кивнула и жалобно заскулила, после чего опустила крысу на пол и рукой подтолкнула её к Саймону.       Только чудом удалось сдержать желание поморщиться. Обычно любой другой чувствовал бы отвращение при мысли о том, чтобы съесть грызуна, да и Саймон–в их числе… Но он был голоден. А есть что-то надо, чтобы не сдохнуть с голоду и не стать ужином для другого, менее разборчивого создания. Рука в чёрной перчатке подхватила тушку. По крайней мере, свежая–спасибо охотнице. —Ха… Ну, Мари, спасибо за ужин.—Прозвучало не особо жизнеутверждающе.       Мари радостно тявкнула и потёрлась о его ноги, после чего резво поползла заниматься одним своим весьма занятным хобби–украшением интерьера их скромного жилища. Хенрикссон и сам поначалу удивлялся, откуда этому созданию впринципе было знакомо понятие "Фэн-шуй"...       Трупы, подготовленные в качестве загашника на чёрный день, лежали в одном углу сарая, «склад» — в другом. Обе кучи приходилось время от времени героически отбивать от голодных мышей, что тоже были бы не против чем-нибудь поживиться. Хенрикссон не мог долго наблюдать за тем, как Мари мучается с кандалами на ступнях, поэтому однажды провёл подобие спасательной операции: не спрашивайте, как именно, и лишь благодарите за то, что те оказались достаточно старыми и ржавыми. Во время сна переносной радиатор сильно мешал, поэтому в какой-то момент Саймон просто сломал мешавшиеся колёса, превратив переносной радиатор в обычный аккумулятор для эстетического наслаждения. И спали они в куче сена, прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть.

В целом, было уютно.

      Пока Мари сортировала вещи, она также время от времени оглядывалась через плечо, чтобы проверить, понравился ли Саймону принесённый ею ужин–а то что, зря старалась что ли?       Его тёмный взгляд отражал царящую в голове неразбериху. Разум представлял собой путаницу случайных мыслей: о доме, о маме, о крысе, которую он сейчас ел, о Мари, о монстрах и многом другом.       Парень постепенно менялся–его самого это нешуточно пугало. Менялась походка, уже менее понятная, скомканная речь... Даже то, как он держал пистолет. Непонятно по какой причине: из-за морфина, отчаяния... Или особенностей «семейной жизни».

И Мари это увидела.

      Грянул гром–истошно завизжали повешенные на деревьях туши. Наконец, покончив с очередной бессмысленной расстановкой вещей, она подползла к Саймону, доедавшему крысу, и ласково потёрлась щекой о его колени, гортанно рыча.       Тот взглянул на неё и усмехнулся. — А ты сегодня нежная, не так ли?       Голос какой-то усталый. Вместо ответа Мари тявкнула и легла к нему на колени. Как нежная, нежная собачка, жаждущая внимания. Саймон улыбнулся.

Нет, нет, нет, не так. Она была его маленькой собачкой, которая требовала внимания.

      Варикоз громовых раскатов заставлял небо снаружи трескаться. Грубые пальцы ласково взъерошили её волосы цвета варёнки–вроде так называлась сладость, которую очень любил один его знакомый. —Хочешь немного внимания, да?       Мари прерывисто дышала, будто пробежала небольшой кросс, с удовольствием подставив голову под руку парня, а тот продолжал её гладить, гладить, гладить...       Его непривычно мягкий и бархатный тон казался нежнее снега, шёлковых простыней, весны и горячего портвейна. —Забавно. Ты и правда как собака, да? Извини, что повторяю одно и то же, я просто не до конца ещё это принял.—Язык заплетался, ибо действие морфина в крови наконец дало о себе знать—Милый маленький щенок… Мой маленький щенок…       Несмотря на бушующую снаружи грозу, эта сырая ночь была на удивление теплой, мягкой, уютной или даже... Счастливой.

Ах. Как жаль, что это счастье длилось недолго.

***

      Снег. Снег. Этот дурацкий, не тающий снег–аж ком в горле встаёт. А ещё встаёт вопрос ребром: как, собственно говоря, выживать? Монстры стали атаковать на каждом шагу: видимо, набравшись откуда-то уму-разуму, они нападали на Саймона буквально сразу, как только тот выползал из сарая, из-за чего Мари приходилось постоянно перегрызать глотки всем непрошеным гостям. Ещё и сумку где-то посеял, как назло...       Но парень не расстроился — нет, он даже был рад убить какую-то навязчивую чушь. Чушь... Смешное слово. В какой-то момент Саймон перестал думать о доме, поняв, что выхода из этого чёртового места попросту нет. Еще он практически забыл лицо матери и выбросил мобильный телефон–ведь он ему уже не нужен.

Благо хоть, что есть морфинчик–благодаря нему можно особо не переживать по поводу и без, отдавшись ленивому течению жизни–о, как завернул!Прям поэт. Навязчивые мысли, что постоянно твердили о его никчёмности, будто бы отошли на второй план: Хенрикссон смирился с тем, что он всего лишь ебучий мусор, которому уготованы бессмысленное существование и такая же бессмысленная смерть, да и решил двигаться дальше. Всё равно уже ничего не изменить, ведь он на са-а-амом дне этого блядского притона под названием "жизнь"–поздно что-то менять, поэтому надо адаптироваться. Саймон как-то смутно осознавал, что он словно бы чуть-чуть сошёл с ума, но это его особо не беспокоило: его волновали только морфин в огромных количествах и его милая, верная собачка.

      Ранний вечер. Входная дверь сарая с грохотом рухнула на пол, когда Саймон слишком сильно захлопнул её: парень тут же разразился гомерическим смехом. Ситуация была до смешного комичной. Он смеялся ни над чем.

Он не знал, чем вызван этот презабавнейший приступ истерического надрывного хохота–что уж говорить, если он сначала даже не понял, что это смеётся он сам, а не какой-то случайный псих. Возможно, дело было в общей картине его текущих обстоятельств, в стычках с кровожадными уродливыми чудовищами, в стрессе, в том факте, что он практически сошёл с ума. Или не практически. Или не сошёл... Или не ума?

Саймон не знал, что это такое, и его, честно говоря, это не волновало. Его просто забавляло то, что входная дверь упала.

      Только со временем стало как-то не очень смешно. Мари не вернулась через час после его прихода, и это очень разозлило Саймона. Он старался не думать о том, почему она до сих пор не вернулась, но растущее напряжение и стресс, вызванные увеличением количества монстров, затрудняли задачу. О, он уже об этом говорил? Повторение–мать учения. Так вот, эти гнилостные ублюдки с каждым днём становились всё более разъярёнными и могли напасть в любой момент, а в последнее время Мари, кроме скудного обеда и пары шприцов, больше ничего не приносила.

Пусть все прекрасно понимали причину такого плачевного положения: нормальной еды не хватало, а все припасы, какие только можно было найти, уже нашли. Этот чёртов лес почти опустошён. И даже в закромах их старого сарая больше не пищали мыши.

      Солнце лениво клонилось к горизонту, прикрыв небо полотнищем серой ткани, полагая, что этот унылый пейзаж на фоне когтистых деревьев вполне можно назвать закатом. После долгого ожидания Саймон наконец увидел жуткое лицо Мари, выглядывающее из-за угла проёма, который отныне служил их новой дверью–ха-ха, спасибо, Саймон, ты снова всё испортил. Девушка, зажав в зубах один шприц и больше ничего, устало ковыляла к хозяину. Она выглядела не самым лучшим образом: вся в крови, но, к счастью, не своей.       Обеспокоенный голос Хенрикссона раздался как гром среди ясного неба: — Господи, ты где пропадала?       Мари выплюнула шприц на пол и прохрипела уже заранее известный ответ: —... Гуллять...

Как обычно.

      Голова заболела, когда её принялось покусывать раздражение, смешанное с негодованием. Глупышка. Мало того, что она подвергла себя опасности, так ещё и ничего не принесла..       Сарай был чуток захломлён, так как времени убраться пока не представилось: отсюда и паутина, и грязь, и разбросанный всюду хлам. Саймон вздохнул и попытался не обращать внимания на резко возникшее из ниоткуда отвратительное чувство злости. —Ты реально больше ничего не нашла?       Мари покачала головой и жалостно тявкнула.       Всё это было бесполезно. Саймон знал, что это бесполезно. Хорошо, что пока у них остались те трупы в углу, так что с голоду не умрут. Правда, они совсем скоро, начнут гнить...

Только вот хотелось бы чего-нибудь нормального.

      Он снова взъелся и заговорил усталым тоном: —Серьёзно, тебе сейчас даже нечем нас накормить? Совсем ничего нет? Ни куска хлеба?

А ты сам-то понимаешь, что за чушь сейчас несёшь? Эгоист самовлюблённый. Хлеба ему ещё подавай.

      Мари жалобно заскулила и почесала рукой за ухом, прижавшись грудью к полу.       Хах. Ну да. Глупо было даже надеяться найти что-то нормальное. Ведь в округе одни монстры, мелкие грызуны и шприцы. Да и тех с каждым днём становилось всё меньше и меньше, что не могло не раздражать Саймона. А также Мари, для которой этот набег оказался бесполезным.... —Чёрт… Такими темпами у нас вообще ничего не останется…       Отчаяние. Сердце больно щемит от злости. Злости на обстоятельства, на Мари, на лес, на бесконечных врагов с одним уродливее другого... Однако за ней Хенрикссон прятал в первую очередь злость на самого себя и собственную беспомощность. Трус. Торчишь и ноешь целыми днями. Разве Мари виновата в том, что они голодают? Разве лес истощился по собственной прихоти? Смешно. Смешно и грустно.       Мари снова заскулила и жалобно потёрлась о ноги своего хозяина.       Блуждающий карий взгляд в кои-то веки на ней остановился. Теперь, когда она подошла ближе, можно было увидеть серьёзные перемены, произошедшие с Мари: кое-где её одежда была разорвана, а на мокрой от пота коже виднелись шрамы от свежих кровоточащих ран.

Болезненный скулёж прорезал уши–существо хромало.

      Саймон посмотрел на неё со смесью разочарования и беспокойства. Только этого нам и не хватало для полного счастья. — Да что, чёрт возьми, с тобой случилось?       Снаружи стояла пугающая тишина. Мари хотела что-то прохрипеть, но тут же сильно закашлялась. Потемневшая кровь упала на гнилой пол старого сарая, капая из перекошенного рта.       Ответ был очевиден: виноваты, кто бы сомневался, монстры. Ко всему прочему, бегая по заснеженному лесу без обуви, в одних джинсах и майке, девушка умудрилась подхватить какую-то инфекцию. Супер.       С тех самых пор, как сожительница стала выползать из сарая, Саймон ни разу не смог её остановить чисто физически: она уходила без разрешения, возвращалась поздно и в любое время, когда ей только заблагорассудится. То же мне, вольная волчица свободного племени. И каждый чёртов раз она заставляла его волноваться, как только возможно, ведь с ней могло приключиться всё, что угодно. И, как показывает практика, страх оказался не напрасным.       Горестный вздох спешно проглочен. Как бы не хотелось этого признавать, факт остаётся фактом: она бесполезна, почти не приносит припасов и подвергает себя ненужной опасности. Можно даже сказать, что Мари опасно выходить на улицу.       Молодая женщина ещё раз попыталась заговорить, но её тут же одолел очередной приступ кашля.

Внутри бурлили гнев и раздражение. Хватит ныть. Шумная.

Мари тявкнула и попыталась зализать рану на плече.

Так больше продолжаться не может, нужно что-то делать.

      А мозг как будто не работает. А морфин играет в венах. Хорошо так играет, так здорово, аж глаза открываются. Тёмный взор Саймона заметил лежащую на их «складе» железную цепь. По какой-то причине она привлекла его внимание.

Его разум начал формировать план.

      Девушка, вновь закашлявшись, увидела, что Саймон замолчал, и в недоумении склонила голову набок, пытаясь понять, что он придумал.       А тот уже заговорил тихим, но твёрдым голосом, напоминающим скрежет наждачной бумаги; —Иди сюда, щенок…       Мари тут же послушно подползла. Её бездушные, жуткие глаза пристально смотрели на своего хозяина. Колено её нетерпеливо постукивало по грязному полу, а голова крутилась в разные стороны, как у возбуждённой болонки.       Саймон улыбнулся. —Сидеть… Будь хорошей девочкой…       Мари села. Медленные шаги отдались на скрипучем полу. —Хорошая девочка… Место…. Оставайся на месте ради меня, ладно?       Он говорил с ней, как с неразумным ребёнком. Мари энергично кивнула и утвердительно тявкнула, застыв на месте, как вкопанная. Она с невинным любопытством ждала, что дальше сделает Саймон.       Не удалось сразу почувствовать витавший в воздухе едва различимый кисло-сладкий тошнотворный запашок. Некоторые трупы в углу сарая потихоньку начинали гнить. Парень обошёл застывшую статуей девушку, прежде чем в конце концов исчез из поля зрения. Через несколько секунд он появился снова, держа в руках резную змею из железа, которую откопал в подобии склада.       Он продолжал ободряюще улыбаться Мари, пока обматывал длинную цепь вокруг её шеи, затягивая медленно... Медленно и осторожно. —Не волнуйся об этом… Это для твоего же блага…       Мари сглотнула от необычных ощущений, когда холодное и местами ржавое железо касалось её кожи.

Но собака слепо повиновалась.

      Закончив, Саймон сделал шаг назад, оглядывая выполненную работу. Старая железная цепь выглядела почти жутковато в тусклом свете грязного сарая, сияя странным блеском. —Просто оставайся на месте. Я просто проверяю, что это безопасно, ладно? — Повторил он тихим голосом, отходя к спальному месту. Несколькими ловкими движениями конец цепи был прочно привязан к радиатору.       Мари подождала немного, а затем осторожно начала ползать по сараю, будто бы заново изучая местность вокруг. Длина цепи оказалась не очень большой, поэтому теперь девушка могла доползти только до середины помещения.       Она посмотрела на Саймона и тявкнула, привлекая его внимание. —Как тебе? Это новый аксессуар специально для тебя…       Мари наклонила голову набок, обдумывая его слова, а потом вдруг задорно и радостно залаяла, подбежав к парню на четвереньках и принявшись как ни в чём не бывало тереться о его ноги.

Кажется, ей очень понравилось слово «аксессуар».

—Хех, я так и думал. Хорошая девочка… Рад, что тебе нравится твой новый аксессуар…—Ему, судя по всему, тоже.

Теперь Мари не могла подвергать себя ненужной опасности, так что беспокоиться больше не о чем. Саймон был спокоен. Однако он знал, что теперь его главная обязанность–обеспечивать их едой, водой и припасами. При этом осознании под кожей вдруг забурлило странное, приятное раздражение...

      Их жизнь снова потекла своим чередом, но уже немного по-другому: Саймон расстреливал монстров направо и налево, приносил домой еду и воду, а Мари, сидя на цепи, терпеливо ждала его и радостно тявкала каждый раз, когда он возвращался. Как так вышло? Он и сам не знал: просто в какой-то момент Хенрикссон понял, что вечно лезущая к нему падаль не такая уж и сильная–доставучая только, как мошкара. Да и вообще...

А была ли у него когда-нибудь мать?

      Именно этим вопросом задавался Саймон, выкуривая очередную сигарету и возвращаясь в их уютный старый сарай. Серый день был удивительно светлым–возможно, причина была в танцующих снежинках. Красивенько. В руке парня болталась чья-то отрубленная нога.       Он давно перестал вести учёт времени, проведенного здесь, но, возможно, уже прошёл год. Может быть, два. Или, может, даже три. Это не имело значения, ведь хозяйствующая тут зима так ни разу и не сменилась весной.

Возможно, Хенрикссон даже окончательно с катушек слетел. Но разве это важно?

      Спёртый воздух дома был пропитан гнилью–трупики чуток залежались, так что их уже успели облюбовать мухи. Кто успел–тот и съел.       На улице шёл небольшой снегопад, поэтому Мари зарылась с головой в стог сена, однако, услышав скрип входной двери, тут же подняла голову и тявкнула, приветствуя хозяина. Послышалось шуршание. Девушка отряхнулась от прилипшей к её телу соломы и радостно бросилась к Саймону, только вот туго привязанная к радиатору цепь грубо оттянула её назад.       Видя эту картину, юноша не мог не усмехнуться. —Спокойнее, щеночек. Ты же знаешь, что больше не сможешь отсюда сбегать…       Вблизи можно было заметить, что серая кофта парня была полностью измазана кровью, ровно как и он сам. Из-за частых сражений с различными тварями он совсем перестал мыться, потому как чужая кровь словно бы стала его неотъемлемой частью.       А ещё в последнее время на окровавленном лице Саймона играла широкая, немного жуткая улыбка. Возможно, всё потому, что время от времени он без видимой причины разражался истерическим смехом. Но это не точно.       Мари послушно села.       Одним резким движением руки ей грубо швырнули обед. Дважды повторять не нужно: девушка тотчас жадно накинулась на угощение. Во все стороны летели ошмётки обслюнявленной кожи.       Аппетитненько. Саймону тоже стоило пообедать, а в углу как раз лежала дохлая кошка, облепленная тушками жирных мух.       Юноша сел на покрытый соломой пол и устало вздохнул.       Уже порядком полежавшее мясо, покрытое свалявшейся мокрой шестью и гнойными наростами, источало до скрипа зубов тошнотворный приторный запах. Саймона это совершенно не волновало, потому что он был голоден, а это было просто мясо. Просто мясо. Просто мясо. Просто мясо. Он был очень голоден, и ему просто нужно было немного мяса.       Пока парень жевал свой вкуснейший обедик, вполне ловко отрывая крупные куски вместе со шкурой, уже окончившая есть девушка незаметно подползла к нему. Железная цепь зазвенела. Мари села рядом с парнем, задушевно глядя ему в глаза.       Прежде, чем заговорить, он выплюнул на пол кошачье ухо и взглянул на неё, немного уставший и измученный. —Что такое, щенок?       Мари молча уткнулась лицом ему в бок и положила голову Хенрикссону на колени. Интересненько. Он не ожидал от неё этого, учитывая её обычную энергичность. И тем не менее, он не сделал ничего, чтобы оттолкнуть свою дорогую питомицу, и снова заговорил усталым голосом. —Ты чувствуешь себя сегодня навязчивой, щенок?       А ещё он в который раз разговаривал, как конченный, ибо утренней дозы оказалось маловато, а сам наш герой довольно сильно устал. Ещё и кошка невкусная попалась. Грустненько. Мари тихонько заскулила.       Послышался звон стекла, когда девушка подтолкнула к парню несколько неиспользованных шприцов с лекарством.

Скорее всего, она сделала это, чтобы Саймон почувствовал себя лучше.

      Тот усмехнулся. Интересно девки пляшут, как говорится. —Ты сейчас предлагаешь мне морфин? Чёрт, щенок, ты действительно знаешь, что мне сейчас нужно…

Он использовал три сразу. И ему действительно стало лучше.

      Вокруг стоял запах гниющего мяса. Повсюду была грязь и сломанные использованные шприцы. Мари задремала на коленях у Саймона. А ещё летали мухи. Много мух. Мари спала у него на коленях, а вокруг них жужжало множество мух.       Хенрикссон некоторое время смотрел на спящую девушку, прежде чем заговорить себе под нос тихое, ни к чему не относящееся: —Блядь… Какой же беспорядок тут творится…       Эта мысль заставила Саймона улыбнуться. Морфин придал ему сил. Улыбка не сходила с его лица.       Мари спала с открытыми глазами и сладко похрапывала. Постепенно в старом и грязном сарае, помимо жужжания мух и скрипа гнилых досок, начал разрастаться громкий, необыкновенно бурный смех Саймона Хенрикссона.

Его всё раздражало. Однако почему-то это раздражение показалось ему безумно приятным. Смешная грязь. Смешные шприцы. Смешные мухи. И Мари, смешная, милая, сопящая Мари.

***

      Ах, как жаль, как жаль, как жаль. Со временем это весёлое раздражение только усилилось. Чем больше он чувствовал этот веселый и счастливый гнев, тем ярче оставалась улыбка на его лице. Похоже, он даже не был способен изобразить какое-либо другое выражение. Печалька. Монстры, окружавшие Саймона со всех сторон, уже не могли причинить ему вреда: он на удивление быстро расправлялся с ними своей кувалдой. Удобненько, и чего он ею раньше не пользовался? Ему нравилось выстреливать в их головы из пистолета, смотреть, как те петардами разлетаются по округе и смеяться, смеяться как сумасшедший.

Ах, как грустно, как грустно. А почему? Почемууу? А его всё раздражало, включая Мари. Он так её любил, так заботился, а она была настолько навязчивой, что он хотел избить её до до полусмерти каждый раз, когда она просила его внимания. Шумная, шумная маленькая шавка, неужели ты не видишь, что твой лай неимоверно раздражает твоего хозяина? У него из-за тебя таааааааааак болит голова! Как нечестно! Нечестно-нечестно, в семье всё должно быть поровну, да? Так давайте Саймон проломит Мари голову кувалдой, чтобы им обоим было больно? Иногда тааааак хотелось! Но Саймон не мог, нет-нет-нет , не мог, ведь он также очень любил её, потому что она была его милой, верной собачкой, которая жила только для него.

В конце концов, она умрёт, если он не позаботится о ней. Она не в состоянии прокормить и защитить себя: цепь мешает. :)

Саймону было весело. Ему было весело. Ему нравилась его нынешняя жизнь. Он любил и ненавидел её. А ещё ему было весело. И он был очень счастлив. :)

Он никогда не жил в Кирквилле. У него никогда не было матери. Если бы у него была мать, она бы позвонила ему, не так ли? :)

Да и зачем вообще об этом думать? В конце концов, у него есть милый маленький щенок. :)

      В один совершенно обычный день Мари свернулась калачиком в углу сарая. Она старалась не лаять слишком громко, потому что в прошлый раз у Саймона от этого противного лая заболела голова, и он ударил её ногой в грудь. Возможно, он сломал ей рёбра, но это не точно. Было очень-очень больно: прямо как в тот раз, когда хозяин засунул ей в горло разбитую бутылку, водил вперёд-назад и спрашивал, не больно ли ей? Не больно?

А ей было очень больно. :(

      Так что девушка стала маленьким мышонком, ибо не хотела, чтобы хозяин рассердился и снова ударил её.       Входная дверь распахнулась с громким хлопком, пропуская внутрь свет яркого белого дня. Мари рывком села и радостно заскулила, увидев на пороге улыбающегося Саймона, восторженно затявкала и принялась кружить вокруг своей оси в знак приветствия.

Совершенно обычный, ничем не примечательный день.

      На фоне свежевыпавшего снега вошедший внутрь Хенрикссон напоминал ангелочка: причём, павшего настолько низко, что даже черти его побаивались–а в нашем случае монстры, которые по каким-то неизведанным причинам резко перестали появляться на глаза, прячась в буреломах и окрестностях заброшенной больницы. Оно и понятно: теперь сам парень за ними бегает. :) —А ты всё такая же энергичная, как я погляжу...       Мари яростно кивнула и, как дрессированная собака, села, заворожённо наблюдая за Саймоном. Тот кинул одобрительный взгляд неестественно расширенных зрачков, прежде чем снова заговорить, одновременно запирая за собой многострадальную, обмотанную изолентой дверь. —Ты же хорошая девочка, не так ли, щенок~?       Девушка утвердительно залаяла, однако, заметив, что у Саймона в руках нет ни еды, ни рыхлого снега в качестве питья, насторожилась. Это странно, это очень странно! В прошлый раз, когда он ничего не принёс, у парня закончились пистолетные патроны–а больше он не нашёл. Поэтому он был очень-очень зол. Настолько, что с рукояткой засунул в вагину девушки пистолет, потому что теперь тот ему оказался не нужен. :( А оружие до сих пор там. Он, наверное, порвал бедняжке матку с влагалищем. Да-а-а, наверное. Так вот, почему она целую неделю не могла ползать и постоянно скулила, а пахло в сарае так, что наизнанку выворачивало–зря Саймон, получается, пытался перерезать ей голосовые связки половинкой ржавых ножниц, чтоб не вякала. Ну ничего, всё равно заживёт, как на собаке. :)       На полу валялся последний неиспользованный шприц. Изуродованная многочисленными порезами ручка, на коей и места живого не осталось, его подняла. Многочисленные дырочки от иголок заплыли гноем и даже пахли как-то странно... Он что, и сам гниёт изнутри? Миленько.       Мухи-мухи-мухи, жужжат, летают мухи: вон там Джефф, вон там Карл, а там Эндрю–лучшие друзья! Тяжело не наступить в трупный яд. Всё пропахло сигаретным дымом, гнилью. И тут раздался в тишине удивительно спокойный голос: —Щенок, я хочу, чтобы ты ради меня оставалась на месте, хорошо?       Мари кивнула и, не сводя немигающего взгляда с Саймона, легла на пол. Он улыбнулся.

Мясо в мясо, мясо в мясо, хаха, ха-ха-ха, хах, да у него ж рука в мяяясо.

      Быстрое движение–и использованный шприц отлетает в сторону, разлетаясь по полу на мелкие осколки, перепугав снующих кто куда жирных мух.       Теперь Мари выпрямилась, наблюдая, как парень идет к ней шатающейся походкой. Она радостно залаяла и, звякнув цепью, стала стучать коленом по гнилому полу, изображая виляние хвостом. Мила~ашка.       Ей было очень интересно, что же Саймон собирался сказать. Тот приклонил колено, сев рядышком на солому. Как принц из сказки! —Успокойся, щенок. Мне нужно, чтобы ты помолчала и послушала меня какое-то время, хорошо?       Мари тут же замолчала, села и выпрямилась, приняв полную боевую, ахахах, готовность. —Хороший щеночек~!—Саймон снова усмехнулся её послушанию.—Теперь слушай внимательно. Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное.       А Мари всегда-а его слушала. Он вздохнул, прежде чем продолжить говорить. —Так вот, ты была для меня очень хорошей девочкой. Ты была преданной, послушной, тихой... Действительно очень хорошим щенком, ты это знаешь?—Ему с трудом удавалось сдерживать нервный смех—Но мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, щеночек. Ты можешь сделать это для меня?       Девушка снова тявкнула в знак согласия и утвердительно кивнула головой. Она была готова на все ради своего хозяина. Какая послушная собака. :)       Он продолжал улыбаться. А вот и прооосьба. —Мне нужно, чтобы ты осталась здесь. Просто сиди и подожди, пока я не вернусь, ладно?       Мари склонила голову набок, потом вдруг указала дрожащим пальцем на Саймона, что-то прохрипела... И кивнула в сторону двери. Прожив с ней достаточно времени, парень сразу понял, что пыталась сказать его маленькая милая собачка.

Она хотела знать, когда он вернется.

      Молодой человек снова заговорил своим обычным спокойным тоном. Которым никогда, ха-ха, не говорил. Пахло гнилью. —Всего… Несколько дней. Я вернусь через несколько дней, ладно, щенок? Тебе просто придется посидеть и чуть-чуть подождать, ладно?       Она спокойно смотрела на него немного жутким немигающим взглядом в течение нескольких долгих секунд. Как будто пыталась убедиться, что он говорит правду.       Подумав немного, она тявкнула, подтверждая свое понимание. —Умничка. Знаешь, чего ещё мне хотелось бы? Я бы хотел, чтобы ты показала мне кое-что, прежде чем я уйду. Хорошо?       Любопытство тут же взяло над ней верх, поэтому Мари наивно кивнула. —Подойди поближе и ляг мне на колени, щенок. У меня есть кое-что ещё, что я хочу тебе сказать.       Мари инстинктивно повиновалась: она тут же удовлетворённо легла к нему на колени и замерла в ожидании похвалы. Внизу живота адски тянула кровоточащая плоть. Будь у неё работающие глаза, она бы зажмурилась. Малышка скрывала, что у неё болели сломанные рёбрышки. И не только они. ;( —Ты такой хороший щенок. Ты такая хорошая девочка, ты это знаешь? Действительно, очень хорошая девочка. Я буду скучать по тебе, пока меня не будет, ты это знаешь? Я буду считать дни до моего возвращения и представлять, как ты будешь счастлива, когда я вернусь. Я хочу, чтобы ты была хорошей девочкой и продолжала быть хорошей, пока меня не будет, хорошо?       В ответ он услышал радостное подвывание.       Мари согласно залаяла и небрежно подложила макушку ему под руку. Как будто голову давала на отсечение. ;)        Саймон улыбнулся: широко, радостно и немного безумно. Всюду кружили мухи. —Очень хорошая девочка. Как я и ожидал.       В тот же вечер он ушёл. И Мари, как хорошая девочка, стала послушно ожидать его возвращения.

Сначала прошел день. Потом второй. Потом третий. Потом пролетела неделя, а вслед за ней–месяц. Но Саймон так и не вернулся.

      Мари терпеливо и послушно ждала. Время от времени скулила, когда сломанные рёбра царапали живот изнутри, поджимала ноги, обтираясь кровоточащей, начинающей подгнивать промежностью об солому, отмахивалась от назойливых мухи ловила их пастью за неимением другого провианта. Она верила, что он вернётся. Она знала, что хозяин её очень любит и никогда не оставит, ведь она такая хорошая девочка.       Она не могла говорить: издавала только визги, лай, шипение и некоторые слова, которые был способен произнести её язык. Она не может говорить. Однако никто никогда не узнает, что когда-то умела. Никто никогда не узнает, кто воспитал её как послушную, бездушную собаку, умеющую только убивать, приносить добычу и ластиться.

Никто никогда не узнает. Ведь она больше не может говорить.

      Но одно можно сказать наверняка: она всё равно будет терпеливо ждать, сколько бы времени это не заняло.       В одну особенно холодную ночь Мари пришлось зарыться с головой в кучу сена, чтобы согреться. Она свернулась калачиком, укрывшись толстым одеялом из грязной соломы, и ждала. Терпеливо, молча. Без еды и воды.       Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем раздался грохот: кто-то выбил замёрзшую дверь сарая.

Мари замерла. Наконец-то. Наконец-то. Наконец-то...

—Сссаймон...—Прошипела Мари хриплым и слабым от кровохарканья голосом. За все время, пока она не видела Саймона, она отвыкла от разговоров—Ссссаймон…       И в тишине, где жужжали мухи, утробно завывал ветер за окном, послышался удивительно знакомый голос с нотками страха: —Что...?

Голос, еще не охрипший от безумного смеха.

—Эй... Здесь кто-нибудь есть...?