Лунной ночью возле бани

      Все пацаны любят летние каникулы – на велике гоняй, тусуйся, на концерты ходи, в парках пивко пей, домашек нет, учителя не орут, делай, что хошь. Все любят, а Миша Горшенев – нет. Потому что летние каникулы – это либо вечный пилеж отца, что он балбес и разгильдяй, ничем полезным не занят, либо грядки эти ненавистные, копай от забора и до обеда, как в армии, а как закончишь копать – начинай заново по второму кругу. В пионерлагерь он уже сам не хотел, пацаны все разъехались, один Шура еще болтался в июне, но и его куда-то маман поволокла на юга греться, для здоровья, мол, полезно. Письма слал оттуда довольный, скотина, местное вино и девок расхваливал (Миша был уверен, что про девок Шурка заливает, но все-таки не до конца). Один он сидит в квартире, как сыч, с Лешкой коленками толкается, поучения отцовы слушает, и на гитаре играть можно тихо-тихо, а то дадут по шее.       Поэтому ничему он так не обрадовался, как тому, что позвонил Андрюха и радостным, солнечным каким-то голосом сквозь телефонные помехи пригласил к себе в деревню в Голубково, где тусил, по его же рассказам, каждое лето еще с тех пор, как был мелким пацаном, бабушка, мол, не против, предки тоже. Мишины тоже дали добро, и в одно прекрасное – прям без шуток прекрасное – утро он вышел из дома с сумкой на плече (по три пары трусов и носков, сменная рубашка, куртка на случай холодов, пакет сушек и бутерброды от муси перекус) и по холодку и резво зашагал к метро, правда на полдороге решил сделать небольшой крюк – потому что у Миши возник план, как сделать их пребывание в деревне более интересным, не сушками же Андрюху удивлять.       На толчке он на сэкономленные с училищных обедов деньги купил присмотренный ранее пивной алюминиевый бочонок, стыренный продавцом из какого-то бара, потом в разливайке заправил его на полную (на это ушла часть денег, выданных отцом «на всякий случай» с очередным руководящим и направляющим указанием) и только после этого поехал уже на вокзал. Ух, оторвутся на полную, Андрюха по телефону сказал, что у него и гитара есть, родят может даже чего-нибудь?       ***       Серый автобусик выплюнул его на безлюдной остановке, скрипнул, крякнул и попылил себе дальше в никуда, а Миша тут же завертел головой, ища глазами хотя бы указатель. Андрюха его встретил на полдороге – Миша еще издалека увидел его ушастую башку и замахал свободной рукой, а тот помахал в ответ и побежал навстречу.       - Ну епта, Миха, ты бы хоть предупредил, на какой электричке поедешь, я тут с утра маюсь, бабуля все уши прожужжала, мол, где друг твой, а если заблудился, а если на автобус опоздал, а вдруг что – болтал он без умолку, хватая его за плечи и за руки. Сам Андрюха уже успел густо загореть, а русые волосы, наоборот, выгорели на солнце до белизны, смотрелось это смешно, как и его шмотки – какие-то затрапезные спортивные штаны и старые растоптанные кеды. Настоящий деревенский парень, Миша почувствовал себя рядом с ним городским пижоном и выпрямился.       - Ааа, да че там ехать-то до вашего Голубково, да? Автобусы и те редко ходят, я пока дождался нужного чуть кони не двинул от скуки.       - Так ты бы расписание у меня спросил, ума палата! – Андрей засмеялся, щелкнул Мишу пальцами по лбу, тот отбил его руку, они завозились на пыльной обочине, но Миша скоро прекратил драку.       - Так, т-т-т-т, Андрюх, все, харэ, видишь, чо у меня есть?       - Ооо, нифига себе! Это ты где такое отхватил?       - Где отхватил, там уж нет – приосанился Миша.       - Ну чума, оттопыримся – Андрюха улыбнулся до ушей, стукнул его кулаком в плечо, и они зашагали по пыли.       Андреева бабушка – Нина Антоновна, как он ее представил – жила в старом, но не старинном доме, к которому явно не так давно пристроили дачную веранду с белыми занавесками. Мишу она встретила хлебосольно – потрепала по голове и тут же усадила обедать (съеденные бутерброды как провалились внутрь – ни вкуса, ни сытости). Еда была простая – картошка, залитая яйцами с укропом и черным хлебом, но Миша съел все до крошечки, а потом еще и чаю с сушками попили. После обеда бабушка ушла прилечь, а парни пошли гулять. Андрей весь прямо лучился радостью – и от того, что к нему приехал друг, и от того, что он все здесь знает и может показать. С видом местного знатока он показывал то на выгон с коровами, то на общий колодец, то на остов сгоревшего дома, где, по его словам, жил когда-то местный колдун с семьей, и его все боялись – не дай бог сглазит или порчу на скотину наведет – пока жители не собрались, не заколотили его прямо в доме с семьей и не сожгли всех, уже при советской власти. Ни жены не пожалели, ни детей, ни старухи матери, все, мол, «колдовское семя» извести хотели. Миша не был уверена в том, что все было взаправду – но в Андрюхины истории хотелось верить, так они захватывали дух, особенно если учесть, что выдумывал он их на ходу.       Так они шарашились до вечера, потом пришли домой, поели снова картошки с яйцами и рыбной консервой, потом долго сидели на кухне, пили чай, тренькали по очереди на гитаре – Андрюха не обманул – а потом бабушка велела им идти спать – шумят, мол, мешают, а она встает рано, тем более что им уже и постелено. Устраиваясь на скрипучей пружинной кровати со спинкой, в которую упирались ноги, Миша подумал, что впервые за лето чувствует себя по-настоящему счастливым. С этой мыслью он уткнулся лицом в чистую пахнущую свежестью наволочку и моментально заснул.       ***       С тех пор так и пошло – с утра они вставали пораньше, бежали купаться на озеро, потом возвращались, ели нехитрый завтрак, который им готовила Нина Антоновна, потом что-то делали по ее просьбе по дому или на огороде – кололи дрова, таскали воду, окучивали картошку – а потом были свободны, никакого сравнения с дачной каторгой у бати, хотя участок здесь был заметно больше. Иногда ходили по ее поручениям в сельпо в соседние Югостицы за хлебом, сахаром, спичками и прочим, что на огороде не росло, еще ходили забирали молоко и яйца у тех, кто держал кур или корову. Пару раз в гости к Нине Антоновне приходили соседки – женщины средних лет и старухи. Они пили домашнюю наливку, резались в дурачка и пели песни дребезжащими голосами – Андрюха говорил, что это старинные народные песни, но Мише их странная манера пения резала слух, и поэтому не понравилось. Еще Андрюха пытался приобщить его к рыбалке, но это развлечение Мише тоже оказалось чуждо – сидеть часами на поплавок смотреть, шуметь нельзя, громко говорить – тоже, рыбу распугаешь. А он сидит с мечтательной рожей и хоть бы что. Так что после пары раз Андрюха его таскать на рыбалку перестал. Зато сколько они сочиняли! Стихи и истории из Андрюхи сыпались как из рога изобилия, по вечерам он не расставался со своими тетрадками, то писал, то рисовал, а потом ему показывал, и они оба или ржали до колик, или спорили. Миша в ответ часами наигрывал мотивы новых песен, обтачивал, как ювелир камни, подбирал темп и аранжировки, и отдельно ему нравилось, как внимательно Андрюха слушает – только что уши не шевелятся.       Через пару дней после его приезда они с почты в Югостицах позвонили Мише домой, он отчитался, что все хорошо, а потом Андрюха вдруг попросил трубку и вежливым, как у пионера-героя, голосом, спросил мусю, можно ли Мише остаться до конца каникул. Муся велела сначала выяснить, не против ли его собственные родители, а потом перезвонить снова. Андрей бросил еще монетку в автомат, дозвонился до своих, выяснил, что они не против, потом они снова звонили Мише домой, попали на батю, но тут пронесло – до конца лета не разрешил, но месяц – пожалуйста, а еще потребовал у Андрея его домашний адрес в Ленинграде, чтобы выслать переводом денег его родителям «на прокорм». Князевы-старшие после этого разговора приехали в деревню на выходные и заодно привезли с запасом «городской еды» - в основном консервы, чай, кофе, хлеб, макароны, и Миша не мог невольно не завидовать тому, как спокойно и свободно Андрей с ними общается, особенно с отцом, улыбчивым и приветливым мужчиной, похожим на сына. А потом они уехали обратно в город, и они снова остались втроем с бабушкой.       ***       - Мих, а ты знаешь, что Иван Купала завтра?       - И чо?       - Хуй через плечо. Не кривляйся – Андрюхин карандаш извивался над тетрадной страницей, Миша по идее позировал, но все время отвлекался.        - Так вот – продолжил Андрюха, продолжая рисовать – Дискотека будет, давай сходим?       - Не хочу – насупился Миша.       - Да? А вдруг там она будет.       - Какая еще она?       - Ну та, с буферами, что тебе понравилась. Или зассал?       - Андрюха, блять! Думай, че несешь.       - Что думаю, то и несу, Мих. Да ладно, глаза у нее тоже красивые.       - Вот я в глаза и смотрел!       - Видел я, куда ты смотрел.       - Да че такого-то, бля!       - Мих, не заводись.       - Да не завожусь я!!!       Он взъерошил волосы и, забыв про рисунок, выбежал на крыльцо покурить.       Их первый и последний с Андрюхой поход на дискотеку в Югостицы в клуб, находившийся в бывшей церкви, закончился плачевно, едва начавшись, по трем причинам. Сначала местные пацаны стали его задирать за непривычный вид и тщательно порванные в нужных местах джинсы – Андрюха сразу всем сказал, что Миха с ним, и кто к нему пристанет, тому он въебет по-купчински, так что драки не вышло – так, потолкались немного, да и все. Потом он случайно положил глаз на местную девчонку – ну откуда ему было знать, что все пацаны за ней бегают, а она решила перед ними пофорсить, закадрив питерского парня? Девчонку звали Марина, у нее была озорная улыбка, густо накрашенные глаза и притягивающие взгляд сиськи в вырезе полосатой кофточки. Ну нравились ему телки с буферами, что тут такого-то? А Андрюха вечно его подкалывает, сволочь, как будто сам на них не пялится во все глаза. Только он почему-то умеет на себя напустить бывалый вид, будто он уже пол-Голубково перетрахал, а он при нем как какой-то додик. Чтобы не быть додиком, Миша обычно надевал маску шута, скомороха – ржал, какие-то приколы придумывал, шутил напропалую, и это прокатывало. Так и тут: Марина сначала хихикала и смотрела в его сторону, а потом подошла, махнула накрашенными глазами и спросила, будет ли он танцевать медляк. А он, идиотина, застыл, но ничего, потом сообразил – вытащил в середину, обнял, и пока не кончилась песня, он был одновременно и счастлив, и испуган, осторожно прижимая Марину к себе и одновременно мечтая прижать посильнее. Но тут песня кончилась, а в клубе вдруг стало тихо.       - Уходим, Миха – Андрюха тихо потянул его за локоть.       - А? Чего? – Миха еще не отошел от танца и Марининых глаз, которые смотрели на него снизу вверх, заманивали, обещали, дразнили.       - Мих, пошли – повторил Андрюха, сильнее дергая его за рукав рубашки – Не тормози.        - Да в чем дело-то, Андрюх! – он вырвал руку и тут увидел – из толпы на него, набычившись, смотрел какой-то парень из местных, постарше, одетый в спортивки. У него за спиной стояли еще пара и тоже смотрели на Мишу. Народ вокруг них расступился, дело явно пахло дракой.        - Ты, че, сука, с бабами нашими мутишь?       - Пацаны, все, мы уходим! Все, все, ошибка вышла.       - Ошибка? Да ты хоть знаешь, с кем говоришь?       - А с кем я говорю?       - Миха, блять, заткнись – прошипел Андрей, толкая его в спину к выходу. Пацан угрожающе двинулся к ним, раздвигая плечами толпу, тут Андрюха обтек Мишу сбоку, схватил цепко за локоть, потащил куда-то в сторону, рыбкой проскользнул к боковой двери, и они выскочили во двор. Там, не останавливаясь, Андрей потащил его куда-то через кусты в хилую рощицу, а там они задами рванули прочь из деревни прямо через лесок.       На окраине Голубково Миша остановился и потряс ногой – словил по дороге какой-то камешек в ботинок, и теперь он вонзился в пятку, будто гвоздь. Сзади послышались крики и топот, Андрюха дернул в сторону ближайшего двора, резво перемахнул через чей-то штакетник, Миша за ним, зацепился штаниной, послышался треск ткани, но он вырвался, и оказался по ту сторону. Они бестолково заметались по участку – было светло, и их легко было заметить – но нашли какой-то простенок между домой и сарайкой, где их вроде бы было не видать с улицы и спрятались там.       - Андрюх, это че щас было, а?       - Че-че. Дебил ты, Миха, дурак и долбоеб, и за что я только с тобой вожусь – ответил Андрей, который стоял, опершись руками о согнутые коленки, и тяжело дышал.       - Ты драк боишься, что ли?       - Я драк не боюсь, Мих. Но я, это, на кладбище не хочу отъехать раньше времени. Это Сяка был, уголовник местный, первый раз по малолетке сел, а знаешь, за что? Пацана вот так же на танцульках насмерть забили, он с дружками. Это тебе не деревенская шпана – у них и трубы с песком, и цепи, и кастеты, полный суповой набор. Радоваться надо, что целыми ушли, а ты перед ними понтануться решил, дебил – у Андрюхи пылали уши и скулы, и Миша понял, что тот рассержен и напуган – Ладно, пошли домой.       Они стали выбираться из тесного простенка, и тут дверь дома открылась, на крыльцо вышла хозяйка – старушка в цветастом халате и платке.       - Это кто там ходит? – спросила она низким и зычным, похожим на мужской голосом.        - Добрый вечер – ответил Андрюха, который первым вылез во двор, и, встав на почтительном расстоянии, напустил на себя смиренный и благовоспитанный вид – Извините, пожалуйста.       - Малину воровали, что ли? Или горох?       - Да какую малину! – Мишу задело за живое – Мы вообще не воры.       - А кто тогда? У нас тут по чужим дворам не шастают.       - Мы от хулиганов убегали – все так же вежливо ответил Андрей – Извините, что без разрешения залезли, сейчас уйдем.       - От кого убегали?       - От Сяки – буркнул Андрей, почему-то недовольно.       - Ну, зайдите тогда, что ли, пересидите. Заходите-заходите, не бойтесь. А ты чего хромаешь? – обратилась она к Мише, и Андрюха оглянулся – тоже заметил – Побили чтоль?       - Нет – он замотал головой.       - Вас как зовут?       - Андрей.       - Миша.       - А я Домна Терентьевна.       Они вошли в сени, сняли по деревенскому обычаю обувь – Миша, воспользовавшись моментом, вытряхнул проклятый камешек и нахмурился, увидев на носке пятно крови – ебать-ковырять, только этого не хватает – и прошли в залу. Хозяйка щелкнула выключателем и жестом показала на лавки у стола – садитесь, мол, а сама проковыляла на кухню, отделенную занавеской, и загремела там посудой.       Миша огляделся, понемногу приходя в себя после сумбура дискотеки и побега. Обычный деревенский дом – обои, занавески, стол, на окне герань, единственное, что удивило – вместо телевизора, как у Князевых, на стене висели большие темные иконы, накрытые сверху льняным полотенцем, а перед ними как это – лампадка? А внизу чудной столик с косой крышкой, на нем какая-то книга с крестом. «Монашка, что ли?» - подумалось ему. Тем временем, старуха вернулась, неся в одной руке алюминиевый чайник, а в другой – подставку под горячее. Потом она так же медленно сходила на кухню еще раз, вернулась с парой кружек. Из буфета достала ложки, сахарницу и пакет с сухарями и поставила все это перед парнями.       - А вы? – вежливо спросил Андрюха.       - Не полагается – прогудела та в ответ, но за стол с ними села, на противоположный конец – Питайтесь.       Чай был горячий и свежий, сухари, наоборот, чуть ли не каменные, но они их все равно немного погрызли. Наливая себе вторую кружку, Андрей вдруг бухнул:       - А правда, что вас в деревне ведьмой зовут?       - Зовут, зовут – охотно ответила Домна Терентьевна – Как только не зовут, а знаешь, почему?       Андрюха покачал головой.       - Потому что я с ними водку эту поганую не пью, вот! Блажен муж, иже нейде на совет нечестивых. Вот я и не хожу, и с ними не сообщаюсь. От того и зовут, раз, мол, не такая, как все, то точно ведьмой – она пожевала губами и добавила – А еще я партии их проклятой не была никогда, и в комсомол меня не взяли, ну это уж дело прошлое.       - Почему? – вдруг выпрыгнул из Миши вопрос – Партия, ну это ладно, они все идеалы коммунистические предали, да, а комсомол чем плох?       - Комсомол – то же соборище сатанинское – убежденно ответила Домна Терентьевна – Только в грех вводит. Вы где на гулянках-то были? – вдруг сменила она тему.       - В этих, как их… - Миша помахал рукой, чтобы вспомнить – в Югостицах.       - В клубе что ли?       - Ну да.       - Так клуб же в бывшей церкви! Ох кощунство какое, ох… Хоть и никонианская, а все ж грех какой – старуха огорченно покачала головой.       Слово «никонианская» вдруг что-то подсветило в его голове, как лампочкой, и Миша спросил:       - А вы из этих… Раскольников?       - И тьфу на тебя, бесстыжий – вдруг рассердилась хозяйка – Я истинный крест православный держу, древлее благочестие. Вот, видал? – она ткнула ему в лицо крепкими квадратными пальцами, сложенными, как у боярыни Морозовой на картинке в учебнике истории – В Господа Исуса Христа верую. А ты небось и не крещеный.       - Ну некрещеный, и что? И вообще, это все…       Андрюха незаметно, но сильно пнул его под столом, и перевел разговор на себя.       - А я крещеный.       - Ну и то хорошо – уже спокойнее ответила Домна Терентьевна, после чего медленно поднялась с табуретки и сняла со стола сахарницу и чайник, явно давая понять, что им пора. Миша и Андрей быстро дохлебали свой чай, вышли на улицу; скрипучая дверь за ними захлопнулась, и почти сразу из дома послышался зычный голос хозяйки, монотонно читавший что-то нараспев.       Андрюха опасливо выглянул за калитку, но деревенская улица была пуста, никаких признаков Сяки или кого-то еще. Они побрели домой, медленно и устало, Миша прихрамывал из-за расцарапанной ноги, но идти без камня в ботинке было несравнимо легче. Вокруг был тихий летний вечер: солнце медленно опускалось к конькам крыш, слегка слепя глаза, где-то далеко тоскливо лаяла собака, изредка с участков слышались голоса, стук ложек и вилок в ящиках через открытые двери веранд и летних кухонь, радио Маяк пропело о том, что московское время – двадцать один час. Ветки кустов и деревьев, перевешивающиеся через заборы на дорогу, были покрыты тонким слоем рыжеватой пыли, а от озера слегка несло тиной. Миша смотрел на все это, пытаясь оформить во что-то внятное пережитый за вечер комок чувств, и вдруг спросил:       - Андрюх, а как так вышло, что ты крещеный?       - Ну как… Бабушка крестила. Мне три года было, помню, что зимой мы с ней куда-то шли долго, я на санках – в другую деревню, что ли. Там поп жил, он и крестил. Родители потом ругались, конечно, отец сказал, чтобы я не говорил никому, а то он мне уши открутит.       - А смысл какой? Бога нет, Андрюх. Сказки все это, выдуманные людьми, чтобы жилось легче, понимаешь, да?       - Не знаю, Мих – ответил тот задумчиво, пиная пыльной кединой какой-то камень по дороге – Может, и есть. Нам же, получается, про все врали в школе, по телику, может и про бога тоже?       - Угу, сидит дед на облаке.       - Ну, не так примитивно… Но может как-то по-другому есть, не знаю.       - Ты хоть Библию читал, голова? А я тебе сам скажу – не читал! А я зато читал.       - Ну я тоже кое-чего почитал.       - Ага, пизди больше.       - За пизди ответишь!       Андрюха отвесил ему неожиданно звонкую оплеуху и побежал вперед, а Миша, забыв про усталость, за ним.       ***       Так бесславно закончились попытки влиться в местную компанию, и сейчас Миша переживал это как свой личный социальный позор. И совершенно зря Андрюха тогда не дал ему подраться с этими гопниками, будто он ромашка какая-то! Сам зассал и ему не дал постоять за себя нормально, тьфу, блять. А Марина эта засела в голове со своими глазищами и вырезом. Миша прикрыл глаза и сразу воспроизвел в голове это ощущение – его рука на тонкой спине, обманчиво ленивые движения, мягкие, но при этом упругие грудки, которые прижимались к нему, и он прекрасно все ощущал через свою рубашку и ее свитерок, многообещающие глаза, голос с хрипотцой. Единственный, блин, из пацанов, кто еще не попробовал. Но надо же, чтоб девчонка хотя бы нравилась, поухаживать там, в кино сводить, пирожных поесть, а не просто как животные…       Он докурил до фильтра, от которого на языке остался противный резиновый привкус, затушил бычок в пустой консервной банке, которая служила им пепельницей и вернулся в дом. Андрюха все так же невозмутимо сидел за столом и рисовал, как ни в чем ни бывало. От лампы в абажуре шел теплый желтый свет, вязаная крючком скатерть придавала уюта, и вообще тут было здорово; Миша неожиданно успокоился и даже сердиться на Андрюху перестал и сел за стол.       - У меня, кстати, другая идея есть – сказал Андрей через пару минут молчания, продолжая начатый разговор, как будто ничего не произошло – Если на дискотеку не хочешь, пошли тогда девок пугать.        - Как это?       - А так – продолжил он, склонив голову набок и поглядывая на Миш из-под листа бумаги – Мне тут Юля…       - Подружка твоя?       - Угу.       - …сказала, что девчонки сегодня пойдут гадать ночью в баню у озера.       - А мы там нахера?       - Ты дослушай. Короче, гадание такое есть: идешь ночью в баню и, если смелая, садишься голой задницей на полок, ну или хотя бы в окошко открытое ее просовываешь. И ждешь. В бане же банник живет, и он, это самое, каждую девку должен по жопе погладить. Если мохнатой рукой – будет муж богатый, если голой – бедный.       - А если не погладит?       - То никакого мужа. Но с нами им это точно не грозит – хихикнул Андрюха и вздернул бровь, как заправский ходок.       Миша слегка передернул плечами:       - А не спалимся?       - Ты че, Мих, я же местный. А спалимся – ну, вернемся домой, тоже мне проблема. Давай, пошли, ну?       - А если они слишком сильно испугаются? Расстроятся, плакать будут, я чего-то…       - Да ты чо, Мих, они ж туда специально за этим идут! Наоборот, расстроятся, если не потрогать, зря морочились, выходит.       Миша поколебался еще немного – перспектива выглядела туманной, но любопытной, а заодно давала возможность избежать повторения дискотечной ситуации, а потом решительно закивал:       - Давай, да.       Они поужинали чем бог послал и Нина Антоновна, потом Андрюха велел ему намазать лицо сажей из печки – чтобы в темноте, мол, видно не было – и вместо желтой футболки выдал ему, порывшись в шкафу, какую-то затхлую темную рубашку, пояснив, что это от деда осталось. Мише не хотелось надевать вещи с покойника, но здесь верховодил Андрюха и приходилось слушаться, чтобы не сорвать всю операцию. В авоську они напихали хлеба с сыром – вдруг жрать захочется, пока ждут – и остатки пива из бочонка, заботливо перелитые в бутылку из-под лимонада. Шерстяную рукавицу, призванную имитировать лохматую лапу банника, Андрюха так и не нашел, пришлось удовольствоваться махровым полотенцем, вытащенным из комода тайком от бабушки.       После десяти, закончив все сборы и приготовления, они выдвинулись. Шли, по указаниям Андрюхи, задами, чтобы действительно не палиться. Уже были сумерки, но еще не стемнело окончательно, но в деревнях ложатся рано, и шли они действительно почти в полной тишине. Ночь обещала быть ясной – луна уже взошла, но пока была скорее белой, чем желтой, а вот на небе, которое у края горизонта все еще светилось узкой оранжево-розоватой полосой – ни облачка. В какой-то момент Андрюха рывком дернул Мишу вниз, заставив залезть в куст чахлой и пыльной сирени – то ли увидел то-то, то ли показалось ему – через пять минут они поднялись и пошли дальше, озираясь по сторонам и борясь с желанием заржать и побежать.       Вот и баня – небольшое темное строение из некрашеных бревен – больше сарая, меньше дома. Принципы пользования ей, которые Андрей пытался объяснить по дороге, Миша так и не понял – она была вроде бы чья-то, но стояла на общеколхозной земле, при этом в свое время председателю дали на лапу, чтобы разрешил построить, но пользовались ей все по очереди, одно условие было – поддерживать порядок и чистоту. Дверь, как и много где в Голубкове, запиралась на деревянную щеколду-вертушку. В предбаннике было пусто, не считая обитого выцветшей клеенкой в красно-белую некогда клетку стола, двух лавок и крючков на стене. С потолка свисала тусклая лампочка, благодаря которой Миша все это и увидел.       Андрюха остановился и по-хозяйски огляделся – руки в боки, большие пальцы за шлевками пояса:       - Тааак, надо сообразить, где нам лучше быть. Самое лучшее, если они побоятся в саму парилку заходить, и будут через окно просовывать – тогда мы внутри засядем по обе стороны от него, снаружи нас не увидят, проверять они струсят. А вот если какая-нибудь решит внутрь зайти – тут сложнее. Пойдем, я тебе парилку покажу – разувайся, тут в обуви нельзя.       Они скинули пыльные ботинки, Андрей прошел вперед и с некоторым трудом распахнул следующую дверь, толкнув ее плечом.       - Здесь моются, но мы тут сидеть не будем – места нет и палевно.       А вот за третьей дверью находилась уже святая святых – парилка. Здесь тоже была лампочка – свисала с потолка – но выключатель не работал, и Андрей решил, что им это на руку.       - Глаза привыкнут, и нормуль.       Миша втянул носом воздух – в парилке пахло деревом и металлом от маленькой печки-каменки с дымоходом, теряющимся где-то в темном потолке. На двух небольших полках стояли разные шайки и ковшики, от них очень слабо тянуло чем-то травяным.       - А если они все-таки зайдут? – спросил он.       - Не зайдут – лениво ответил Андрей – шайками-тазами погрохочем, испугаются и убегут. Правда, можно за печкой спрятаться, но туда только один из нас влезет, да и спалиться легко. Можно еще за дверью встать, и как девчонка зайдет, сразу ее за жопчик и схватить – она визжать, ну и не заметит, что это был никакой не банник – он посмотрел на Мишу, глумливо приподняв одну бровь.       - Как ты сказал?       - Что сказал?       - Ну, это… Про девчонок, за что хватать будем.       - За жопчик, а что?       - За жо-о-о-о…- Миша вдруг согнулся в приступе неконтролируемого хохота.       - Че тебе не нравится-то? Нормальное слово, бля – возмутился Андрюха. Но Миша продолжал нервно ржать, чувствуя, как мышцы живота сводит судорогой, и продолжал рефлекторно смеяться, даже когда Андрей сильно толкнул его, напрыгнув сбоку, и они оба повалились кучей на дощатый пол. Миша ушибся плечом о доски, и зашипел, саданувшись лодыжкой об угол полка. Андрюха придавил его к полу и, ловко протянув пальцы, вдруг быстро сделал сливку и тут же отпустил. Они раскатились и сели по углам тесной парной, толкаясь ногами и тяжело дыша. Какое-то время молча смотрели друг на друга, а потом Андрей тоже заржал – громко, звонко и весело, но вдруг резко замолчал и прислушался. Нахмурился, предупреждающе подняв руку в знак тишины, и сказал полушепотом:       - Так, идут!... Прячься в угол давай.       Миша скорчился в уголке между банным окошком и полком и замер. Андрюха быстро схватил какой-то ковшик и шайку, и притаился по другую сторону от окна. Женские голоса звучали все ближе – теперь и Миша их слышал – а его постепенно захватывала нервная дрожь: все труднее было сидеть спокойно, не дергаясь. Они с Андрюхой переглянулись и с трудом сдержали желание нервно рассмеяться. Наконец, девушки подошли и остановились: из-за стены бани было глухо слышно, как они смеются и подначивают друг друга: «Ты иди первая… Нет, ты!». Заскрипела входная дверь – Миша весь подобрался, быстро глянул на друга – тот тоже повернул голову в сторону двери. Скрипнула вторая дверь – в душевую, шаги подошли к третьей, за которой сидели они, и остановились в нерешительности. Миша замер, не зная, что делать – то ли метнуться за печку, то ли в окно – не пролезть – то ли еще что, а Андрюха уже поднял банные приблуды, готовясь пугать, но тут половицы скрипнули, шаги пошли в обратном направлении, глухо закрылась одна дверь, затем еще тише – вторая, а разговор за окном возобновился. Андрей бесшумно выдохнул и тихо, стараясь не шуметь, поставил шайку и ковш подальше от себя, чтобы не задеть ненароком, а Миша весь обратился в слух, и постепенно в невнятном гомоне высоких голосов стали различаться слова:       - Ну, Лесь, чего назад сдала? А по дороге говорила – ой, да чего там бояться!.. Гадание ваше все, мол, выдумки!       - Ну спряталась, и че – угрюмо ответила Леся, видимо, та самая, что топталась под дверью – Вы, можно подумать, очень смелые.       - Так мы и не претендуем.       - Ладно – вмешался третий голос, пониже – Бабы, соберитесь. Гадать будем или как?       - Ой, девки, чего-то я стремаюсь…       - Стремаешься, домой иди.       - Ну нет, я хочу…       - Тогда заткнись и снимай трусы, первая пойдешь. Как к стоматологу, раз – и все.       Компания дружно рассмеялась, а Андрюха вытянул из-за пазухи лежавшее там полотенце – орудие гадания.       - А тут высоко, как лезть-то?..       - Щас, сообразим.       Раздался глухой шум, негромкий стук в стену и одна из девчонок удовлетворенно произнесла.       - Ну, стоит крепко, вроде, авось не свалимся.       Оконце вдруг со стуком распахнулось внутрь, и Миша инстинктивно нырнул в темноту, но опасаться было нечего – никто не собирался заглядывать в парилку. Вместо лица в проеме вдруг показалась стройная женская попка в белых трусах в цветочек.       - Постойте на стреме что ли, вдруг увидит кто.       - Не боись, посторожим. Чего ты застыла-то, до утра стоять будешь?       - Стремно…       - Лесь, ты надоела уже, либо снимай трусы, либо вали отсюда.       Раздался вздох и многострадальная Леся приспустила трусики, обнажив белеющие ягодицы с несколькими маленькими прыщиками. Миша уставился на них, затаив дыхание: живая голая девушка! Не на картинке из книжки, не на зернистых порнокассетах, не на подпольных фотках, а настоящая! Ну, пусть и не вся, это все равно, какая разница… Две полукруглые половинки буквально завораживали взгляд, а внизу под ними можно было углядеть маленький проем между бедрами, где находилось… Миша сглотнул и, заметив движение сбоку, отвлекся. Пока он глазел, Андрюха, сев на корточки, подобрался к окну, протянул руку, вокруг которой было обмотано махровое полотенце, и аккуратно потрогал девчонку за левую ягодицу, но, стоило ему это сделать, как Леся с громким «Аааааай!» резко качнулась вперед, раздался неприятный глухой стук падающего тела. Девчонки загомонили, судя по звукам, помогли ей подняться; Леся всхлипывала, непонятно, от чего больше – от падения или от испуга, и, пробормотав что-то невнятное, видимо, быстро ушла. Девушки ненадолго притихли, и Миша решил уже, что конец веселью, как вдруг одна из них с преувеличенной храбростью сказала:       - Ну что, нет желающих? Тогда я попробую. А ну разойдись!       За окном раздался шорох – видимо, подставку или что там у них было, устанавливали обратно, а затем в проем втиснулась другая задница, пошире. Девушка чуть неуклюже приспустила белье, зацепившись за край рамы – на этот раз розовое, на автомате отметил Миша – и вдвинулась попой чуть глубже в оконный проем. У нее она выглядела совсем не так, как у Леси – чуть бугристая кожа, форма скорее треугольником, чем полукруглая, но тоже ничего.       - Мих – еле слышно позвал его Андрей. Миша отвлекся от сравнительного анализа и повернулся к нему. Андрей кивнул в сторону окошка, мол, будешь? Но тот отрицательно покачал головой, тогда Андрей с легким вздохом снова подполз к окошку и, обмотав ладонь полотенцем, протянул ее вперед. Вторая девчонка действительно оказалась смелее плаксивой Леси: Андрей несколько раз погладил ее по обеим половинкам жопчика – словечко вдруг выскочило внутри, точно гриб в мультике, и Миша закусил костяшки пальцев, чтобы не хрюкнуть от сдерживаемого хохота – и даже шлепнул, прежде чем она убрала зад из окна. На этот раз никто не упал, более того, за окном после небольшой заминки раздался дружный взрыв смеха, сквозь который Миша расслышал какие-то одобрительные возгласы. Наступила очередь третьей девушки. Скрипнуло дерево, и в окне снова показалась попка в простых белых трусиках. Девушка одним ловким движением спустила их вниз, и у Миши, успевшего чуток расслабиться от того, что их не спалили, снова перехватило дыхание – она была, слова другого не подберешь, охуенная. Круглая, будто циркулем нарисовали, кожа гладкая, вместо резкой границы между загаром и бельем – почти ровный оттенок, даже почти в полной темноте было видно, неужели голяком загорала? Он попытался представить себе ее обладательницу целиком, но выходило что-то мутное, как он ни напрягался. Девушка чуть шевельнулась, будто переступая с ноги на ногу, и Миша очнулся.       - Мих, давай – прошипел Андрюха, подползая ближе и протягивая ему полотенце.       Миша замотал головой, делая большие глаза.       - Давай, говорю – Андрюха стукнул его кулаком, и Миша, сглотнув, пополз, пригибаясь, к окну, двигаясь чуть не по миллиметру. Ожидание затягивалось, с улицы в наступившей тишине раздались смешки, и он с ужасом понял, что она вот-вот уйдет, решив, что банник почему-то ее не хочет гладить. Забыв про полотенце, он медленно протянул руку и с колотящимся сердцем положил ладонь на гладкую теплую кожу. Подержал немного, тяжело дыша, потом медленно провел вниз, вверх и только осмелился чуть-чуть сжать, как девушка вдруг резко спрыгнула вниз – Миша еле успел убраться от окна, ладонь горела огнем – и что-то сердито, судя по интонациям, заговорила.       После той, идеальной, было еще три или четыре девчонки: по очереди забирались на приступку, Андрюха прилежно гладил каждую мохнатой рукой, девчонка взвизгивала, уже непонятно, реально от страха или притворно, и ее место занимала другая. Под конец уставший Андрюха махнул Мише рукой, прошептал: «Давай вдвоем», и последней девчонке они синхронно шлепнули по заду двумя ладонями сразу. Девчонка заорала, скатилась с подставки, остальные заверещали, как воробьи на ветке, после чего послышались шаги, голоса стали удаляться и постепенно стихли совсем. Они подождали минут десять, потом поднялись с пола, с трудом разминая затекшие ноги, подхватили авоську с забытым перекусом и уже по ночному холодку пошли домой. Андрюха что-то болтал, хихикал, но Миша его почти не слышал: он как в трансе снова и снова прокручивал в голове момент прикосновения к теплому, упругому телу. Очень хотелось как-то распространить это ощущение на всю девчонку целиком, но опять же не выходило. Андрюха скоро замолчал, поняв, что другу сейчас не до того, и к дому они подошли в полной тишине. Андрюха, вовремя вспомнив про конспирацию и чуткий сон Нины Антоновны, пробрался в залу, кинул куда-то полотенце, а затем они на цыпочках пробрались в свою комнату, где Миша, не помня себя, разделся, рухнул на постель и, против собственных ожиданий, заснул мгновенно. Всю ночь ему снился один и тот же сон – девушка в окне бани поворачивалась к нему, вставала в полный рост совершенно голая и протягивала к нему руки, только лицо ее почему-то все время расплывалось, и проснувшись на следующее утро, он так и не смог вспомнить, на кого она была похожа.       Остаток каникул в деревне пролетел быстро, но ничего столь же интересного с ними так и не случилось. Они с Андрюхой все так же шатались по окрестностям, по вечерам драли гитару и пели песни, помогали его бабушке и даже сходили еще раз на дискотеку в Югостицы – на этот раз там не было ни Сяки, ни Марины, отчего Миша ушел оттуда несколько разочарованным, хотя оттянулись они вполне прилично, он даже с двумя девчонками потанцевал – всю обратную дорогу они ржали на тему, что надо было за жопчик хоть одну потрогать, вдруг знакомая окажется. В день отъезда бабушка напекла ему в дорогу пирожков, Андрюха проводил его на автобус, и Миша долго смотрел в заднее стекло, как тот улыбался во весь рот и махал вытянутой вверх рукой. Ненадолго засосало под ложечкой, но быстро отпустило, а с пахнущими на всю электричку пирожками и книжкой, взятой у Андрюхи почитать, часы пролетели незаметно.       ***       Через две недели после возвращения Миша получил от Андрюхи письмо – от круглых аккуратных буковок на конверте словно повеяло летним теплом. Скорее бы уже этот черт ушастый вернулся, у них планов громадье, надо альбом делать. Избегая встреч, он быстро заперся у себя в комнате, и, распечатав, достал два листа, плотно исписанных с обеих сторон (на втором угадывались стихи) и углубился в чтение. Он пробежал глазами вопросы как дела, описание полнолуния и рассказ про то, как он заманался собирать огурцы на огороде и помогать бабушке банки закатывать, и как соскучился по своей собачке, которая осталась в Ленинграде у родителей, короче, ничего интересного. Но от следующего абзаца Мишу бросило в жар:       «А помнишь, как мы ходили к бане гадать на Ивана Купала? Мне Юлька тут на днях расказала, что ходила на посиделки к Лесе, той угрюмой девченке, что вначале боялась. Там была Марина из клуба, ты помнишь, и все,жаловалась, что пашла со всеми, чтобы ей банник багатого мужа нагадал, типа фирмача или жлоба, а вышло, что ее единственную, по голой жопе погладили. Вот-так вот, Миха!!! Надеюсь скоро уже приехать обратно в Ленинград походим по всем нашим любимым местам. Как там пацаны?..». Миша отложил письмо и минут пять сидел, вперившись в стену с пылающими ушами. Это же значит, что он… Что Марина?..       - Мишута! – раздался голос мамы из коридора – Обедать!       - Иду, мусь! – гаркнул Миша, спрятал письмо под матрас кровати и в растрепанных чувствах побрел на кухню. Нет, все-таки большие сиськи это здорово, - думал он, поглощая макароны по-флотски – но и жопа у бабы должна быть такой, чтобы за нее хотелось потрогать.