Фантасмагория

На этот раз очередной словесный конфликт превышает ранее очерченные нормы. В пылу драки посреди случайного номера штаба оба не замечают, как оказываются близ шкафа с одеждой, к дверце которого Рюдзаки пригвождает Лайта, крепко сжимая грудки рубашки с ранее рывком оторванной верхней пуговицей. Они взъерошены, пыхтят, один устало, другой — злобно, через оскал, пока рьяно пытается отцепить от себя чужие руки. Ягами шипит от силы вжатия лопаток в резное дерево, но всё равно запрокидывает подбородок, чтобы даже в таком положении доказать превосходство и неподчинение. Из уголка рта стекает тонкая струйка крови, уже запëкшаяся, щиколотка с поясницей ноют из-за той подсечки на голом полу, но прищуренные глаза, взирающие надменно и ненавистно, тая́т за радужкой какое-никакое довольство от вида темнеющей ссадины на бледной скуле и разбитой губы. Хотя бы так удалось отомстить за все бесчисленные обвинения, за то, с каким цинизмом человек напротив даже сейчас таращится на него, вопреки всему, что было ранее, и тому, что теперь, когда оба выслеживают Киру. Лайта изводит ситуация между ними. Изводит настолько, что терпение теряется чаще и чаще, как сейчас, ведь ему совершенно не ясно, чего добивается L. Буквально час назад они обсуждали детали расследования, статистику взлетевших за последние месяцы продаж Йотсубы, вслух рассуждали над вариантами наиболее эффективной поимки её членов, даже поговорили о том, почему Лайт снова отказался от искренне предложенного мармелада, ведь там сахар вовсе не ощущается. И что происходит теперь? Какой смысл был спустя десять минут утверждать и намекать, причём, не единожды (это бы Лайт действительно стерпел), а целых три раза на то, кто, по мнению Рюдзаки, на самом деле является Первым Кирой, тем самым снова подрывая только-только вновь переплëтшееся друг с другом доверие? Снова и снова, день ото дня их взаимоотношения улучшаются, становятся более походящими на дружбу, иногда даже обоим удаётся выведать друг о друге нечто новое по вечерам в общем номере. Однако как только эта стабильность обретается, её моментально выпинывают из-под ног едва ли не с садистким наслаждением. Лайт не позволит шпынять себя как щенка; то он нужен, и ему дозволяют ластиться, подпускают ближе, то через секунду по затылку прилетает звонкая оплеуха, а на него смотрят, как на презренного врага. Он снёс это один раз, ведь знает, что Рюдзаки не слишком социален и осведомлён о грамотном поведении себя с другими, смирился со вторым, когда решил, что тот, разумеется, не может так быстро перестроиться на новый лад даже после собственного личного, честного извинения. Но когда подобное происходит трижды, четырежды и больше, Лайт окончательно перестаёт затягивать маску снисхождения и миролюбия потуже. Рюдзаки не ожидает наклона чужого корпуса в сторону. Переносит баланс на тут же переставленную чуть подальше от другой ногу, и этой мимолëтной заминки хватает. Из хватки ловко выкручиваются, одновременно подставив подножку, а в момент утраты равновесия его самого рывком дёргают на себя, но тут же уклоняются с пути, грубо заталкивают в шкаф и захлопывают дверь. В темноте на пол с грохотом пластмассы сыплются вешалки с одеждой; Рюдзаки стряхивает с плеча какую-то футболку и злобно отталкивается от стены, тут же толкая руками деревянные панели. Не поддаются. Щель света меж ними прерывается, начинается лишь выше головы — по ту сторону шкаф подпирают спиной, причëм очень решительно, так, что даже после толчка плечом не удаётся выбраться. — Лайт-кун, выпусти меня, — громкий голос из шкафа слышится глухо, вследствие чего второй пшыкает от смеха. — Чтобы ты снова сказал, что я Кира? — едко бросает Лайт через упëртую в ходящие ходуном двери спину. — Ну уж нет. Он осознаёт, насколько ребячливо поступает, но продолжения драки совершенно не хочет. Не только потому что наверняка проиграет, но и потому что не хочет окончательно посеять меж ними вражду. Если они продолжат, сдерживаться ему будет не под силу. Сейчас оградить Рюдзаки от себя — или наоборот — кажется оптимальным вариантом с минимальным ущербом для обоих, как физическим, так психологическим. — Лайт-кун, прекрати, — чуть требовательнее и словно бы торопливее гудит из шкафа Рюдзаки, снова пытаясь пробить путь наружу. — Выпусти меня немедленно! — Сказал же — не стану. — Лайт едва не отлетает от особо мощного толчка, но тут же припадает обратно. — Эй, успокойся, и, может, тогда отойду! — Открой... дверь, — хрипит едва слышно Рюдзаки и, уперев обе руки в дерево, с распахнутыми глазами прижимается макушкой к щели. Контролировать дыхание удаётся всё хуже, — оно вырывается из раскрытого рта всё более мелкими кусочками. Очертания ступней, край вешалки слева со смятой одеждой, тень от чужих ног в просвете внизу — всё расплывается в полутьме, блëкнет, выцветает до тех пор, пока не смешивается в единое месиво на фоне синеватого пятна. Голова будто погружается под воду, в ушах долбит пульс, конечности отнимаются, и вот Рюдзаки снова шесть. Его потехи ради запихнули в шкаф одной из комнат приюта и закрыли на личный ключ невесть на сколько, пока воспитатель не заметил отсутствие ученика на уроке. Он помнит, как постепенно сменялись эмоции — удивление, растерянность, беспокойство, тревога, страх, паника, тихий ужас, — и насколько же молниеносно произошел перескок на предпоследнюю стадию сейчас. Его знобит, вопреки испарине на лице и сыреющей на спине кофте, в груди колом стоит вопль, издать который не получается, хотя рёбра согнутого почти пополам тела царапают едва трепыхающиеся лёгкие донельзя больно. Рюдзаки теряет возможность дышать: те потуги, будто нажимы на заросшую пылью игрушку-пищалку, нельзя назвать вдохами. Дрожащие, холодные руки ложатся на горло, но разжать хватку удушья не хватает сил. В кататонии он пятится, снося острыми лопатками ещё вешалки, грохот которых звучит выстрелами огнестрела над максимально опущенной головой. На одной из таких поскальзываются, и тупая боль вкупе с бессилием подкашивает под колени — Рюдзаки падает по стене на пол, тут же подтягивая колени к груди, пряча в них лицо. Сидя в углу, вжимая ногти в ноги до спазма в суставах, он не думает ни о чëм, старается полностью абстрагироваться, выбраться из того шкафа Дома Вамми, но плёнка воспоминаний лишь отматывается назад на повторе.. — Выпусти... — сиплый голос отскакивает от темноты не громче шёпота. — Лайт-кун, мне... Нечем дышать... Лайт тем временем негодующе хмурится, озираясь на дверь, за какой слышится не то скрежет, не то шелест. Стало слишком тихо, а выбраться больше не пытаются. Цель достигнута, но взыгравшее предчувствие вызывает изжогу. Что-то определённо не так. Шкаф открывается без скрипа, но его оглушает увиденное внутри. Посреди комьями валяющейся на полу с вешалками запасной одежды в дальний угол неподвижно вжимается Рюдзаки, свернувшийся настолько плотно, что едва ли заметен. — Р-Рюдзаки... — Лайт ошарашенно замирает от представшего вида. Вина за содеянное наседает с такой неумолимой тяжестью, что приходится раскрыть вторую дверцу, шагнуть внутрь и осесть напротив что-то бормочущего Рюдзаки, чтобы с руками на напряжëнных до предела плечах проникновенно залепетать: — Ты в порядке? Давай... Давай выйдем отсюда, хорошо? Отклика нет, поэтому Лайт, немного нерешительно выждав ещё пару секунд, довольно осторожно подталкивает второго к выходу, и тот податливо заваливается на бок, торопливо выползая наружу. Тревожно сглатывая, он настороженно выпрямляется, а когда выходит наружу, снова растерянно останавливается перед принявшим ту же позу Рюдзаки в полуметре от шкафа. — Эй... Ты слышишь меня? — Лайт снова опускается на колени перед ним, но в ответ слышит лишь судорожный выдох, от какого его самого передёргивает. Осознать, насколько затруднено и поверхностно чужое дыхание, удаëтся лишь теперь. Губы виновато поджимаются, а глаза блуждают по сторонам в поиске наилучшего решения ситуации. Настолько сильный дискомфорт ему не доводилось испытывать очень давно. Тело буквально коптит внутренний жар стыда и самобичевания за то, что переусердствовал. — Рюдзаки, извини. — Лайт пробует снова вернуть того к реальности опасливыми прикосновениями. — Я... Я не предполагал такую реакцию. За руку вдруг цепляются со всей силы, и Лайт, зашипев, уже хотел было возмутиться, но при виде абсолютно белого лица, с трудом оторванного от колен, разинутого на хриплом, астмическом дыхании рте, капель пота на скулах и абсолютно бессмысленного взгляда куда-то в район его пуговиц замолкает на полуслове. «У него паническая атака? Он задыхается?» — Лайт судорожно мечется от одной догадки к другой, думая, как лучше действовать. — Лайт-... -кун... Но инстинкты оказываются быстрее мыслей. — Нет-нет, не говори, — вылетает торопливо, после чего тело само подаётся навстречу, руки перемещаются на влажную спину и прижимают ближе. — Успокойся, ты не в шкафу больше, всё хорошо. Лайт не думает, о чëм говорит или как это звучит; единственное, что сейчас важно — привести другого в чувства каким угодно образом, даже если разговоры с увещеваниями наиболее банальный и, вероятно, бесполезный способ. Рюдзаки, всё ещё в картинках прошлого, упирает лоб близ конца ключицы, затем бездумно обнимает в ответ, стискивая пальцами одной ладони тонкую ткань рубашки, тогда как другой — собственные ноги. Ему неведомо, за что или кого держится; тело движется на автопилоте из-за не такой уж нереальной угрозы жизни в виде удушья. — Никогда... Никогда не делай так больше, — сипят стёрто. — Не стану, извини, — заверяет моментально Лайт, чуть активнее растирая сутулую спину, пока чувствует, как тёплое дыхание ниже плеча постепенно выравнивается. Через время он признаëтся неуверенно: — Я не знал, что у тебя клаустрофобия. — Тафофобия. — Что? — тот смущённо хмурится, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть в до сих пор невозможно бледное лицо, какое тоже чуть приподнимают. — Страх быть... погребëнным заживо, — проясняет Рюдзаки отрывисто сквозь одышку. — И да... Фобия появилась из-за... идентичной ситуации... в детстве. Лайт смотрит на него и не может не испытывать к себе ещё больше злости. Конечно, такие детали известны не были, но каким образом ему удалось задеть не то что за больное, а за настолько критически уязвимое? С ошалелым взглядом он снова трепетно притягивает никак не сопротивляющегося детектива в объятья и смотрит в пустоту на полу, продолжая водить руками промеж лопаток. Такой способ выяснения личности Рюдзаки абсолютно не вызывает восторг, а потому никаких дальнейших расспросов не следует. Сейчас, когда тот, до сих пор продолжая держаться за его рубашку, просовывает меж ними вторую руку и униженно закрывает ладонью глаза, точно не время.