furikaeruto iruyo

Свет игриво виляет меж стен, украдкой целует Тоджи близ сонных сощуренных век. Вслед за ним борзо лезет ладонь, вслепую щупает губы, неловко пихается в нос. Секунды хватит на то, чтобы ее с себя сбить. Но Тоджи просто лежит. Дает трогать лицо как собаке. Не успевает толком моргнуть, как тонут в его волосах осмелевшие пальцы, голодно, суетливо. Годжо к нему прилипает и неприятно ластится, подбородком зарывшись в плечо. Он пахнет постельным бельем, вчерашней вечерней стиркой. Тоджи сам купил порошок, как какой-то женатый простак. От шеи до уха проходится слабое жжение. Годжо чуть не сияет от удовольствия, энергия в нем искрит. Только проснулся, размякший, а уже может прибить. Тоджи морщится. Пацан давит. На удобство ему насрать. Он везде, растворяется в мятых подушках, в заношенной до дыр футболке, мог бы — под кожу залез. — Еще чуть-чуть, — горячий, щекотный вздох. Годжо хлопает осоловелыми зенками, громко зевая. — Ты же не против? — он запинается на последнем слоге и оглушительно громко смеется. Ищущий одобрения, неуверенный, жалостный звук. Смех заполняет комнату вместе с полуденным солнцем, гремит в сплошной тишине. Ощущение, будто что-то большое упало на стройке поблизости. Годжо по-птичьи таращится. Воздух вокруг его глаз внезапно тревожно мутнеет. Тоджи лениво кивает. На губах проступает оскал. Сатору рывком поднимается и небрежно целует Тоджи в белесый шрам. Пробует языком, сбивчиво облепляя ладонями ребра. Притирается — близко, так близко, что Тоджи в момент забывает, где кончается он и начинается Годжо, загребая его под себя. От кайфа немеет в башке. Пацан, кажется, что-то бормочет, но удивленно сбивается, когда пальцы впиваются в щеки, фиксируя сжатым рот. Тоджи придирчиво смотрит в колодцы расширенных глаз. Чуднее он не встречал. Может быть, стекла топазов по телеку, — отстраненно думает он. У Сатору дрожат зрачки. Колеблются то вверх, то вбок, как над сеткой теннисный мяч. Губы искривлены. По щёкам бегут нервные алые пятна. Дыхание бьется о руку с такой частотой, будто он лежит под плитой из гранитного камня. Крутанув головой, он хватает зубами фаланги, огибает их языком — шероховато и влажно. Где-то в куче вещей на полу начинает трястись телефон. Тоджи толкает Сатору навзничь. Сдвинувшись к краю постели, бросает на тонкие ноги старый ворсистый плед. С родным сыном так не носился — канителится, как с малолетним. — Не отвечай, — предупреждает бесцветным голосом Годжо, непонятно меняясь в лице. — Или что? — моментально щерится Тоджи, насмешливо хмуря лоб. — Я отвечу и, наверное, мы продолжим. Он говорит это менторским, мерзким тоном, будто до этого никогда не сбегал со звонком. Годжо смотрит сквозь Тоджи, нечеловечески. Волосы некрасиво топорщатся, брови ломко вздернуты, взгляд поглощает свет. Ловит в тиски изо льда. Становится сложно дышать. Точно в глотку вцепилось проклятие, повиснув змеистым кольцом. Зенин — крыса в картонной коробке. Сатору — простертый над ней небосвод. Тоджи берет телефон двумя пальцами и подносит вплотную к лицу. В ухе протяжно гудит. Далекий, трескучий звук, облаченный в вуаль из помех. Он тает раньше, чем подходят к концу слова. В комнате снова темно. В окно прорывается снег, когтями скребя стекло. Купол неба соткан из мглы. Скривившись от вспышки экрана, Тоджи со стоном жмет сброс. Глубокая зимняя ночь. Ему снился длинный сон. Сам толком не в курсе какой. В ухе все еще нудно гудит. В горле встал колом ком.