easy

— Лонг-айленд, — высокий стакан подлетает к нему так быстро, что Хёнджин еле успевает перехватить, недовольно зыркая в сторону бармена. Тот, впрочем, уже не смотрит в его сторону: суетится с новым заказом, повернувшись спиной к стойке, напевает что-то под нос и звонко смеется обрывку шутки, которую умудрился уловить в мешанине из режущей слух музыки и оживлённых голосов. Хёнджин сверлит взглядом затянутую в простую белую майку спину пару секунд и, не дождавшись реакции, переключает внимание на посетителей. Бар набит под завязку, ещё пара визитёров — и точно придётся ходить по головам. Люди толпятся у стойки в ожидании напитков; люди стайками сидят вокруг редких столиков, обсуждая последнюю серию сериала, который Хёнджин не смотрел, перемывают косточки какой-то, видимо уже бывшей, общей подружке, неумело флиртуют в попытке склеить ту самую недоступную, неземной красоты, девушку, шепчут друг другу на ухо пошлости, от которых вянут уши; люди теснятся у сцены, двигаясь единым организмом под хриплый голос местной певички, которая явно под градусом и не попадает по нотам, но всем откровенно плевать. Люди всюду. Хёнджин, впрочем, называет мешанину из разнокалиберных тел иначе: разглядывает танцующие фигуры, морщит нос, когда улыбающийся ему смазливый паренек опрокидывает в себя три шота текилы подряд и задумчиво делает глоток своего коктейля под несколько заинтересованных взглядов. Шведский стол, ей-богу. Спёртый воздух пропитывают запахи алкоголя, возбуждения и пота: он брезгливо кривит лицо, цедя напиток мелкими глотками сквозь сжатые зубы. Безвкусный. Приторный. Не пьянящий ни на йоту. Зато отлично создаёт видимость и помогает влиться в многоликую толпу, хотя окружающим, наверное, не будет дела, притащи он сюда свежепойманного кролика и сожри его живьём прямо здесь, за барной стойкой. Кого-то тошнит в туалете. Отвратительно. Кто-то порезался на кухне. Слишком выдержанно (навскидку поранившемуся лет пятьдесят, да и ранняя стадия рака пахнет совсем не аппетитно) и с каким-то застарелым послевкусием. Хёнджин не любитель горечи, но даже от такой малости рот наполняется слюной и он гулко сглатывает. Он слишком устал и слишком голоден. — Лонг-айленд, — мягкий голос стопорит желание утащить ближайшую улыбающуюся ему мордашку в переулок за баром и выпить до дна, не обращая внимания ни на вкус, ни на случайных прохожих. Он заторможенно моргает. — Я не заказывал. — За счёт заведения, — в голосе слышится яркая улыбка и Хёнджин невольно поднимает взгляд на бармена, который подвигает стакан чуть ближе, — побудешь здесь чуть дольше — сделаешь нам выручку за все выходные, я раз пять точно слышал звонки друзьям с, как там было, — он задумчиво смотрит вверх, постукивая себя по подбородку, — "живо тащи свою задницу, тут нереальный красавчик в умопомрачительно узких штанах". Хёнджин хмыкает, когда бармен перегибается через стойку, цепко оглядывая с ног до головы. — Соответствует действительности? Парень шумно сглатывает. Движение кадыка почти завораживает, правда, не так сильно, как бьющийся под тонкой кожей пульс: жилка так хорошо просматривается, что можно хоть сейчас распороть клыками. — Явное преуменьшение, — бармен играет бровями, задержавшись взглядом на вырезе свободной рубашки, в котором болтается ярко-красная подвеска, — но, знаешь, тематическая вечеринка на следующей неделе. — Мне уйти? — Пожалуйста, нет, — глаза напротив распахиваются в отчаянной мольбе, — Я столько чаевых даже на Рождество не получал. Ну и записок тоже, — он морщит нос, доставая из-за пазухи кучу салфеток с наборами цифр и шлёпая их на стол рядом с коктейлем, — неважно. — Очаровательно, — Хёнджин щурится, едва удостоив взглядом толстую пачку из имён и номеров. — Так останешься? На самом деле, он собирался уходить. Найти место потише. Поукромнее. Там, где компании друзей куда пьянее, и пропажу одного точно не заметят, пока не станет слишком поздно. — А что мне за это будет? — он склоняет голову набок и обхватывает губами трубочку. Мягко. Нежно. Ласково. — Что угодно. То есть, в рамках разумного, — бармен раздражённо отмахивается от прилетевшего с другого конца стойки заказа и выпаливает скороговоркой, не оставляя себе времени на подумать, — Моя смена заканчивается через пару часов. Если ты подождешь хотя бы до этого момента- — Даже не знаю. Вдруг меня кто-то уведет? — он капризно поджимает губы, слизывая капли, оставшиеся на трубочке. То, как паренек надувается, придает ему сходства с грызуном. Мило. — Не думаю, умопомрачительно загадочный и недоступный господин, — страдальчески закатив глаза, бармен возвращается к работе, но прежде умудряется коротко погладить кончиками пальцев худую, раскрытую — когда только успел? — ладонь, — Я Джисон, кстати. — Джин, — он не уверен, расслышал ли Джисон, но присматривается к бармену внимательнее. Изучающе. То, как он беззаботно мычит что-то под нос, смешивая напитки. То, как стремительно носится между посетителями, попутно отвечая на вопросы и незаметно кидая исписанные салфетки в мусор. То, как широко улыбается в ответ на пьяные комплименты. В разгар ночи перед Хёнджином ставят новый стакан: тот делает глоток машинально и тихо смеётся, улавливая ответную улыбку с толикой хитрецы. Джин. Хёнджин смакует напиток, пока установленное время не истекает, пристально наблюдая за суетливым барменом. Ему страшно интересно, какой Джисон на вкус. Рассеянность Джисона, как и заказанный Хёнджином алкоголь, оказываются не более, чем видимостью: смена заканчивается строго в оговорённый срок. И пяти минут не проходит, как он оказывается рядом с Хёнджином, но уже по другую сторону стойки, нетерпеливо притоптывая ногой, пока тот лениво стекает со стула и медленно потягивается, разминая затёкшие суставы. Ему кажется, Джисон сожрёт его взглядом быстрее, чем Хенджин доберётся до бьющейся на шее жилки. Это будет просто. До квартиры Джисона — пара кварталов. Он, несмотря на очевидно тяжёлую смену, энергично жестикулирует, рассказывая о себе взахлёб, выдавая абсолютно всё, от знака зодиака до специальности, на которую поступил, пальцами постоянно задевая его ладонь. Вопросов "заглянешь на рамён?" не звучит: Джисон цепко обхватывает тёплыми пальцами запястье и тянет за собой. Мягко и уверенно, поглаживая тонкую кожу, замолкая лишь у самой двери. Так легко. Даже жаль. — Зайдёшь? — переступив порог, Джисон оборачивается на Хёнджина, — Я приглашаю. В квартире тесновато, но уютно: он оглядывает убранство мельком, не обращая особого внимания, увлеченный пульсацией крови в чужих венах и слабым запахом цитруса, не слишком приторного, не очень сладкого, без тошнотворного привкуса горечи. Идеального. — Я тут давно не убирался, уж извини. Хёнджину плевать, но Джисон продолжает сокрушаться из-за бардака и говорит так много, что иного выхода, кроме как заткнуть болтливый рот собственным, без лишних церемоний протолкнув язык между зубами, не остаётся. Джисон неразборчиво мычит в поцелуй, избавляясь от куртки, неловко, жадно отвечает, сбивчиво целуя, но дальше зайти не позволяет. Раздражает настолько, что Хёнджин невольно распарывает клыками губу и утробно урчит, собирая языком выступившие капли. Этого мало. Мало. Мало. — Постой, — голос дрожит, но в нём ни намека на страх: нетерпение и нечто, похожее на веселье, — Подожди. Горячая ладонь упирается в грудь, отталкивая резко и сильно, заставляя оторваться. Хёнджин не понимает. Не хочет ждать. Он и так делал это достаточно долго, чтобы получить своё без того, чтобы какой-то мальчишка останавливал его так бесцеремонно: Хенджин рычит, пока Джисон ловит ртом воздух, пытаясь отдышаться, не пойми зачем перевести дух. — Немного терпения, Джинни, — не обращая внимания ни на жадный блеск глаз, ни на выступающие на губе капли крови, Джисон тянется к запястью, чтобы расстегнуть увесистый браслет, — Нужно подготовиться. Металл тяжело бряцает. Квартиру наполняет резкий запах цитрусов, такой сочный, что голова кругом. У Джисона в глазах загораются звёзды. Хёнджин приходит в себя. Это было слишком просто. — Нет, — с губ срывается быстрее, чем Хёнджин успевает отшатнуться от требовательного поцелуя, еле выворачивается. Всё ещё мало, всё ещё хочется, в голове всё ещё пульсирующее алое марево, через которое жалким писком прорывается тревожная мысль, такая простая, но так сложновыполнимая. Ему надо уйти. Немедленно. Пока ещё может. Хёнджина шатает и трясёт, он пятится в сторону — кажется — входной двери, пока запах становится всё гуще, захватывая в тиски. Стоило догадаться раньше. Стоило остановиться на самом первом прикосновении будто невзначай. — Ну же, Джинни, — Джисон с интересом наблюдает за тем, как Хёнджин дёргает ручку запертой двери, — Помоги мне. А я помогу тебе. Ты же хочешь. Это опасно. Такие, как Джисон — опасны. Ему следовало держаться подальше. Не соблазняться легкой добычей, добровольно идущей в руки. — Нет. Хёнджин не сводит взгляда с удаляющейся спины. Та скрывается на кухне: он лишь тогда поворачивается к неподдающейся двери в попытке повернуть один из замков, пока собственное тело не отказалось слушаться. Пока он не растворился в этом запахе, в тягучем звуке голоса, во вкусе крови, оставшемся на языке, пока не очаровался настолько, чтобы дать Джисону всё, о чём он попросит. — Это было слишком просто, да? — чёрт, чёрт, чёрт. Хёнджин приваливается лбом к двери, неосторожно вдыхая: тонет в усилившемся запахе мгновенно, беспомощно барахтается, пытаясь выползти. Ошибка за ошибкой. Глубокий вдох. Медленный выдох. Острый нюх улавливает новые, металлические нотки, будоражащие и без того сильный голод. Осторожный поворот головы. Хёнджин замирает как олень в свете фар, не в силах сдвинуться с места. Потому что Джисон безмятежно улыбается, обводя его ласковым взглядом. Потому что впивается зубами в истерзанную губу глубже, расширяя след укуса. Потому что тонкие пальцы крепко обхватывают кухонный нож, а лезвие нежно, почти любовно оглаживает предплечье. — Не смей, — Хёнджин шевелит губами, не узнавая в еле различимом хрипе собственный голос. Джисон обиженно ломает брови домиком. — Но тебе же хочется, — безобидный наклон головы, а в голосе, как змеи в высокой траве, прячется почти незаметная издёвка, — Разве нет, Джинни? Сил на то, чтобы озвучить очередное отчаянное "нет" не находится: Хёнджин молча мотает головой, заворожённо наблюдая за тем, как нож ведёт по коже, дразняще надавливая. Нельзя. Нельзя. Ни в коем случае нельзя. Попробует раз, всерьёз, один небольшой глоток — и остановиться будет невозможно, пока его не поглотит полностью. Хёнджин понимает это слишком хорошо. Джисон, к сожалению, тоже. — Ну же, — не настаивает — уговаривает, мягко обволакивая звуком голоса и чёртовым запахом, который хочется вдыхать и вдыхать, пока не задохнётся, — Я дам то, что нужно тебе, а ты, — он еле слышно шипит, когда лезвие пробирается под кожу, распарывая запястье, — ах. Дашь то, что нужно мне. — Так нельзя, — Хёнджин облизывает губы, во все глаза смотрит на то, как свежий, длинный порез наливается алым, как оно переливается через края, заливает медовое, стекает по коже, набухшими каплями собирается внизу, грозясь вот-вот упасть на пол, и он, на самом деле, не должен, но это такое ужасное расточительство. И трижды клятый Джисон прав. Ему очень хочется. До зудящих клыков, до фантомного вкуса на языке, до подкашивающихся коленей хочется осушить, оставив после лишь пустую оболочку с призраком смеха в невидящем взгляде. И даже тогда будет мало. — Совсем несложно, Джинни, верно? — ласковую улыбку можно почувствовать кожей: пальцы мягко вплетаются в волосы, медленно гладят припавшего к ране Хёнджина, жадно слизывающего алое, терпкое, солёное, с привкусом цитрусов, голодно накрывающего губами порез под довольное мурлыканье. Сдался, унизительно быстро, отдав себя на растерзание бархатистого голоса и нежных рук, — Бери. Он не думает, что скоро это превратится в требовательное, твёрдое "дай". Не думает, что даст не раздумывая, всё отдаст, и даже больше. Вкус крови разливается во рту, раскрываясь затейливым букетом с цитрусовыми нотами, и ему, на самом деле, нужно больше. С трудом оторваться от медленно затягивающейся раны. Толкнуть Джисона в дверной проём. Оттеснить к кухонному столу, скалясь в ответ на сияющий мёртвыми огнями взгляд. Стянуть перепачканную кровью майку, примеряясь к шее. Погрузить клыки в охотно расходящуюся под ними кожу под громкий вздох: Хёнджин весь вибрирует, насыщая усиливающийся голод, чувство неправильности тонет в ярко-красном, цвета пелены перед глазами. Он кусает и пьёт, пробует на вкус шею, плечи, спускается к ключицам, царапает грудь, оставляет кровоточащие метки всюду, куда дотягивается, под шумное дыхание и жар прикосновений. Джисон не тёплый — горячий и податливый, как расплавленный воск, и ни на секунду не даёт забыть о плате за щедрость: жмётся всем телом, но движения рук, раздирающих свободную блузу, уверенные и твёрдые. Он отрывается лишь на мгновение, опирается руками о столешницу, помогая себе запрыгнуть — и медленно опускается на поверхность всем телом, дразняще глядя из-под полуприкрытых век.  Это даже смешно.  Когда Хёнджин в последний раз ел на кухне за столом?  Первоначальный голод отпускает не сразу, он кусает несдержанно и глубоко, слизывает драгоценные капли, стекающие по гладкой коже, почти заботливо мажет губами рядом со следами, прежде чем впиться снова, углубляя и раздвигая. В голове проясняется только когда он склоняется к животу, оставив сильный, до короткого вскрика, укус у выпирающих тазовых косточек и сталкиваясь взглядами с Джисоном, внимательным, пристальным.  Выжидающим.  Таким же голодным. Только вот этот голод — иного толка, и туман в голове рассеялся в достаточной мере, чтобы осознать в полной мере. Джисон нетерпеливо ёрзает, то подставляясь под острые зубы, то отстраняясь, мешая насытиться. Хёнджина накрывает облаком тяжёлого, придавливающего к земле запаха, стоит принять вызов и медленно пройтись языком по кромке белья, собирая выступившую из укусов кровь, и выпрямиться, чтобы хорошенько рассмотреть.  Ему слишком идёт. Хёнджин, в какой-то степени, художник: алые мазки щедро расцвечивают всё тело, превращая Джисона в причудливое полотно, хотя он и без стороннего вмешательства — произведение искусства. Слишком громкое, слишком тактильное, слишком терпеливое, и, хотя бы на сегодня — слишком его. Целиком и полностью, распростёртое на широком кухонном столе, с растрепавшимися кудрями, с разгорающимися в глазах огнями и сбившимся дыханием.   — Моя очередь, Джинни, — протянув руку, Джисон с нажимом ведёт горячей ладонью по животу, задевая ногтями кожу, — Я так проголодался.  Подцепив пальцем ремень, он резко, с силой дёргает на себя и довольно выдыхает, когда Хёнджин подчиняется. Сдаётся. Послушно раздевает Джисона, не упуская шанса помедлить. Накрывает ладонями разведённые бёдра, впиваясь ногтями в кожу до кровавых потёков и невольно облизывается, чувствуя свежую кровь. Ведёт вверх, размазывая алое, вкусное, только вот аромат крови перекрывается возбуждением, таким же нестерпимо-алым, ярким, притягательным. Сладким, как наркотик.  — Так просто, правда? — Джисон улыбается, извиваясь под его руками, ловко расстёгивает пряжку ремня и скользит ниже, нажимая под жалобный стон, — А ты боялся, — он довольно мычит, проскальзывая языком в накрывающий его жадный рот, целует беспорядочно, рвано, не давая ни отстраниться, ни вдохнуть, пальцами притягивает за волосы, нажимает на затылок, издаёт короткий, едва слышный за стонами смешок, когда Хёнджин разгрызает губу и почти мурлычет, чувствуя желанный вкус крови на языке.  Ему кажется, он подсел. Ему не кажется. Вкус крови бьёт по мозгам похлеще ЛСД, как и сам Джисон. В его ненавязчивых жестах, в звуках, слетающих с раскусанных в мясо губ, в требовательно подталкивающих ближе, вжимающих в себя движениях есть что-то, что неизменно оставляет после себя опустошающий разум голод и нужду в большем. Ещё сильнее. Ещё ближе. Ещё, ещё, ещё, ещё. Хёнджин обводит пальцами кровоточащие губы, скользя в полураскрытый рот, околдованно наблюдая за тем, как те погружаются глубже и резко втягивает воздух, когда зубы быстро и цепко, со вкусом, смыкаются на фалангах: алые следы опоясывают тонкими кольцами. Красиво до безумия.  Безумно до прекрасного.  Хёнджин тонет, безоговорочно позволяя Джисону тянуть себя на дно. Не отрывает взгляда от сияющих глаз, жадно ловит каждый вскрик, когда окольцованные пальцы проскальзывают внутрь, нетерпеливо растягивая под нуждающиеся вздохи и недовольные всхлипы. Джисон ёрзает по поверхности, виляя бёдрами, пытаясь насадиться на пальцы и возмущённо вскрикивает, стоит свободной ладони крепко надавить чуть ниже талии, пригвождая его к столу. Прижимаясь почти вплотную, когда тот обвивает ноги вокруг него и — Хёнджин прикусывает губу, давя позорно громкий стон — толкает ближе, вминая в себя.   — Ну же, Джинни, — он пытается улыбнуться и у него почти получается, пока пальцы не толкаются под другим, правильным, углом, — Я готов. Дай.  О.  Вот и оно.  Хёнджин замедляется, неспешно вынимает пальцы — старается не думать о том, как легко они вошли — и насмешливо (боже, он надеется, что насмешливо, хотя кого пытается обмануть: голодно и жадно) смотрит сверху вниз, выпрямляясь во весь рост. Хватает крепко, до синяков на медовой коже, сдвигая ближе к краю, качнув бёдрами, проезжается по промежности, возбуждённый почти до боли, и останавливается.  Бросает надменный взгляд.  Изгибает бровь. Почти с издёвкой.    — Возьми. Это же так просто, верно, Сон-и? Возмущённый стон превращается в рычание. По радужке медленно расползается чернота, на самом дне — всё ещё звёзды, приближающиеся, грозящиеся ослепить, сжечь дотла. И запах цитрусов лишь усиливается, и в голосе такая тягучая сладость, что хочется подчиниться и отдать всё до последнего вздоха. Джисон приподнимается, садясь, захватывает его в тиски, обволакивает тяжёлым, рваным дыханием, обжигает прикосновениями: Хёнджин непроизвольно толкается в обхватившие член пальцы и почти скулит, когда тот направляет его в себя. Слишком, чересчур медленно.  — Не время, — Джисон сильно кусает его за губу, оттягивая на себя, — играть, — удовлетворённо выдыхает, чувствуя его внутри, и отпускает, перекладывая ладони Хёнджина с поясницы ниже, — в занозу в заднице. Дай. Скрещивает ноги на ягодицах и толкает на себя, вынуждая войти до конца, всё ещё — глаза в глаза, гипнотизируя взглядом, растаптывая в прах абсолютно все остатки “так нельзя” и “это неправильно”, кружащие в голове. Хёнджин не выдерживает первым: отводит взгляд и припадает к открытой шее, вонзаясь клыками в знакомое, тёплое, солёное от пота и крови. Движется резко, глубоко, за ягодицы прижимая к себе, зализывает следы укусов лишь для того, чтобы укусить снова, в абсолютном восторге от того, что такое точно будет заживать неприлично долго. Даже на Джисоне. Даже сейчас. Каша из мыслей рассасывается в ничто, сменяясь пустотой и лёгкостью и, кажется, у Хёнджина кружится голова, а колени подкашиваются от того, как в нём тесно и горячо; от звуков, срывающихся с губ, когда он выходит почти полностью и толкается под другим углом; от впивающихся в спину ногтей, расчерчивающих кожу кровавыми дорожками; от того, что Джисон — везде, повсюду, и продолжает захватывать его целиком и полностью, тело и душу; от того, что раскрывается до предела и вынуждает раскрываться в ответ. Пальцы хватаются за волосы, собирая в горсть и отрывая от тонкой шеи, заставляя откинуть голову назад и взглянуть в глаза, яркие, сияющие, неизменно притягивающие к себе, как мотылька к открытому огню.   — Смотри на меня, Джинни, — ему, на самом деле, и просить не нужно, потому что Хёнджин смотрит, прижавшись лбом к лбу, сбивается с и без того рваного темпа, толкается беспорядочно, всё также глубоко, всё ближе к грани, — Будь моим. Моим.  Он чувствует, как слабеет. Джисон — чёртова чёрная дыра, высасывающая силы и волю без остатка.  Моим.  Перед глазами пляшут чёрные точки, но лицо Джисона с горящим, сытым взглядом, чётко различимо даже в их хаотичном танце.  Моим.  Джисон почти беспомощно ломает брови и сжимается вокруг Хёнджина, вдавливая в себя со сладким, протяжным стоном, в котором слышится его имя, и этого достаточно, чтобы тот замер, изливаясь внутрь, не отрывая взгляда. Развалился на куски, оставив после себя лишь тяжёлую, обессилевшую оболочку. — Ты тяжёлый. До Хёнджина не сразу доходят слова. Не сразу доходит, что это слова: он обрушивается на стол, приминая собой Джисона и тяжело дышит в попытке восстановиться. Чувствует, как в нём снова просыпается голод. — А ты невыносимый, — он слабо улыбается, не пытаясь сдвинуться ни на миллиметр: прячет лицо в изгибе плеча, медленно слизывая набухающие на медленно заживающем укусе капли крови под усиливающееся ворчание. Мило. Если не знать, что из себя представляет Джисон. Хёнджин отлипает от него лишь несколько минут спустя, медленно, на пробу, поднимаясь на подрагивающих руках. Тот будто и не слышал. — Красивое, — он играется пальцами с тонкой цепочкой, обрамляющей шею. На конце медленно раскачивается рубиновое сердце: Джисон поддевает его пальцами, заглядывая в глаза, — Подаришь на память? Хёнджин неопределённо хмыкает: уходя, всё же оставляет кулон на тумбочке в тесной прихожей. Не жалко. К тому же, они вряд ли встретятся вновь, ему вполне хватило одного раза, чтобы обходить Джисона за несколько метров. Он обнаруживает себя в том же баре на следующий же вечер: толпа всё ещё непроходимая и шумная до головной боли, запахи всё так же вызывают желание достать прищепку и зажать ей нос, чтобы не дышать, перекрыть хотя бы этот канал. Огни всё такие же яркие. Закованная в тяжёлый браслет рука придвигает к нему стакан. — Комплемент от бармена, — Джисон хитро щурится в ответ на пристальный взгляд, невзначай тянется пальцами к воротнику тёмной водолазки, оттягивая достаточно, чтобы Хёнджин увидел алеющие отметины. Серебристая цепочка змеится поверх, заканчиваясь ярко-алым сердцем, которое Джисон то и дело теребит беспокойными пальцами, не отходя от Хёнджина, пока тот не делает медленный глоток и не дёргает уголком рта, тщетно пытаясь скрыть улыбку. Джин.