У папочки есть пушка

Чёрная мерзость мешка на лице. Холод пистолета у виска. Нежные поцелуи в шею. Поцелуи Хва. Беги от меня. Беги, беги, беги, в слезах шепчет Хонджун, и Сонхва улыбается: нет, милый, нет, никогда. Два билета в один конец — прощай, Сеул, здравствуй, Америка. Город за городом, отель за отелем… Член Минги между бёдер, тогда, в первый раз. Хонджун кончает дважды, почти не касаясь себя. Минги. Безумное к нему влечение. Его громкий глуповатый смех, неумение сдерживаться. Во всём. Свидания. Цветы, игрушки из автоматов… Снова нежность Сонхва. Фальшивые документы. Сны. Плохие, хорошие, страшные, беспощадные сны о Минги. Хонджун скулит, весь взмокший, трётся о Сонхва, просыпается — и рыдает. И Сонхва, всё понимающий и принимающий Сонхва, снова шепчет это бессмысленное «всё будет хорошо» и снова обнимает. Всегда буду рядом. Не отпущу. Люблю тебя, всегда буду любить. Блинчики с клюквенным джемом и семь нажимов приторного сиропа в горький американо. Паранойя. Сонхва выходит в магазин с утра, не предупредив и, вернувшись, находит Хонджуна на полу, дрожащего всем телом, мокрого от пота, неспособного говорить. Милый… Всё хорошо. Милый, боже, прости меня, прости, пожалуйста, я больше никогда не уйду, я с тобой, с тобой, пожалуйста, Джунни… Это чёртово такси. Мешок. Хонджун кричит, пытаясь вырваться, и получает по затылку. Больно. Страшно. Хва — рядом. Крепко сжимает его бедро. Я здесь, Джун, тише… Хва всегда рядом — как обещал, обещает и успеет пообещать ещё. Хва… Хва, Сонхва, господи, я сейчас… Я сейчас кончу… Кончи, малыш, пусть станет хорошо… Снова первый раз. С Сонхва. Его поразительные, чуть раскосые чёрные глаза, его мягкие губы… Оргазм. Истерика. Потому что Минги. Что с тобой?.. Джунни, милый… Хва… Хва… Т-тебя… Убьют… Не убьют. Дай мне руку. И с тех пор — всегда. Вот так. За руку. Страшно. Больно. Их куда-то везут, Джун теряет сознание. Минги — его персональный тренер. «Ещё немного, хён, поднажми!» Минги идеально чувствует своё тело, показывая, как выполнять упражнения, а в постели не может рассчитать силу. В душе. Они много трахаются в душевой после тренировок. Трах. Секс. Любовь. Тренировки — формальность. Иллюзия приличия. Несколько раз Минги почти рвёт его, а Хонджун, задыхаясь, просит больше, ещё, пожалуйста, Минги, ещё… От Минги густо пахнет каким-то среднего сегмента одеколоном и Минги. Минги дёргает ногой, дожидаясь, пока заварится рамен, Хонджун пьёт клубничное молоко. Севен-элевен, третий час ночи. Никого. Минги накрывает его руку своей. Смотрит в этот свой рамен, улыбается, сжимая губы в ниточку. Ты чего, Минги-я?.. Я люблю тебя, хён. Всё внутри замирает. Хонджун улыбается тоже. Любишь?.. Угу. Очень сильно. Минги кидает в рамен сырный порошок и токпокки. Мешает. Сосредоточенно так, долго. Хонджун хочет положить голову ему на плечо, но в магазине — камеры. Я тоже люблю тебя, Минги. Люблю тебя, Минги… Люблю, люблю, люблю… Тёмная набережная, тёплые сильные руки. «Луна такая красивая…» Смех. Хонджун сам виноват. В том, что произошло, что сейчас происходит. Сонхва никогда этого не поймёт. Всё на свете поймёт, а вот этого не понимает. Сонхва гладит его по волосам, массирует скальп. Хонджун тихо мурчит. Хорошо… Милый мой… Любимый… Можно поцеловать тебя?.. Можно. И кажется, что всё позади — в такие моменты. Кажется, пока чувствуется тепло и влага губ, нежность рук, пока слышен стук родного сердца… Ничтожные секунды, минуты… Родной. Хонджун знает: он этого не заслужил. Не заслужил Сонхва. Ничем. Через полчаса — паника. Сонхва пытается помочь ему сосредоточиться на дыхании. Назови пять предметов. Потрогай четыре. Хонджун вжимается в него: Хва, мне плохо, плохо, плохо… Джун, тебе нужен врач. Хва, меня закроют в психушку, оставь меня, блять, в покое… Нет. Стой. Всхлип, другой… Никогда не оставляй. Никогда не оставлю. Хонджун засыпает маленькой ложкой, Сонхва тепло дышит ему в шею. Не заслужил. Сейчас ему двадцать пять, а Сонхва — двадцать шесть. С Минги Хонджуну двадцать один, и он счастлив. Ему очень всего этого не хватало — телесности, секса, «люблю тебя», держаться за руки в темноте… Минги до очаровательного ужасно флиртует. До синяков сжимает его бёдра. До рассвета гуляет с ним. Минги, Минги, Минги… Они не могут друг другом насытиться. Они не осторожны. Не были осторожны. Когда Хва узнаёт обо всём — действительно обо всём, до последней детали, он сразу предлагает сбежать. Горячие тела, переплетённые ноги, сердце к сердцу… Тихий шёпот. Хонджун говорит долго. Спокойно. Сонхва в шоке. Он какое-то время молчит: глаза закрыты, дыхание сбилось… Хонджун приобнимает его крепче, боясь, что сейчас он просто встанет и уйдёт. У Сонхва на это полное право, но он сам прижимается ближе: Джун, это не жизнь. Нам надо что-то делать. «Нам». «Нам» проникает под кожу. «Нам» оседает в лёгких. За «нам» хочется побороться, хотя — конечно же, — это бессмысленно. Я люблю тебя, Хва. Спасибо. Пока не за что, милый. Давай… Подумаем, что именно можно сделать. Хонджун приходит в себя на холодном полу. Руки связаны за спиной, затекли, голова гудит: его явно чем-то накачали. Тусклый верхний свет. Он теряет сознание ещё несколько раз, а в последний — подползает к так же лежащему на полу Сонхва. Все силы на это тратит. Конец. Если они здесь — это конец. Хонджун жмётся к Хва, что-то мычит, стонет, язык не слушается, всё снова погружается в пустоту… Может, было бы лучше, если бы закрыли в психушку. Джун представляет, как изображал бы совсем поехавшего, лишь бы остаться там подольше, в относительной безопасности. Изображал бы поехавшего… Как будто он уже не сходит с ума. Будто не видит угрозы в каждом прохожем, будто не переворачивает каждый номер каждого отеля, проверяя на наличие камер. Сонхва вымученно улыбается ему, вздыхает. Сонхва устал. Хва… Как ты это всё терпишь?.. Я не терплю. Я люблю тебя, Джунни. Джу-унни… Короткий поцелуй в шею. Давай полежим?.. Объятия, тяжёлое дыхание. Всё, кроме Хва — чужое. Чужая страна, язык, еда, чужие магазины, машины, люди… У Хонджуна неплохой английский, Сонхва проводит вечера с мятым уже словариком, учит новые выражения. «It’s my cup of tea!» — смеётся, гордый собой. Их голоса звучат иначе. Они носят другую одежду. Другие, чужие, имена. Как думаешь, Джунни, мы здесь… Навсегда? Я не знаю. Не знает. Денег ещё много, но страшно. Постоянно страшно. Нужно переезжать. Нельзя долго светиться на уличных камерах. Нельзя заводить знакомств. Нас найдут, блять, найдут, боже, Хва… Тише. Должен быть выход. Пожалуйста, успокойся. Ты точно меня вывезешь?.. Я. Тебя. Люблю. Хонджун чувствует: произошло что-то очень плохое. Когда Минги не отвечает в Какао и на звонки, когда не приходит, чтобы провести тренировку… Хонджун звонит в дверь. Шаги: Минги?.. Нет, я… Я тоже его ищу. Ты Джун, его парень? Да. «Его парень». Открывшего зовут Юнхо, он уже обратился в полицию. Минги никогда так не пропадает. Когда с тобой был, предупреждал… Мать его мне звонила, они всегда на связи, а тут… На улице начинается дождь. Конец августа. Джуна кроет тревогой до ноября. Они с Юнхо обмениваются контактами, но новостей нет. Совсем. Сложно сосредоточиться. На учёбе, просто на жизни. У Джуна есть догадка. Ужасная и бредовая, это просто не может быть правдой, не может, не может, не… Минги безумно не хватает. Его голоса. Объятий. Запаха. Поцелуев. Присутствия. Пожалуйста. Пожалуйста… Видео длится час двадцать минут. Камеры были повсюду. В душевой, в зале, в спальне, на кухне, везде, где Минги брал его. Камеры писали звук. Вот так, да, хорошо, Минги, да, хорошо… Хён… Джун… Блять… Хонджун не может пошевелиться. Смотрит, не отрываясь. На экране появляется заплаканное лицо Минги. Минги связан. Они бьют его. Превращают это лицо в кроваво-фиолетовое месиво. Выбивают зубы. Выламывают пальцы. Джуну больно дышать. Минги — тоже, ему ломают рёбра. Сначала Минги кричит, умоляя о помощи, потом — уже не может. Просто хрипит. Скулит. Плачет. Они не говорят ничего, ничего не объясняют. Минги сильный, он держится долго… Больше часа Хонджун смотрит на то, как его любимого человека, его Минги, превращают в кусок мяса. Приводят в чувство шокером и снова бьют. Срезают с него одежду, а потом, местами, кожу. Режут неглубоко, но крови очень много. Люди отца. Люди отца пытают Минги, потому что Минги любил Джуна. Потому что имел его здесь, в арендованном отцом доме. Потому что Джун забыл об осторожности. Кто-то из них — а может, сам отец, он никогда не боялся марать руки, — наконец, приставляет ко лбу Минги пистолет. Выстрел. Экран гаснет. Седьмое ноября. Поздний вечер. У Хонджуна день рождения. Прости… Прости, прости меня… Ш-ш-ш, Джунни… Хва, больно? Тебе больно? Тише. Хва, мы умрём. Мы умрём, умрём, умрём… Тёмное помещение, пахнет железом и холодом. Руки, кажется, сейчас отвалятся. Сонхва пытается улыбнуться. Любимый… Такси. Они берут такси, потому что опаздывают на самолёт. Проспали. Бывает, всё хорошо… Сонхва целует его в лоб, приобнимает… Вызывает чёртово такси, и Джун не успевает подумать о том, чем это может закончиться, ему хочется покинуть город, он неосторожен, блять, неосторожен, не… Они должны полететь в Джексонвилль. Сейчас — в Сиэтле. Далеко и дорого, но Сонхва лишь кивает. А потом такси. Потом чёрный мешок. Темнота. Давай вспомним что-нибудь хорошее?.. Сонхва пытается придвинуться поближе. Любимый, тише… Хонджун задыхается. Что-нибудь хорошее. Сонхва, Сонхва, Сонхва… «Меня зовут Сонхва». Мягкий полумрак бара, Уён, от скуки практикующий трюки с джиггером. Хва… А я — Хонджун. Часто вижу тебя здесь, Хонджун. Мягкая улыбка — извечная мягкая улыбка Хва. Хонджуну скоро двадцать четыре, он работает в банке отца — потому что иначе, уверен, умрёт, — и надеется когда-нибудь всё забыть. Алкоголь, много алкоголя. Утром — таблетки, днём — цветное полотно кода, вечером — алкоголь. Да, я… Иногда напиваюсь. Тихий смех. Хва смотрит на Хонджуна, Хонджун — на тающий лёд в своём бокале. А ты здесь что делаешь? В основном встречаюсь с клиентами. Ты… Секс-работник? Громкий гогот Уёна. Красивый. Какой же Сонхва красивый. Прости… Прости, я пьян, это было очень невежливо… Не бери в голову. Нет, не «секс-работник». Я дизайнер. Усмешка. Врёшь. Хва достаёт планшет: серьёзно. Хочешь, покажу?.. Хочешь… Хочешь… Хочешь… Мягкие же волосы, горячий влажный рот, ласковые, блуждающие по бёдрам и ягодицам, руки… Доносящаяся откуда-то снаружи заедающая в голове попсовая песня. Сонхва сосёт ему в подсобке три недели спустя. Жарко, страшно, просто ахуенно… Первый раз. Вот он — их первый раз. Первое «Джунни». Первое «что с тобой?..» Первое «дай мне руку». Уён шлёт им воздушные поцелуи и хмурится, подмечая, что Джун плакал. Сходи умойся, код от толчка тройка и три нуля. Помню. Холодная вода и стук сердца в ушах. Влечение. Тебе надо завязывать с выпивкой. Знаю. А дальше… Дальше, дальше… Отель в командировке. Они заселяются в разные дни в разные номера, чтобы отвести все подозрения, и Сонхва приходит ночью, обнимает, целует, трахает, любит… Тот самый разговор о Минги. Нежность. Снова слёзы. Они ходят на обзорные экскурсии по музеям и смотрят друг на друга в небольшой толпе. Берут билеты на ночной поезд в Пусан — рядом, — и просто молча держатся за руки. И Хонджуну больно, невероятно больно и очень, очень хорошо. А Сонхва улыбается и, кажется, прекрасно понимает, что любить Хонджуна равно поставить свою жизнь под угрозу, но, снова встречаясь с ним в баре — где нет камер, нет людей отца, нет времени и смерти, мягко сжимает его руку. С тобой. «Джунни». Люблю тебя. Сонхва — сумасшедший. Давай сбежим. Желтая папка: в подсобке ждут фальшивые паспорта и билеты на новые имена, Уён снова шлёт воздушные поцелуи. Хва, откуда ты знаешь его?.. Его все знают. Уён смеётся: да-да, дорогуша, меня знают все. Уёна защищает очень влиятельный человек, Уён может ни о чём не волноваться. У Хонджуна снова колотится сердце. Спасибо. Уён снова смеётся: да не за что… Сонхва кивает на прощание. Послезавтра начнётся новая жизнь. Нет. Нет, пожалуйста, хватит, пожалуйста… Минги. Сонхва. Они бьют Сонхва. Они бьют Минги. Хонджун кричит, сидя напротив, прикованный к стулу. Кричит, лёжа на полу у себя дома — в доме, арендованном отцом. Не может кричать, когда Сонхва прижимает его к себе, даже не думает о том, что захочется закричать, когда Минги, глуповато ухмыляясь, спускается поцелуями ниже и ниже… Пожалуйста, я, блять, не понимаю, за что его, хватит, сука, не смейте, ему больно, ему больно, блять… Я люблю тебя, хён. Я люблю тебя, Джунни. Люблю, люблю, люблю… Хва тоже не может не кричать, но ещё он, пока может, смеётся. Люблю, люблю, люблю… Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, пожалуйста, заткнись… Это худший кошмар наяву. Чёрный мешок, поцелуи в шею, шутка про секс-работу, сырный рамен, красивая луна, домашний спортзал, час и двадцать минут, Америка, панические атаки, ты мне не поможешь, мне постоянно плохо, мне плохо, плохо, плохо, а теперь плохо тебе и я, блять, сидя в двух метрах от тебя абсолютно ничего не могу сделать. Они ломают Сонхва несколько рёбер. Ломают нос. Пальцы. Хонджун трясётся в истерике — в самой, наверное, сильной за последние четыре года истерике. Они молчат. Их лица ничего не выражают. Папа, пожалуйста… Я знаю, ты здесь, пожалуйста… Много крови. Сонхва хрипит, как когда-то Минги, у Хонджуна кончаются слёзы и голос. Пожалуйста. Хонджун знает, не думает, знает: всё потому что он похож на мать. Потому что в нём нет тяги к насилию. Потому что он не так ходит, не так разговаривает, не так и не с теми людьми занимается сексом. Целуется. Держится за руки. Любит. Он знал, знал же, сука, что всё будет так. И Хва знал. Хва не виноват… Хва просто сумасшедший и любил его. Любит. Любит. Любит… Это всё вина Джуна. П-пожалуйста, хватит, пожалуйста… Шепчет — голос сорван. У Сонхва — тоже. Сонхва полосуют ножом. Приводят в чувство шокером. Продолжают уродовать его лицо. Пожалуйста, пожалуйста, папа… Голос отца — металл без единой эмоции. Сейчас я дам тебе пистолет. Ты застрелишь его. Нет, нет, нет… Ты застрелишь его, или они продолжат. Застрелишь и будешь жить. Нет… Сонхва, как может, улыбается, — Сонхва всё ещё Сонхва, любимый, тёплый, живой… Хва. Хва кивает. Хонджун мелко трясёт головой: нет, нет, нет; они срезают с плеча Хва пласт кожи, он снова отключается, снова шокер, снова… Кто-то подходит сзади. Расщёлкивает наручники. Хонджун валится на пол. Свободен. Ему дают прийти в себя настолько, насколько это возможно. Он снова чувствует свои руки. Тишина. Только их с Сонхва тяжёлое дыхание. Холодное верхнее освещение. Абсолютная пустота в голове. Сейчас я дам тебе пистолет. Ты застрелишь его, или мы продолжим. Отец выходит на свет. Чужое, абсолютно пустое лицо, стёкла очков. Одна пуля. Выстрелишь в меня или в моих людей — мы продолжим. Пистолет холодит руки, Сонхва, весь в крови, кивает снова, Хонджун, прикусив губу, направляет пистолет на него, целясь в голову, и вдруг всё понимает. Понимает, что значит этот последний кивок, и руки окончательно перестают дрожать. Ему вдруг становится очень легко и спокойно. Так же, как когда-то на набережной после севен-элевен. Хонджун плохо стреляет, так и не научился в шестнадцать, когда пытались учить, но то, что он собирается сделать, особых навыков, кажется, не требует. Прежде чем кто-то из них успевает что-то сделать, Хонджун приставляет дуло к своему горлу. Прежде, чем нажать на курок, он видит в глазах отца искреннее удивление. Может быть, даже страх. И в эту секунду — отец, его люди, Сонхва, полутьма, холод, пистолет, Минги, смерть, любовь, «всегда буду рядом», — в эту секунду его жизнь впервые за очень долгое время принадлежит только ему. Выкуси, папочка. Это невероятное чувство.